Глава 28.1
Стол у Де’Веров был накрыт безупречно.
Свечи. Бокалы в правильном порядке. Серебро, ровные линии приборов. Всё на своём месте, всё продумано до последней мелочи, и от этого казалось немного мёртвым. Как витрина, а не ужин.
Джонатан сидел во главе стола: прямой, в сером пиджаке, с той особой неподвижностью, которая бывает у людей, привыкших, что разговор всё равно вернётся к ним.
Рядом — Моника. Тёплая улыбка, правильные слова, взгляд чуть мимо гостей. Напротив — Курт Морган с женой Амирой. Оба из тех, кто держит лицо за столом лучше, чем дома.
Фелиция сидела напротив Люциуса. Говорила мало, улыбалась ровно настолько, чтобы казаться приятной. Правильная хорошая девочка. Чистый воротничок, спокойные руки, мягкий взгляд в нужный момент.
Клод занимал место рядом с племянником. Ел спокойно. В разговор не вступал без нужды.
Люциус ел и старался не считать минуты.
— Контракт закрыли раньше срока, — говорил Курт Морган, промакивая губы салфеткой. — Ваши люди помогли. Без них затянулось бы.
— Рад слышать, — кивнул Джонатан. — Сотрудничество должно быть взаимовыгодным.
Моника добавила что-то про совместный проект в восточном округе. Амира поддержала. Разговор катился ровно, без острых углов. Так бывает, когда за столом все говорят то, что нужно, а не то, что думают.
— Слышали новости про Блэков? — произнёс Джонатан негромко, будто между делом.
Курт Морган отложил приборы. Не сразу. Аккуратно положил нож рядом с вилкой и сцепил пальцы. Человек, который предпочитает слушать, когда речь заходит о чужих делах.
— Кто-то решил, что огласка ослабит Блэков, — сказал Джонатан ровно. — Просчитались.
Клод поднял бокал, но пить не стал.
— Рассчитывали на раскол внутри, — добавил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Что Блэк начнёт зачистку.
— Вместо этого отправил их в Мунвуд Милл, — кивнул Джонатан. — Лишил привилегий, но не вышвырнул. Сделал мостом между ними и оборотнями.
— Умно, — согласился Джонатан без особого удовольствия.
Он провёл большим пальцем по краю бокала. Медленно. Почти рассеянно.
— Аластор Блэк всегда умел обращать чужие ходы в свою пользу. А теперь он ещё и зол. А это ещё хуже.
Курт Морган медленно кивнул. Не соглашаясь, просто признавая факт.
— Значит, нам нужно быть осторожнее, чем прежде, — сказал он негромко.
— Особенно нам, — произнёс Джонатан.
В этих двух словах оказалось больше, чем за весь ужин вслух сказано не было.
На секунду стало тихо. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Амира опустила взгляд к тарелке. Моника поправила салфетку на коленях так плавно, будто просто устала от складки.
Он давно научился слышать то, что говорится между строк.
Сейчас между ними говорилось: ни одна ниточка не должна привести к ним. Ни одно подозрение. Другая фамилия, другой город, другая история.
Джонатан повернул голову к сыну.
Пауза была короткой. Но она была.
— Есть несколько человек, с которыми занимаемся, — сказал Люциус спокойно.
Фелиция не шевельнулась. Только пальцы у бокала легли чуть ровнее.
— Хорошо, — произнёс Джонатан после паузы. — Нужные знакомства открывают нужные двери.
Он посмотрел в свой бокал. Свет свечи дрогнул на стекле.
— Главное, что всё должно выглядеть естественно.
Клод коротко взглянул на Люциуса.
Она повернулась ко всем с той лёгкостью, которая даётся только тем, кого давно учили говорить о нужном в нужный момент.
— Капитан пересмотрела позиции в команде поддержки. Меня поставили в центр.
— Это замечательно! Ты достойна этого, детка.
— Центровая — самая заметная позиция, — добавила Моника с улыбкой.
— Да, — согласилась Фелиция скромно. — Стараюсь оправдать доверие.
Фелиция поймала его удивление и улыбнулась мягко. Именно так улыбаются, когда хотят, чтобы улыбка выглядела искренней.
За окном шёл первый ноябрьский снег.
Позже гости разошлись по гостиной.
Голоса стали ниже, свободнее, но теплее от этого не сделались. Просто переместились из-за стола к камину, к креслам, к тонкому звону чашек.
Клод подошёл сам. Молча встал рядом, сложив руки за спиной.
— Проверь ещё раз, — сказал Джонатан не оборачиваясь.
Клод не уточнил, что именно. Понял без слов.
За стеклом снег ложился на тёмные ветви сада. Медленно, почти осторожно.
— Аластор Блэк умеет находить то, что не должно быть найдено. Я не хочу, чтобы он начал искать нас.
— Ниточек нет, — сказал Клод ровно.
— Быть уверенным и быть правым — разные вещи.
Джонатан наконец повернулся к нему.
Взгляд был спокойным. Именно такое спокойствие Клод давно научился читать правильно.
Клод ничего не ответил. Это тоже был ответ.
Люциус вернулся в комнату позже. Закрыл дверь. Присел на край стола и открыл книгу.
Страница легла перед глазами ровной тёмной полосой текста. Он не прочитал ни строчки.
Стук был лёгким. Не вопрос, а формальность.
Огляделась так, будто делала одолжение комнате своим присутствием. Прошла к окну, остановилась у стекла. Сад за ним был почти чёрным, снег — серым в свете фонарей.
— Занятия по математике, — сказала она наконец.
Не вопрос, произнесла вслух, как будто пробовала на вкус.
— Ты пришла обсудить школьную программу?
Она обернулась. Улыбка лёгкая, почти дружелюбная.
— Ты сегодня весь вечер смотрел в тарелку. Это невежливо по отношению к гостям.
Фелиция чуть наклонила голову.
— Я в курсе, — сказал он ровно.
— Просто хочу убедиться, что ты понимаешь, с кем проводишь время.
Она пошла вдоль полки. Скользнула пальцем по корешку книги, не вытаскивая её.
— Аурелия Блэк. Наследница рода. Глухая девочка, которая рисует и смотрит на людей так, будто знает о них что-то неприятное.
— Думаю, ты потратила на неё больше внимания, чем планировала.
Она остановилась. Улыбка осталась на месте, но в ней что-то изменилось.
— Она не знает, кто ты, — сказала Фелиция. — Не знает, откуда ты. Что ты из себя представляешь. Ты сидишь с ней в библиотеке и объясняешь задачи, и она смотрит на тебя как на репетитора.
— Ты пришла сказать мне что-то конкретное или просто разминаешь язык перед сном?
Она рассмеялась коротко. Без особого веселья.
Подошла к нему ближе. Сложила руки перед собой.
— Ты скрываешь от неё правду. Кто ты, откуда, зачем рядом. И рано или поздно она это почувствует. Она же наблюдательная, ты сам только что это подтвердил.
Тихий звук получился громче, чем следовало.
— И мне интересно, — сказала Фелиция легко, — что ты будешь делать, когда она начнёт задавать правильные вопросы. Продолжишь объяснять дроби?
Фелиция стояла спокойно. Почти. Только пальцы медленно стучали по рукаву.
— Фелиция, — сказал он наконец. — Ты умеешь входить в чужую комнату, говорить много и не сказать ничего. Это редкий талант.
— А ты умеешь не отвечать на вопросы и делать вид, что это позиция, а не растерянность.
— Спокойной ночи, — сказал Люциус.
Фелиция постояла ещё секунду. Потом кивнула с той же лёгкой улыбкой.
— Спокойной ночи, Люциус. Передавай привет своей подопечной.
За дверью давно стихли шаги Фелиции. Голоса звучали ещё глухо: отец, Клод, кто-то из Морганов. Дом жил своим обычным вечерним порядком. Тихим, выверенным, аккуратным. Здесь даже молчание умело держать спину прямо.
Люциус провёл пальцем по краю страницы.
От этой мысли стало неприятно не потому, что она была права полностью. А потому что достаточно было одной части.
Не знала про старые фамилии, скрытые линии, разговоры за ужином, фразы отца, сказанные так спокойно, будто речь шла о расписании встреч. Не знала, что её имя сегодня лежало на этом столе между бокалами и свечами, как вещь, которую можно повернуть нужной стороной.
И он сидел там. Молчал. Не сказал: не трогайте её.
Люциус медленно закрыл глаза. Глупая фраза. Почти детская.
В их доме так не говорили. Здесь не защищали людей вслух. Здесь взвешивали последствия, выбирали момент, оставляли себе выход. Здесь любое чувство сначала проходило через расчёт, а если не проходило — его называли слабостью и убирали с лица.
Улыбнуться, когда нужно. Промолчать, когда выгодно. Ответить так, чтобы собеседник услышал то, что хотел. Сесть рядом, помочь с задачей, объяснить ещё раз, медленнее, терпеливее, без нажима.
Это можно было назвать так, как назвал бы отец. Нужное знакомство. Дверь. Возможность.
На странице расплывался текст. Он смотрел на него и видел тонкие пальцы Аурелии, сжимающие ручку слишком сильно. Её раздражённый взгляд, когда решение не сходилось. Резкое движение бровей, когда она понимала, что он заметил её ошибку раньше неё самой. Как она выдыхала через нос — сердито, почти смешно, и всё равно кивала: давай ещё раз.
С ней нельзя было играть голосом. Это сбивало.
Другие слышали интонацию. Слышали мягкость, насмешку, уверенность. Слышали то, что он разрешал им услышать.
На губы. На руки. На паузу перед ответом. На то, как человек отводит взгляд, когда врёт, и как слишком долго держит его, когда хочет казаться честным.
Рядом с ней слова становились недостаточно удобными. Приходилось быть точнее. И честнее, чем хотелось.
Люциус тихо усмехнулся без улыбки.
Фелиция сказала: она смотрит на него как на репетитора.
Репетитор не должен задерживать взгляд на её пальцах, когда она показывает жесты. Не должен запоминать, как меняется её лицо, когда она злится по-настоящему, а не ради защиты. Не должен замечать, что она не любит, когда ей помогают слишком быстро, потому что тогда помощь становится похожа на жалость.
Репетитор объясняет дроби. Не думает о том, сколько людей вокруг неё уже решили, кем она должна стать. Не злится, когда отец произносит её имя так, будто проверяет прочность замка. Не хочет предупредить. Не хочет оказаться на её стороне раньше, чем понял, где вообще стоит.
Люциус открыл книгу на другой странице. Просто чтобы сделать хоть что-то руками.
Отец сказал: всё должно выглядеть естественно.
Вот в этом и была проблема. Слишком многое уже выглядело естественно.
Сидеть рядом с ней в библиотеке. Ждать, пока приложение переведёт чужую речь, и не торопить. Поворачиваться к ней лицом, чтобы она видела губы. Использовать жесты не для того, чтобы произвести впечатление, а потому что иначе разговор казался неполным. Помнить, что она пьёт чай без сахара. Замечать, когда она устала, раньше, чем она сама признаёт. И молчать, когда Алларик садится слишком близко, хотя внутри что-то холодно сдвигается с места.
Люциус провёл ладонью по лицу.
Нет. Это было не задание отца. Задание было проще. Быть рядом. Заслужить доверие, найти трещины, использовать. А он вместо этого сидел и думал, как сделать так, чтобы трещин у неё стало меньше.
Он поднялся, подошёл к окну. Снег ложился на сад тонким слоем. Под фонарём кружились белые хлопья, и на секунду всё за стеклом казалось мягким. Почти живым.
Люциус коснулся пальцами холодного стекла.
Аурелия бы это нарисовала иначе. Не красиво, а точно.
Он задержал руку на окне ещё на несколько секунд, потом опустил.
Фелиция ошибалась в одном. Аурелия не была наивной. Она просто ещё не смотрела в его сторону достаточно долго.