Я знаю — мёртвые совсем не мертвы... Обзор творчества Арнольда Бёклина
Итак, первая полноценная статья моя на этом полигоне посвящена художнику-символисту Арнольду Бёклину. Навряд ли сие имя вам что-нибудь скажет, но творчество его очень известно в широких кругах почитателей интернационального Танатоса и, что очевидно, — символизма.
Изобразительная поэзия Бёклина наложила отпечаток, вдохновила великое множество других авторов, среди коих есть немало наших соотечественников — не живописцев под час. Впрочем, о том будет отдельный разговор, а пока хотелось бы сосредоточиться на краткой биографии автора. Согласитесь, для человека, изображавшего себя на автопортретах подле смерти, биография у Арни не самая типичная. Родился он в достаточно зажиточной швейцарской семье в городе Базель (северо-запад страны, немецкий кантон) в 1827 г., с самого детства проявлял таланты живописца и обучался ремеслу инженера душ в Дюссельдорфе (1845-1847), в Мюнхене, в Париже, много путешествовал по западной Европе — все предпосылки для художника, пишущего простоватые пейзажи для сокрытия дырок в стене дальних корпусов Эрмитажа. Собственно пейзажи и стали его первыми картинами. В то же время он женился на Анджеле Паскуччи, ставшей музой для будущих его шедевров. Интересно, что “Остров мёртвых”, свою самую знаменитую картину, он написал во...Флоренции! Тёплом и солнечном городке северной Италии. До того он успел вернуться в Базель, побыть преподавателем в Веймаре (Тюрингия), посмотреть на Везувий и поесть неаполитанскую пиццу. Одним из вдохновителей Бёклина был Леонардо да Винчи. Подобно ему, персонаж наш пробовал создать летательный аппарат, за что едва не был арестован римской инквизицией. Других примечательных моментов в его биографии не обнаружено. Вполне типично для человека своей профессии он ездил по Европе, пока не обосновался окончательно близ Флоренции, где и воплотил в жизнь свою старую картину, "Автопортрет со смертью", в 1901 г. Как уже было сказано, ничего, казалось бы, особо примечательного, но вполне прозаичная биография порой выстраивает очень лиричное сознание. Его-то мы и проанализируем, рассмотрев самые главные творения Бёклина. Общая нить повествования угадывается в его произведениях весьма отчётливо — die Sterben, graue Tod. Именно он, немецкий Танатос во всей его красе и тевтонской величавости, проглядывается если не во всех, то во многих творениях Арни. Бёклина называют поздним классиком и предвестником сюрреализма. Первое угадывается в частом обращении его к античным сюжетам, уже получившим отповедь в широких кругах творцов, и характерная театральность сюжетов, а второе — во множественных подтекстах, скрытых за кажущейся простой полотен.
Можно выделить следующие знаковые картины: “Равнина с грозовым небом”. Это одна из ранних его работ, написанная в Германии в период обучения (1846 г.) В то время он много работал с пейзажами, отчего можно подумать, что в дальнейшем его стиль будет сильно меняться по форме, но это не совсем верно. Прошу обратить внимание на общее настроение, передаваемое красками: умиротворяющий мрак, меланхолия, тёмные тона, некоторая эстетика грядущего светопреставления. Картина, однозначно, с характером, в неё уже положено, подобно телу в землю, настроение, которое получит новое прочтение в будущих работах. А пока что автору около 19-ти лет.
“Битва кентавров” (1873 г.) — лёгкий тенор романтичного эллинизма поёт хоралом в этой картине с жёстким немецким басом. С одной стороны — кентавры, существа из древнегреческой мифологии, часто изображаемые в живописи статными и благородными демонами. С другой — снег под их ногами, взъерошенные волосы, озверелый взгляд, зверская жестокость и звериная грация, сквозняком продувающая зрителя, будто бы отправленного на эту холодную гору. Вторая сторона картины, только что обозначенная, суть отражение варварского начала, той самой загадочной “тевтонской мощи”, заставлявшей с тёплым трепетом взирать на данное полотно многия немецких ценителей искусства.
И действительно, картины Бёклина были очень популярны в Германии. Одно из полотен даже висело в кабинете Адольфа Шикльгруббера. И уже здесь меж кентавров и строк шепчет ОНА...
Итак, следующая картина. “Игра наяд”. Наяды — это существа опять же греческой мифологии, нимфы, живущие в воде. Короче говоря, русалки. Какие ассоциации могут возникнуть? Очевидно, коварство напополам с внеземной красотой и фактурой женских форм — сюжет будто специально подобран под помесь реального и потустороннего. Типичные для Бёклина тёмные, холодные тона только ярче, рельефнее выделяют заставших в движении, весёлом и жестоком танце наяд. Нетрудно догадаться, что и здесь легко разглядеть начатки стереотипного образа нордического искусства: даже женщины выглядят здесь величаво, мужественного, а море (вероятно, Средиземное) написано такими холодными тонами, что кажется, будто автор отправляет зрителя к берегам Скандинавии.
Ещё одна занятная картина — “Морской штиль”, или "Нерида", (1887 г.) От светлых картин мы опускаемся всё ближе ко дну Стикса. Мы видим всё такое же морозное море, явно далёкое от южных вод последнего пристанища царя Эгея. Подчёркнуто дикий вид Тритона, напоминающий внешность заскорузлого варвара, эротический, граничащий с развратом, образ Нереиды, душащей рукой змея — всё это нагоняет иррациональную тревогу, тем выше поднимающуюся, чем выше же взлетает первобытная сила, животная мощь. Думаю, тематика смерти, пока ещё себя не обозначила, хотя она у Бёклина является одной из важнейших.
Так дерзнём же перейти к прямому её изображению. На многих картинах смерть изображена достаточно в примитивном обличии — образный образ её легко угадывается в стереотипном скелете или ему подобной бабайке. Это отлично видно на автопортрете художника (1872 г.) Впрочем, картина даже забавная. Немудрено, что творчество Бёклина, с его ироничным и даже сермяжническим отношением к вещам столь крамольным, находит своё место в сердцах почитателей творчества Гигера и Бексински. Обратите внимание на сюжет: художник как бы вдохновляется игрой смерти на скрипке (всего одна струна!) Этой аллегорией он весьма точно описал процесс и своё состояние во время написания полотен: дух танатоса постоянно витает рядом с его ухом, незримый, он играет неслышимую серенаду, в такт которой и ткутся шедевры нервущимися нитями красок. В этом же автопортрете видна свойственная интеллигенции заносчивость, чопорность, убеждённость в собственной богоизбранности. Дерзну предположить, что это автор и хотел высмеять.
Более интересный, сюрреалистический образ танатоса выступает перед нами в ипостаси картины ”Чума” (1898 г.) Здесь уже тощая фигура восседает задом наперёд на драконе, мчится по городу и косит кровавую рожь из тел человечьих - красных и белых. Но пришла пора рассмотреть смерть в символичном издании, когда в умозрительных идиомах угадывается неминуемый стук в дверь долгожданного гостя из Тотенхайма. Обращу внимание на интернациональность фона. Просто невозможно понять, где происходят действия. Будто бы... другой мир.
Из той же серии картина "Война", 1896 г.
Мы привыкли читать сверху вниз. Этот наш стереотип восприятия вышколен годами штудирования литературы и самой жизнью - лицо человека находится вверху! Хотя некоторым, честно, оно бы лучше подошло снизу... Название следующей картины (1888 г.) написано прямо по центру — “Вита сомниум бреве”, или “Жизнь — это короткий сон”. Что может быть короче застывшего кадра? Только жизнь. Кому-то суждено мытарствовать 10 лет, кому-то - 14 лет и 88 дней, а кому-то и все девяносто. Но что эти годы по сравнению с вечностью? Ровно столько же, сколько остановившееся время в сличении с секундой. И здесь мы видим, как одной композицией, уничтожающей то, что впитывалось нами годами, изображён этот самый короткий сон. Зритель начинает свой путь со смерти в обличии двух стариков, потом возвращается на короткий момент к жизни - и заканчивает путь по полотну снова возле земли. Вернее, возле неба - как возвышены две истощённые фигуры мучеников. В этом, признаться, тоже кроется своеобразный юмор или даже — вызов религии.
Ещё более интересной картиной в этом плане являет себя ”Священная роща” (1882 г.) В ней проявляет себя особый мир Арнольда Бёклина — на смену едким смешкам приходит легковесная меланхолия, принятие неизбежности в единственном конкретном её издании, смирение... Достаточно абстрактная тропинка, окаймлённая деревьями и будто витающая в воздухе, не колышется даже от мерной поступи бредущих сквозь неё из спиритуалистического и столь притягательного мира белых мантий — бестелесных существ, держащих в зубах молитву неизвестному древнему божеству. Призраки, не иначе. Где Танатос изображён ещё так притягательно? Он сливается с миром мечтаний — о вечности, в нём нет закладываемой поколениями философов и служителей культа горечи и терпкости, она становится подобием мира грёз из произведений Лавкрафта. К тому-то и было, между прочим, упоминание древнего бога. Кто знает — может, Говард Филлипс вдохновлялся и Бёклином.
А вот ещё одна картина с фигурой в белой мантии.
Ещё одна картина из мира грёз — это “Капелла" (1898 г.) Вода камень точит — эта истина заучена нами с детства. У Бёклина же она давно его источила, превратив некогда монументальный шедевр архитектуры в развалины. Простая, но светящаяся чёрной тоской метафора. И снова ясно виден особый мир, создаваемый художником. Но есть одно здание, что не размоет море, не иссушит ветер.
Но прежде — картина из той же серии, "Вилла у моря" (1878 г.):
Мы переходим к главному и самому популярному творению автора — ”Die Toteninsel” (1880 г.)
Вся предыдущая статья была слегка изменённым текстом моего доклада по истории мировой и отечественной культуре. Это отлично заметно по эмоциональности повествования. Но вот "Остров мёртвых" я бы хотел рассмотреть отдельно и с нуля. Нет, я не поменял мнения по этой картине, но прочитал пару статей с разбором её. Они мне, честно скажу, не очень понравились. Они длинные, затянутые, скудные на аргументацию. Авторы избегают конкретики, а уходят в чащобы зыбких тезисов и умозрительный умозаключений. При том мне заложенный в картину сюжет видится вполне конкретным и не требующим чрезмерной порчи бумаги и пера. Ближе к делу. За 20 лет до соей смерти автор написал эту картину для одной вдовы. По его словам (во всяком случае их ему приписывают), картина «поможет отдаться мечтаниям, погрузившись в темный мир теней, и тогда вам покажется, что вы чувствуете легкий, теплый ветерок, вызывающий рябь на море, и что вы не хотите нарушать торжественную тишину ни единым словом…» В греческой мифологии есть остров Огигия (на ней жила Калипсо). Есть мнение, что он лёг в основу картины Бёклина, как остров ассоциированный со смертью. Хотя, по моему мнению, Остров блаженных (одна из земель царства мёртвых в греческой мифологии) гораздо точнее подпадает под источник вдохновения. Символов смерти на картине до неприличия много. Здесь мы видим реку (далеко не факт, что это Стикс. Более вероятно, на картине представлен Океан — океан... лежащий на западе и разделяющий мир живых и мир мёртвых), и типичного лодочника, толкающего ладью по водной глади, альковы для околевших, и тот самый белый саван с неизвестным внутри, а на носу лодки — гроб с путешественником в загробный мир. На острове, к которому движется процессия из триединой сущности, произрастают кладбищенские кипарисы, толща которых создаёт непроглядную тьму. “Во поле, во воле, в нашем некрополе, мёртвые хлопали, мёртвые тополи — так шумят тополя”. Довольно интересно, к слову, что у многих народов мир смерти имеет сходства. Что у египтян, что у греков он лежит на западе, куда закатывается солнце. И тут вспоминается сказка Пушкина "О царе Салтане"... Если вы помните, Гвидона в бочке выносит на западный остров. Или тот же остров Буян из русской мифологии, представляющий центр мира. Не находите общие черты? Океан, земля блаженных на западе... Но вернёмся к картине. Величественность напополам с грустью и дуновением ветра из бесконечной дали, втягивает созерцателя в сюжет, делает его на секунду тем самым избранным, коему уготована дорога на остров мертвецов, где в пучине тьмы, напоминающей о сырой земле, ждёт его седьмое небо... Было написано 4 варианта картины, каждый из которых отличался деталями. Пятый вариант тоже существовал, но подвергся уничтожению во ВМВ. Один из экземпляров висел в кабинете у Гитлера, что я вам уже показывал. Тут надо сделать историческую справку. Как я уже говорил, в Германии любили Бёклина. Набоков, например, в одном из романов писал, что в 30-е годы она висела почти в каждом доме Берлина. Вероятно, это связано с национальной идентичностью, проглядывающейся черек рядовые сюжеты творца и ростом национализма в уже давно капиталистической Европе. Но не Набоковым и немцами едиными. Свой экземпляр был у Сальвадора Дали, Желязны и Фрейда. Не зря Бёклина считают вдохновителем Дали и первым сюрреалистом. Русские авторы тоже полюбили эту картину. Свою симфоническую поэму с аналогичным именем написал в начале 20-го века великий и неподражаемый Рахманинов. У нашего современника, Михаила Елизарова, картина играла важную роль в романе “Земля”, который я читал позапрошлой весной вместо подготовки к ЕГЭ. Поэт Фофанов даже посвятил стихотворение картине:
Здесь остров мертвых!
Здесь навек
Находит пристань человек
В тот час, когда, смежив свой взор,
Земной теряет кругозор.
Здесь молчаливые гробы
Уснувших пасынков судьбы
Везет нахмуренный Харон
Туда, во мрак, где — тишь и сон!
И вот причалила ладья —
От мук земли, от бытия
К волшебной пристани своей,
В эдем неведомых аллей,
Где все — любовь, все — тишина
Нерасторгаемого сна,
Где страх неволен, потому
Что в смерти нет дорог ему.
Безмолвно дремлет пышный сад;
И тихий свет у балюстрад,
И алый отблеск здесь и там —
И в вышине, и по водам —
Скользит чуть зримый, как мираж,
Земных закатов чуткий страж!
И неземная благодать
Готова в лоно восприять.
Прозрачный мрак кругом навис.
За кипарисом кипарис
Пирамидальною стеной
Уходит к дали роковой,
Где, не сгорев, сквозит закат...
И в куще спрятанный каскад
По крутизне меж горных трав
Без шума прядает стремглав.
Цветы узорные кадят
До неги сладкий аромат;
Их белизны, их бирюзы
Не тронут крылья стрекозы,
Пчела не выпьет мертвый мед,
И легкий бабочки полет,
Как пух на бархате плаща,
Вдруг застывает, трепеща…
Здесь, в этом стихотворении, уже отражён смысл картины. Но дополнить его стоит произведение Державина под названием "Река времени":
К гробам усопших приступая,
Сознай, сколь тщетна жизнь земная,
И твёрдо в жизнь иную верь.
Что смертный? Бренный злак в пустыне.
Я тем был прежде, что и ныне,
Ты будешь тем, что я теперь.
Гробницы, гробы здесь на явке
Стоят, как книги в книжной лавке,
Число страниц их видно вам,
Заглавье каждой книги ясно,
А содержанье беспристрастно.
Подробно разберёшься там.
Уходит человек из мира,
Как гость с приятельского пира
Он утомился кутерьмой.
Бокал свой допил, кончил ужин -
Устал, - довольно: отдых нужен;
Пора отправиться домой.
Прохожий, бодрыми шагами
И я ходил здесь меж гробами,
Читая надписи вокруг,
Как ты мою теперь читаешь.
Намёк ты этот понимаешь?
Прощай же! До свиданья. друг.
Ну, вот мы и получили всё необходимо, чтобы понять и картину, и внутренний мир Бёклина. Остров мёртвых — это немая и бесконечная земля отдохновения и вечной меланхолии. Это мир печальных снов, где не гложет человека тоска, не снедает боль утраты. Он будет десятилетиями бродить никогда не жившим, но успевшим умереть развалинам, пока не сольётся с воздухом и не исчезнет навсегда. Я говорил о вдове, для которой писалась картина. Как она выглядит? Посмотрите на картину "Вилла у моря". Я только что сказал о о прекративших дышать развалинах. Как они выглядят? Посмотрите на картину "Капелла". Ещё я сказал, что этот мир, он бесконечен. Как выглядят другие его земли? Посмотрите на вторую и третью картину статьи. Я писал, что гуща деревьев на Острове мёртвых образует уходящую вдаль темень. А что, если посветить туда условным фонариком? Что мы там увидим? Посмотрите на картину "Священная роща". Когда ладья причалит к пристани, призрак, стоящий на носу, в последний раз обернётся, дабы поглядеть на мир, который забудет, стоит поставить ногу на землю Острова. Что будет в его взгляде? Посмотрите на картину, следующую за "Священной рощей". Как явствует, Бёклин творил не просто полотна, а будто бы единый сюжет, где вместо слов — одно настроение. Надеюсь, я помог его прочувствовать. Ни в коем разе не претендую на истинность своих высказываний. Я просто опирался на пару слов самого автора, единые по нарративу полотна и на пару интерпретаций других обожателей искусства. На этом можно было бы завершить статью, но хотелось бы сохранить оригинальную концовку, концовку из доклада. Заодно это станет поводам показать ещё парочку иллюстраций.
У картины (речь здесь идёт, разумеется, об "Острове мёртвых") много “фанатских” вариантов. Один из них писан моим любимым художником - Гансом Руди Гигером. Каждый из творцов немного по-своему передавал суть картины. Удивительно, но смысл не искажён ни в одной из вариаций! ВЫВОДЫ! Ставши олицетворением метафизического рубежа между старым и новым, Бёклин вдохновил своими идеями, своей типологией смерти (смерть в динамике, смерть в смехе, смерть в мечтах) сонм других художников, в том числе и от мира слова. Старь, так скажем, УМЕРЛА в новь. Танатос до сих пор остаётся очень любопытной темой для художественного осмысления. Как почитал его Достоевский (“Бобок”), так продолжает добрую традицию Михаил Елизаров (”Земля”). Смерть по праву приобретает всё новые грани, сращиваясь с жизнью в единую связку эрос-танатос. Таким образом, можно по праву обозначить Арнольда Бёклина как одного из отцов умирания.
