Глава 11: Долгий-Долгий Путь. Часть 7. Под Завесой.
"Первые три месяца я и понятия не имел, с кем сражаюсь и что находится за окопами. Между нами с врагом будто стояла черная стена"
"Они могли напасть в любое время. Я не могу спать. Я не хочу умирать. Я не хочу видеть их лица. Я не хочу знать, как выглядит наш враг. И хуже всего то, что я не знаю почему"
К тому времени как Харон вернулся в окопы, обстрел уже закончился. Окопы никогда не звались спокойным местом, но шум машин и треск винтовок замедляются, отходя на второй план.
Обстрел мало что изменил, разве что появилось несколько новых ям на месте старых.
— О, так, ты вернулся, посыльный. Расскажи, куда подевал мальца-Франца?
— Он лежит под камнем в глухом лесу и больше не шествует.
Эрик фыркает в ответ. Он стоит в сапогах Франца, начищенных до блеска.
— Хмф. Готов поспорить, мистер Вилли воспользовался возможностью уйти и не возвращаться. Везет мне.
— Умер. Полагаю, теперь будешь звать меня "Капитан".
Эрик переводит взгляд на новую яму, украшающую их окопы.
— Попал под обстрел. Стоял прям там.
Сначала лицо Эрика бледнеет, затем – краснеет, на лбу просвечиваются пульсирующие вены.
— Мне везет. Ему – нет. Ублюдок!
Он подбегает к Харону, хватая его за воротник.
— Он умер, а кому теперь расплачиваться? Зачем ты вообще вернулся? У нас и без тебя достаточно призраков в этих ебучих окопах!
Эрик хватает Харона и толкает его к стенке окопа.
— Приходишь сюда, когда вздумается, просто чтобы забрать наших братьев. Ты хоронишь их. Почему? Почему ты возвращается, а они умирают? Издеваешься над нами?
Харон пошатнулся, но не упал. Он и не пытался бороться с силой Эрика.
— Смерть не издевается. И не может пройти мимо. Она так же беспомощна, как любой солдат перед лицом своего долга.
— Неизвестно, какая судьба нас поджидает. Ее извилистый путь не увидишь, пока сам на него не ступишь. Никто не выбирает время смерти.
Послышалось унылое и пустое проклятье, после чего ярость покинула его.
Солдаты проходят мимо, отворачиваясь и продолжая работу. Сотни пар глаз, и каждая из них воздержалась от наблюдения за этим хаосом.
— Я просто хочу хранить себя в целости и сохранности, пока не придет мое время. Лучше убедись, что я хорошо выгляжу, когда будешь меня хоронить, ладно? А теперь иди.
— Сэр, на нейтральной территории замечены движения!
(Споттеры наблюдают за самолетами, определяют их модель и тп)
Споттер прерывает их перепалку и отдает Эрику перископ.
— Хмм, всего два солдата. Может ли это быть нападение?
— Я так не думаю, Капитан. Зачем им лезть на рожон днем? Смотрите, они машут руками.
— А? Чего они делают? Стой, их руки перемотаны.
Эрик возвращает перископ споттеру.
— Следи за ними, солдат. Кажется, я понял, что происходит.
— Живые ходят по земле мертвых.
— Уверен, это дезертиры. Я слышал, что некоторые солдаты специально простреливают себе ладони, чтобы их отправили в тыл. Сейчас же за такую трусость наградят пулей.
— Раз уж все офицеры попрятались, может, они не хотят быть наказанными? Просто вышвырнуть этих бедолаг из окопов и сказать, чтоб шли, пока не упадут, делов то.
Старые и новые воспоминания переплетаются в голове Харона, формируя неполную, но вполне понятную мыль.
— Они пришли к нам не как воины, а как сломленные люди.
— Ты прав. Здесь кто-нибудь говорит по-французски?
— Да. Немного. Я учил французский в школе.
— Вперед, вперед! Скажи что-нибудь!
Споттер прижимается к мешкам с песком, пытаясь докричаться через щель для стрельбы.
— Опустите ваши… э… оружия и…. а, идите сюда!
Лицо майора побледнело и застыло.
Рудольф произнес запинаясь, лежа на земле и прижимаясь к мешкам. Из его трясущейся винтовки вырывается струя серого дыма.
Его очки толстые, как церковные окна, и он все еще лучший стрелок в роте.
— Но, Майор, он сдался… Он бросил оружие.
— Это ловушка, идиот! У них бомба или какая-то зараза!
— Хочешь его оставить? Едой ты с ним делиться будешь?
— Майор, нам нужно принять беженцев. Можно отправить их в лагеря… или даже в безопасную зону.
Он вытаскивает пистолет и направляет на стрелка.
— Это приказ, солдат. Ты должен пристрелить заморского дьявола, или я отправлю тебя проверять, такие ли другие снайперы бесхребетные, как ты.
Из окопа доносится хриплый голос, а тела уступают место фигуре, движущейся так, словно нападает в замедленной съемке.
Майор Браун повернулся на звук.
— Харон? Почему так долго? Я могу пристрелить тебя за невыполнение служебных обязанностей, в курсе?
— Тогда накажи виновного, а не невинного, что стоит один. Пощади его.
Это заявление поражает всех своей резкостью. Неповиновение – это не то, что Майор Браун ожидал от него.
— Не имеешь права оспаривать мою власть, сержант.
— Его битва окончена. Его кровь не должна литься на этих полях.
Майор Браун шагает вперед, его ботинки глухо стучат по деревянному полу окопа.
— Вы ничем не лучше этих иноземцев, отравляете сердца нашей молодежи своей беспомощной сентиментальностью. Ваша слабость и ваш фатализм – чума, распространяющаяся в наших рядах!
— Этот человек представляет угрозу нашей стране, а вы хотите сохранить ему жизнь!
Взгляд скользит по солдатам, заставляя их молчать.
— Я не позволю этой трусости погубить нашу нацию! Мы будем сражаться, пока всех не перестреляем! Только благодаря их крови и нашим жертвам мы обретем бесстрашие и вернем себе славу, принадлежащую нам по праву!
— Нет славы мертвым, Эбергард, лишь страдания, вина и сожаления для тех, кто остался.
— Нет мужества в крови невинных, лишь пятна, которые невозможно отмыть.
— Я знаю, Майор Браун, мой старый друг, ты никогда не сказал бы таких вещей.
— Какую ложь вбили тебе Манус Виндиктей?
— Заткнись! Вранье! С чего ты вообще взял?
Мужчина ревет, и Харон второй раз ударяется об стену окопа.
— Ложь, Манус Виндиктей. О чем ты?
Но огонь этого человека не тухнет. Он возгорается.
Харон реагирует слишком медленно, чтобы уклониться от пули, летящей ему в голову.
Взгляд Майора Брауна устремлен на пистолет в его руке, злость сменяется шоком.
Раненный, Харон поднимает руку, чтобы поддержать склоненную голову. Под "завесой" будто что-то треснуло.
— Не называй меня так! Я твой старший офицер! Выполняй приказ!
Он поднимает голову. Это движение тяжелое и затрудненное.
Кажется, что окопы наполнены пустотой и чем-то зловещим.
— Это зрелище не для живых, Эбергард.
— Но, возможно, стоит тебе напомнить.
— Нет! Лицо. Спрячь сейчас же!
— Помнишь страх, когда бомбы взрывались рядом с нами? Боль, когда наши братья издавали последний вздох? Ты забыл или твое сердце стало жестоким?
— Эта война… *кашель* жертва необходима для прогресса нашей нации.
— Любой солдат, умерший за родину, должен быть удостоен чести за свою жертву! Ты должен был быть удостоен чести, Паул…
— Смерть не почитает – смерть не знает церемоний, у нее нет достоинств, она – пустое ничто.
— Ты настолько наплевал на смерть, что смеешься, когда она идет среди нас. Она так близка к тебе, что ты ошибочно считаешь ее жизнью, Эбергард.
— Это война не принесет нам ничего, что могло бы компенсировать нами утраченное.
— Ты… хочешь моей смерти… так убей меня… вперед.
— Смерть не спасет тебя, старый друг.
Остальные солдаты держатся в стороне.
Майор Браун падает на землю. Его глаза бегают, после чего пустеют. Взгляд устремлен и вверх, и в никуда одновременно. Лицо стало белым, как кости, и застыло, как у трупа.
Харон приседает рядом с ним и закрывает его глаза. Действие слишком знакомо наблюдающим.
Рудольф выглядывает из толпы и задает вопрос смело и робко одновременно.
— Майор Браун мертв? Харон, ты ведь не…
Харон отвернулся от толпы, осторожно натягивая ткань на лицо.
— Он будет жить. Мы уйдем отсюда вместе.
— Ты командуешь ротой, Эрик. Делай правильные решения.
— Я не хочу, чтобы ты видел то, что внизу. Прошу, отвернись.
С губ Эрика готовы сорваться слова, но он их проглатывает.
Остальные застыли, пока Харон уходил, таща Майора Брауна.
— Ладно. Кто-нибудь, схватите дезертира. Я обыщу его.
— Шоу закончено. Двигаемся, солдаты! Бедолага все еще ждет. Двигаемся!