Апология любви
Автор: Азраэль Аз
Для кого-то мало целой жизни, чтобы любить, а кому-то с лихвой хватает года.
Воистину грустная правда жизни, с которой многие не согласны.
По крайней мере, для одного определённого существа в этой выдуманной статистике этого достаточно.
Он снова ворчал, размахивая длинным, хлыстообразным хвостом в разные стороны, сводя белесые брови к переносице. Угораздило же его застрять здесь, в этой комнате со смертной женщиной. Дурацкие сделки, глупые проклятия, бессмысленное... Он отсек собственный поток возмущения, в очередной раз взглянув на неё. Ту, из-за которой он оказался на цепи против воли.
Нет, признаться, он и сам сглупил, обещая невозможное, но кто же мог подумать, что она действительно согласится? Продать душу ради Истинной Любви.
Где ему вообще искать эту небылицу, присущую детским сказкам? В реальности такого не сыскать. Не существует во всех трёх измерениях даже капли чего-то схожего с этим чувством.
Он-то знал. Знал лучше прочих, ведь сам являлся воплощением греха Похоти, часто путаемой с любовью.
От очередного взмаха хвоста дрогнуло пламя каждой свечи в комнате (а их здесь было не менее тридцати). Его шаги тихие, с упором на носок, напоминали кошачий шаг, позволяя передвигаться неслышно.
Он оказался за девичьей спиной внезапно, грубоватыми, длинными пальцами сжимая её плечи в своеобразном объятии, с какой-то стороны похожем на удушение, осмелься он поднять ладони чуть выше.
Она его раздражала, бесспорно, но не до убийства, нет... Да и, умри она, сделка всё равно не расторгнется, и он останется здесь, в вонючей, тусклой Франции до конца времён. В Париже — городе любви. Иронично.
Склонившись ближе, так что кривоватый нос коснулся мочки уха, он шепчет, заискивающе, насмешливо, зная, что ей такая близость приятна. Разумеется, ведь иначе быть не могло. Такая уж у инкубов особенность — выделять феромоны, способные вскружить голову.
— Может, мы пересмотрим решение нашей сделки? — Отстранился он не сразу, высунув раздвоенный язык, заискивающе лизнув дорогую бриллиантовую серёжку на её ухе. — Любовь, это, безусловно, — Он закатил глаза, отстранившись, тут же протягивая к ней руку, уводя к мягкому, бархатистому дивану. — «Прекрасно», но я уверен, она тебе совершенно точно не нужна.
Адель, а именно так звали юную барышню, уже давно выучила все уловки Сайласа. На самом деле он действительно был хитёр, опасен, и большинство его фраз и действий стоило бы пропускать мимо ушей, но увы... То ли дело было в глазах, похожих на пару гранатовых зёрен, то ли в улыбке, от которой сердце стучало чаще, но слушать его получалось машинально. Даже то, что лучше оставить без комментариев, ложилось в разум, на сердце, проникая в глубины души.
— Уверяю тебя, любовь, настоящую, как в книгах, найти невозможно. И я даже готов тебе доказать.
Он фыркает, чуть недовольно, когда она первая садится на диван, подгибая ноги, и, сочтя это приглашением удовлетворить собственные потребности, отмахивается рукой, ложась поверх, вытягивая ноги... Э-э... Лапы. Когтистые и тяжёлые лапы на хрупкий позолоченный подлокотник. Голова же нашла уютную выемку на пышных бёдрах дамы. Ему, он не признается, уже пристрастилось лежать на ней. Она была мягкой, бархатистой, и едва у него хватало мужества не зарыться носом в изгибы пышных грудей.
Но гордость... И рабочий этикет не позволяли. Он ведь грех Похоти, помните? Ему положено быть тем, на кого вешаются с визгом, а не наоборот... Хотя гордыня в его амплуа превозмогала, и иногда он задумывался о смене деятельности.
С горделивыми и не попадёшь в такой переплёт. Они бы пожелали не любви и страсти, а мешок власти. Проще... Намного проще удовлетворить желание быть первым во всём, чем вот это розовое дерьмо.
— Ты правда думаешь, что любовь бывает чистой? — Его хвост снова раздражённо дёргается, но он выдыхает, набираясь терпения.
В этом деле нужно быть осторожным. Как при игре в шахматы, и ему повезло заполучить белые фигуры на этой непростой доске.
— Да. — Звучало это бескомпромиссно.
Ладонь легла на белые волосы демона, мягко расправляя спутанные пряди над рогами, обходя острые наконечники, уже зная — они достаточно колючие, чтобы проткнуть тонкую кожу пальца.
— Тогда, если мне удастся тебя переубедить, ты расторгнешь сделку, и я буду свободен. — Чуть приподнявшись на локтях, он обернулся, ловя её взгляд, без шанса на отказ. — Сделка?
Адель молчала всего мгновение. Не было в её разуме ни весов, чтобы взвесить противоречия, ни здравого смысла, ведь она уже совершила огромный грех, подняв из Ада нечисть... Глупо уже вертеть носом, строя из себя праведницу.
— Пф... — В такую вероятность Сайлас не верил, но, имея справедливость в чертах характера, вздохнул, снова опуская затылок на её бёдра. — Тогда я буду три века служить твоему роду, когда ты найдёшь эту свою «настоящую любовь».
Он запнулся на миг, засомневавшись... Почему-то картина, где она счастливо улыбается, а рядом стоит чужой, совершенно незнакомый ему мужчина, вызывала неприятный жар где-то между рёбер, в центре кристалла — символа его души... Если эту ерунду у демонов, вместо сердца, можно так назвать.
Зацикливаться он не стал, мгновенно взмахнув рукой после её неровного кивка, скорее всего означавшего согласие.
Комната вокруг потемнела... Стало прохладно, сыро, и едкий запах эвкалиптовых деревьев, соли и мокрого дерева ударил в ноздри, заставляя откашляться. Так пахли катакомбы старых городов, куда давно не ступала нога человека.
Тени на стенах уродливо зашевелились, выползая вниз, приобретая объём, силуэты, знакомые очертания лиц и одежд Древней Греции. Они шевелились, как шевелятся куклы в уличных театрах. Неуклюже, угловато, но ясно.
А пальцы Сайласа переминались, словно именно он дёргал за ниточки, заставляя их всех двигаться, меняя облик.
— На севере Греции, во Фракии, жил талантливый певец Орфей. Однажды юношу полюбила красавица Эвридика и вскоре стала его женой, — произнёс он лениво. — Но она погибла от укуса змеи.
Один из силуэтов замер, падая, как изваяние, растворяясь в тёмных углах комнаты, как песок, развеянный по ветру, но Сайлас продолжал, меняя фон на что-то более тяжёлое и враждебное, позволяя появиться ещё паре фигур.
— Орфей решил отправиться в Подземное царство, умоляя Аида вернуть его жену. Он пел, плясал, и вскоре Король Мёртвых сжалился над несчастным... Но дал условие. Всегда есть условия, милая Адель. — Он шептал задумчиво, и взгляд его темнел после каждого сказанного слова. — «Не оборачивайся. Не смотри назад». Эвридика должна была идти за ним... И шла. Но стоило ему на миг усомниться, у самого выхода он обернулся, и... — Сайлас сжал кулак, и вместе с этим все тени исчезли, возвращая комнате первозданный вид. — Она исчезла. А он ушёл с пустыми руками. Недоверие погубило их верную любовь и шанс на счастье. Разве есть в этом что-то светлое?
Адель молчала, её взгляд, прикованный к месту, где миг назад разворачивалась история чужой жизни, хмурился, и она выдыхала, убирая от волос Сайласа ладони, словно оскорблённая плохим финалом легенды с его уст.
— Есть и удачные примеры. — Она выдыхает, ёрзает, выбираясь из-под тяжёлого тела демона, и встаёт, расхаживая по комнате, поправляя пошатнувшиеся от ветра магии свечи. — Одиссей! Десять лет войны, десять лет странствий, боги, чудовища, соблазны. И всё равно — домой. К ней. Пенелопа ждала столько лет. И дождалась. Разве это не отражение любви, способной преодолеть всё на свете и получить счастливый финал?
Сайлас усмехнулся, но в глазах мелькнуло нечто хищно-заинтересованное. Азарт, наверное. Ему нравилось, что эта женщина на всё имела своё мнение. Она бунтовала, как строптивая кобылка, и это вызывало уважение... Пожалуй, одна из немногих причин, почему он вообще поднялся из Ада на её зов.
Щелчок пальцев. Новые картины, новые тени, собравшиеся в небольшую толпу. Место походило на кладбище, но было сложно разобрать.
Комната наполнилась жаром пустыни, запахом пыли, песка и странным зудом где-то в районе горла, как после глотка крепкого вина.
— Лейли и Меджнун познакомились в школе и прониклись глубокими чувствами друг к другу. Однако они не могли видеться из-за ссоры между своими семьями, и Лейли была выдана родителями замуж за другого человека. — Он выдыхает, и силуэты обрываются. Голос кажется скучающим, ведь он уже тысячи лет рассказывает эту историю разным душам. Чего уж там... Он был её свидетелем. — Меджнун, вместо того чтобы взять яйца в кулак... Прошу прощения за грубость. Ушёл скитаться по пустыне и сдох там, как собака. Лейли умерла от болезни, и, поверь мне, милая Адель, даже в Аду они не пересеклись, чтобы страдать вместе.
История неприятно кольнула, но и это не смогло пошатнуть видение девушки. Наверное, в её голове просто не укладывалась мысль, как он может находить такие печальные примеры, когда в мире куда больше светлого и прекрасного.
Пальцы её скользят по книжным полкам, указывая на кожаный переплёт старых сказок и легенд.
— Сигурд и Брунхильда, — Наконец вспомнила она сложные для французского языка имена. — Он прошёл сквозь кольцо огня, чтобы быть с ней. Не сошёл с ума. Не сломался. Выбрал и достиг цели. Он на многое пошёл ради любимой, а она была готова отдать за него жизнь. Разве этого мало?
Тени дрогнули. Сайлас нахмурился едва заметно. Это начинало раздражать, и он ощущал, как победа медленно ускользает из его рук. Не из-за того, что она права, нет — просто в ней достаточно веры во что-то чистое и искреннее, чтобы оставаться при своих взглядах до конца, и это... Отчего-то вызвало на его губах снисходительную улыбку.
Голос стал тише, он расслабился и говорил уже менее заинтересованно, просто рассказывая, протянув ей руку, маня к себе.
Она сделала неровный шаг, но подошла, вкладывая свою ладонь в его более крупную и тяжёлую, встав достаточно близко, чтобы при его лёгком рывке на себя упасть на крепкую демоническую грудь.
— Самсон доверился Далиле — и проснулся слепым, униженным, растоптанным. Любовь всегда находит, куда ударить.
— Пётр и Феврония. Она исцелила его, он отказался от трона ради неё. Их изгнали, но они вернулись. Вместе.
Инкуб рассмеялся. Тихо, гортанно, и смех этот, больше похожий на рык, разлился по комнате. Он выдыхает, покачивая головой, всё же двигая её ближе к себе, вынуждая споткнуться, падая поверх его грубого, покрытого чешуёй и окаменелостями потухших кристаллов, тела. Она была лёгкой, как пёрышко по сравнению с ним самим, и как-то страшно было прикоснуться к ней лишний раз, но он не сдержался, проводя пальцами вдоль тёмных волос, пока тонкие пряди соскальзывали сквозь щели душистым водопадом. От неё всегда пахло луговыми цветами... И это натолкнуло на старые воспоминания.
Он заговорил снова, уже просто так, в попытке завершить столь томительный цикл.
— В Древней Греции, когда мир ещё не знал, что есть добро, а что зло, Аид украл Персефону в своё царство, заточив богиню весны... юности и природы в оковы тьмы. В месте, где нет ни деревьев, ни ветра, ни воздуха. — Голос падает до шёпота, такого тихого, что приходилось читать по губам. — По-твоему, это любовь?
Адель хмурится, но не отстраняется. Тело у Сайласа тёплое, почти горячее, и было в этих крепких объятиях что-то уютное... Родное и тихое, даже если они оба ещё не до конца осознали всю суть сплетения нитей собственной судьбы.
— А мне кажется, он спас её. Дал корону, освободил от оков тираничной, излишне опекающей матери. Её таланты расцвели в его руках, и он, за века вместе, отплатил ей безграничной верностью.
Сайлас долго молчал, внимательно глядя в её лицо, выискивая хоть тень сомнений. Намёк на собственную победу, но... В них была лишь уверенность в собственной правоте, и кристалл на его груди тепло пульсировал, отзываясь на трепет хозяина.