ГОНЗО-РАССЛЕДОВАНИЕ: МОЛЕБНЫ КРУГЛЫМ БОГАМ
С недавних времён я начала изучать итальянский язык. Чтобы практиковать письменную часть и писать небольшие сочинения // любовные письма на итальянском языке, я решила купить отдельную тетрадь. Естественно, с милыми котятами. Город пульсирует, как сердце, набитое неоном и асфальтом. Однако ни подходящей тетради, ни милых котят я не увидела — только стеллажи нескончаемого абсурда. Смотря на пейзажи дождей, достопримечательности Санкт-Петербурга, надписи «Oooh, my papaya!» и анекдоты про ежей, я думала о том, что за каждой тетрадью скрывается её владелец. Иду по его венам, сжимая в руках блокнот, который пахнет потом и чернилами. Кто он? Как его зовут? Что он записывает в свою тетрадь? Ведь найти ту самую — это тяжёлая задача. Я здесь, чтобы найти этих людей, этих безумцев, которые пишут, будто из них вытекает жизнь, и их слова — это цветы, что пробиваются сквозь трещины в бетоне. Здесь должно соответствовать всё: и обложка, и объём страниц, и цвет клеток. Можно ли определить человека по тетради, в которой он пишет?
Я мчусь на ржавом Харлее через рассвет в логово Лазаря Крэйна, где он, с лицом, выточенным из мрамора под кислотным дождём, колдует над виниловым проигрывателем, будто вырезает душу из звука. Тетрадь валяется среди разбитых бутылок виски и томов Ницше, исписанная рунами джазовых риффов и криками о конце эпохи, пока кофейные потёки превращают её в карту к звёздам, где разум сражается с безумием. «Слышишь, как джаз шепчет мне тайны?» — кричит он, глаза горят, пока я, задыхаясь, падаю на диван. Я тут лишний, говорят, перед делом нужно прижать хорошенькую японочку, чтобы вожделение не помешало осуществлению дела. Они напоминают мне о японских розах и оранжереях, в одной из которых наш старый знакомый рисовал испорченной краской испорченные картины.
Я вваливаюсь дальше, спотыкаясь о корни, что торчат из земли, как вены. Воздух тяжёлый, пропитан запахом раздавленных лепестков, сырости и чего-то едкого — то ли джин, то ли безумие, что сочится из стен. Джон-Джонни-Алекс, этот венценосный орхидеями трикстер, стоит в центре своей стеклянной крепости, с флейтой в одной руке и баллончиком краски в другой. Он подмигивает, и его улыбка — это целый карнавал зубов, слишком много, чтобы сосчитать. «Это мой сад грез, хочешь войти?» Тетрадь лежит на мху, полная строк, а мои планы на тур по садам сливаются с его видениями, пока я бегу, обнимая цветущий воздух. «Псс, — шепчет он мне, — эти джанки уже забыли о манерах» — он кивает в сторону надпиленной крыши соседнего дома. Пара ребят трясётся то ли в трансе, то ли в припадке удовольствия. Один из них держит в руках тетрадку и наперебой верещит написанные в ней строчки. «Джонни, что он произносит?» — шепчу, горло пересыхает как руки престарелой покойницы — «Это молебны круглым объектам» — ребята играют в бильярд, улицы принадлежат бильярду.
Соседская крыша скрипит под тяжестью бильярдистов, что орут свои мантры, и я чувствую, как этот сад начинает затягивать меня в свои корни. Я сжимаю тетрадь Джон-Джонни и пробираюсь через заросли, уворачиваясь от низких ветвей, с которых капает роса, холодная, как пот на лбу умирающего. Врываюсь на их крышу, доламывая плечом надломанные балки. Один из парней замечает меня: «Читай, братан, — говорит, голос низкий, почти заглушённый воем флейты. — Но не теряйся. Слова кусаются». Я открываю обложку, и чернила бьют, как лихорадочный сон. Фразы вьются, как лианы, наполовину стихи, наполовину бред, нацарапанные рукой, которая могла бы принадлежать пророку или психу. «Луна — бильярдный шар, катится по зелёному сукну Бога», — гласит одна строка. Я поднимаю глаза: Джонни уже вернулся к своим граффити, разбрызгивая неоновые лилии по стеклу оранжереи. Бубенист, тощий пацан с глазами, как треснувшие шарики, не пропускает ни ноты, хотя сломанная крыша нашего дома скрипит под тяжестью орущих бильярдистов.
Я вываливаюсь на улицу, где бильярдные парни всё ещё в деле, их кии стучат, как метроном какого-то дикого транса. Воздух живой, гудит от шёпота других голосов, других тетрадей. Мне нужно больше. Мне нужны люди, которые истекают этими словами. На улице бильярдные парни всё ещё в деле. Один, с лицом, будто вырезанным из старой шины, размахивает своей тетрадкой, выкрикивая строки, от которых уши вянут: «Круглые боги, катитесь в лузу, мы ваши жрецы!» Я подхожу ближе, горло сухое, как потрескавшаяся земля. «Эй, что у тебя там?» — хриплю, кивая на его тетрадь. Он ухмыляется, зубы жёлтые, как старый мел. «Молитвы, чувак. Молитвы к шарам. Бильярд — это жизнь, улица — стол, а мы — игроки». Я беру его тетрадь, страницы липкие, будто пропитаны пивом и потом. Строки короче, чем у Припадочного, но острые, как осколки бутылки: «Чёрный шар в углу — это судьба. Бей сильно, не то она тебя». Я листаю дальше, и каждая страница — как удар кия, точный и злой. Этот парень не просто играет в бильярд — он живёт им, его слова — это ритуал, а стол — его алтарь.
Из толпы выныривает девчонка, вся в татуировках, похожих на карты звёздного неба, что горят на её коже, как созвездия. Она выхватывает свою тетрадь из рюкзака, будто это заряженный револьвер, и тычет пальцем в страницу. «Хочешь знать, что держит этот город?» — шипит она, её голос режет, как нож. Кольца на пальцых, пальцы тонкие словно ветви миниатюрной плакучей ивы, она сама миниатюрная, киска, хочешь подойти ко мне ближе? Она мысленно даёт мне по левой щеке, подонок. Я смотрю на страницу, и слова текут, как река, без точек, без запятых, без пауз: «улицыдыхаюткругамишарыкатятсявсердцегородакровьтечётчёрнымкаждыйударэтовздох». Я пытаюсь угнаться за её ритмом, но она уже уходит, растворяясь в толпе, где кто-то орёт про очередной шар, угодивший в лузу. Её тетрадь остаётся у меня в руках, страницы пахнут смолой и чем-то сладким, как перезревшие фрукты. Каждая строка — это пульс, который бьётся в унисон с городом, с его шумами, с его безумным дыханием. Я чувствую, как её слова вгрызаются в меня, оставляя следы, как татуировки на моей собственной коже.
Эти джанки забыли о манерах, совсем позабыли, я чувствую как пульсируют виски. В глазах плывут кофейни и ларьки кебабов а ля шавер. Стоит старик, похожий на облезлого ворона, сгорбленный. Его тетрадь — потрёпанная, в пятнах спирта и чего-то, чего-то, что пахнет, как старый табак. Я беру её, и строки пылают, как блики рассветного часа, отражая лучи этого безумного мира: «Бильярд — это шахматы для тех, кто не боится крови. Каждый удар — это ход, каждый шар — это жизнь, что катится к краю». Он не смотрит на меня, только бормочет, потянув за рукав: «Ищи тех, кто пишет. Они знают, где город дышит. Они знают, где его сердце». Его голос хрипит, как старая пластинка, но в нём есть что-то, что заставляет меня бежать дальше, сжимая его тетрадь, будто это карта к сокровищу.
Я несусь через улицы, где шары стучат в лузы, где слова цветут, как сорняки, пробивая асфальт. Тетради — они повсюду, в руках у фанатиков, поэтов, игроков, у тех, кто живёт на грани и пишет, чтобы не сгореть. Я тону в их строках, собирая обрывки этого сада грёз, где каждый пишет свой молебен круглым богам. Джанки забыли у манерах. Город дышит, и я дышу вместе с ним, задыхаясь от слов, что жгут пальцы, от тетрадей, что весят, как камни, от людей, что смотрят на меня, как на одного из них. И я бегу дальше, потому что остановиться — значит утонуть, а я ещё не нашёл все их истории, все их молебны, всех круглых богов.
P/S. Я увидел её на пересечении реальности и какой-то дешёвой галлюцинации — ангел в джинсовке, несущий в руках две тетради с котятами, будто бы это были реликвии космической нежности, зашифрованные в школьной канцелярии. Глаза её смотрели сквозь время, как будто она родилась между двумя взрывами сверхновых и выжила, чтобы свести с ума лично меня. Всё сразу стало зыбким — тротуар, воздух, мои зубы. Она не знала, что разрушает меня своей тетрадной нежностью, где котята были проводниками её внутренней анархии. Я хотел вцепиться в неё, как Фрейд в кокаин, как Керуак в ритм дорожной тоски, как журналист в невозможность быть объективным, когда красота разносит твой мозг на ленточки и подаёт их голубям.