…
Вдох сделать невозможно. Каждая попытка набрать как можно больше воздуха в легкие заканчивается адской болью в ребрах, а с губ ненароком срываются хриплые стоны агонии. Вместо желанного, сладкого воздуха нос заполняет горький аромат сигары, проникая глубоко в ноздри и заставляя закашляться, прерываясь на всхлипы. Мне страшно даже бегло осмотреть его, поэтому яростно прожигаю взглядом потолок, но даже он размывается. Пелена слез мешает видеть четкую картинку, превращая все вокруг в движущиеся пятна, как будто я гляжу сквозь замыленный объектив. Боже, лучше бы так и было! Каждый раз в голове всплывает все то, что произошло мгновение назад. Хотелось бы провалиться в сон, но это все вгрызается в сознание, вытравливая все остальное и отбиваясь в ушах диким стуком сердца. Каждый мускул в теле ноет, конечности невольно подрагивают. Не хочу помнить, не хочу знать, не хочу думать, не хочу чувствовать.
Вот только зажмуришься – и нет ничего, только темнота. Кажется, вот протянешь руку – затянет в глубокую пучину, где нет его, нет боли, нет слезы и нет страданий. В черной жиже, обволакивающей тебя с ног до головы, не существует воспоминаний о каждой изощренной пытке, которая могла только прийти в голову Стрейда. Тут не существует бешеных янтарных глаз, видящих насквозь. Не наступал тот день, когда голые ягодицы коснулись обжигающе холодного бетонного пола.
А потом снова оно, все по новой.
Предательская капля катится по щеке, пока я тщетно пытаюсь вырваться. Хотя это даже попыткой не назвать: сил уже совсем нет, голова кружится, весь низ живота сводит в унизительно жгучей судороге. Мне остается лишь царапаться и размахивать ногами, но даже на это мне не хватает прыти. В итоге я просто лежу, задыхаюсь и плачу. Я жалкая? Я жертва обстоятельств, только и всего. Но это не отменяет того факта, что я действительно жалкая. От осознания подобного по телу проходит липкая волна отвращения, покалывая от самых кончиков пальцев на ногах и заканчиваясь на макушке, заставляя невольно задрожать и всхлипнуть еще более звучно.
– Тебе больно, Meine Liebe? – сдавленный шепот раздается прямиком над ухом, ошпаривая кожу горячим дыханием. Он издевается, срываясь на более жесткие и быстрые толчки. Сжав губы в тонкую линию, зажмурилась в попытках сдержать все, что могло выдать мои мучения. Однако все тщетно. Непроизвольно из моего горла вырывается болезненный хрип, а тело напрягается сильнее. Как до этого дошло? Я уже смутно помню. Я вела себя хорошо, по мнению Стрейда, достаточно, чтобы оказаться в теплой постели, а не зябнуть на полу. Мы… разговаривали? Вроде нет, говорил только он. Я молчала, кусая губу. Точно, вот почему во рту стоял металлический привкус. А потом... Потом вот. Я словно безвольная кукла со сломанной голосовой коробкой: вместо мелодичного голоса раздаются низкие, пугающе неразборчивые хрипы, подобно стонам мученицы в адском пламени. Гори оно, блять, всё этим адским пламенем!
Стрейду нравилась реакция, мои сопротивления и то, как понемногу ускользает моя воля. Как человек может находить удовольствие в чужих страданиях? Как возможно ощущать дикий кайф, глядя, как в адских муках бьётся кто-то прямо перед тобой, а всё потому, что именно ты причинил невинному сей кошмар? Руки мужчины по локоть в крови, и это как минимум только моя кровь, а сколько было до меня? Увы, к моему же счастью, я остаюсь в неведении. А сколько будет после?..
Из раздумий меня вырвала оглушающая пощёчина. Взгляд снова ловит фокус на лице Стрейда, выражающем смесь дикого блаженства и растущего раздражения. Видимо, моего милого мучителя утруждает, что я не сосредоточена на боли. Встретившись с моими стеклянными глазами (глазом…), мужчина грубо одёргивает мои волосы так, чтобы наши лица были в считанных миллиметрах друг от друга. И вдруг ощущаю то, что становится самой отвратительной вещью на целом свете, — удовольствие. Фрикции стали настолько терпимыми, что тело ответило на пытку. Первый стон блаженства сорвался с моих уст, отчего по телу прошёлся холод. Нет-нет-нет-нет. Я просто не могу ловить от этого кайф, не имею права на реакцию тела, которое словно отделилось от моего сознания.
Он понял. О, он всё понял, и брови тут же поползли вверх, а хищный оскал озарил лицо немца. Слова долетали до моего опьянённого страхом, отвращением и нарастающим физическим удовольствием разума обрывками:
– Я… оворил, что те… нравится, Крис. Ты плохо врёшь.
Только что я доказала, что он прав. Этот жалкий звук стал самым сладким угощением для садиста, осознающего всю боль своей жалкой добычи. Стрейд понимал, какой яркий контраст для разума создало это жалкое подобие удовольствия. Давил на это слишком мастерски, что желчь в горле точно напоминала о себе. Слёзы потекли с новой силой, а из горла вместе с выдохом вышел ужасающе громкий в своей горечи возглас, больше похожий на вой раненой лани. Это невозможно. Я так больше не могу. Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!
– …не могу, – едва различимый шёпот в тишине комнаты.
Оказывается, я всё это время сжимала одеяло настолько, что костяшки побелели, а пододеяльник смялся. Я не хотела говорить этого вслух, но всё же выдала эти два отчаянных слова.
Никак не реагирует. В руках тлеет сигара, пепел осыпается на постельное бельё. Прожжёт? Не знаю, мне плевать. Молчит. Да даже если бы и сказал хоть что-нибудь, всё равно не услышала, ведь мерзкий звон в ушах заглушил собою всё. Всё ещё не могу заставить себя и краешком глаза взглянуть на него, осмелиться отодвинуться хоть на миллиметрик. Всё это непосильно тяжко для моего бренного тела. Я — мешок с костями, задыхающийся от рыданий и понемножку начинающий сходить с ума.
– Что? Ты что-то сказала? – он оглядел меня, наверное. Я слышу, как голос звучит чуть ближе, значит, он повернулся. Тело, казалось бы напряжённое до предела, вновь начинает мелко потряхивать. Прежде чем ответить, рвано вздыхаю и кратко дёргаю головой из стороны в сторону: