Глава 22
«Гром не слышен, он ощущается. Как и правда, когда она наконец касается губ.»
Она стояла у озера и смотрела, как небо темнеет слишком быстро. Тучи не плыли — они будто надвигались. Небо стало тяжёлым, свинцовым.
Рокот Аурелия не слышала. Но чувствовала. Грудная клетка отзывалась глухими толчками, будто кто-то бил изнутри. Ей хотелось знать, как это звучит. По-настоящему. Не через дрожь земли. Не через вибрацию.
Дождь начался резко. Без предупреждения. В одну секунду всё стало мокрым — волосы, одежда. Она не двигалась. Стояла под ливнем и пыталась уложить в голове сегодняшний день: кабинет, взгляд отца, слова, которые были тяжелее воздуха.
Но мысли всё равно возвращались к грозе.
Он появился рядом почти незаметно.
Тоже без зонта. Промокший. Волосы прилипли ко лбу, одежда тёмная от воды. Он не выглядел героически. Он выглядел так же, как она — выбитым из равновесия.
В его глазах было напряжение. Не веселье. Не привычная дерзость. Что-то острое и не до конца понятное.
Она хотела спросить про холдинг. Про кабинет. Про то, что он знает.
Алларик посмотрел на её руки. Потом на неё.
Не улыбнулся. Он знал, что она не слышит. Знал, что этот вопрос скорее всего не про погоду.
Алларик провёл ладонью по мокрым волосам, будто собирался что-то сказать. Не сказал. Сделал шаг ближе.
Его дыхание было сбивчивым не от бега. От чего-то другого. Он смотрел на неё так, будто пытался понять, сколько ещё выдержит. После кабинета. После холдинга. После того, как мир вдруг перестал быть подростковым.
— Ты правда хочешь знать? — спросил он тихо.
Не резко. Не агрессивно. Но и не осторожно.
Это был не поцелуй «разрешите». Это был поцелуй «чёрт, я больше не могу делать вид». В нём не было нежности в привычном смысле. Была смесь злости, страха, защиты и чего-то, что он сам до конца не понимал. Он вложил в него всё, что не мог сказать словами: что она единственная, кто не смотрит на него как на приблудыша, что он готов разорвать любого, кто посмеет её тронуть, что ему страшно от того, как сильно она залезла под кожу.
Это был первый поцелуй. И он был не похож на кино. Не было бабочек. Был разряд тока, холод дождя и горячие губы, которые не спрашивали, а просто брали то, что давно как будто бы было его.
Аурелия резко оттолкнула его. Почти больно.
Дождь стекал по его лицу, по её щекам. В его взгляде мелькнуло что-то уязвимое, и тут же исчезло, спряталось за маской, которую он носил всегда.
Без усмешки. Без игры. Просто сказал.
Он не оправдывался. Не объяснял. Потому что сам не мог объяснить, зачем это сделал. Знал только, что, если бы не поцеловал её сейчас, под этой грозой, — лопнул бы.
Аурелия смотрела на него секунду дольше, чем собиралась. Внутри всё смешалось: злость, шок, тепло, обида, ещё что-то совсем новое. То, что заставило сердце биться где-то в горле.
Он не окликнул. Не побежал следом. Просто остался стоять под дождём, сжав кулаки, пока вода смывала с лица то, что он не собирался показывать. Алларик думал о том, что только что разрушил всё, что между ними было. Или создал то, чего боялся больше всего.
Аурелия спряталась за деревом, прижалась к мокрой коре и закрыла глаза. Сердце било в горле. Она коснулась губ пальцами. Они всё ещё чувствовали. И это злило её сильнее всего.
После этого поцелуя всё сломалось.
Не громко. Не с криками и разбитыми вещами. Просто тихо треснуло где-то внутри, и трещина поползла дальше.
Стоило им пересечься в коридоре дома или в школьном холле, и воздух между ними сразу густел. Хотелось сжаться, провалиться в пол, исчезнуть.
Аурелия отводила глаза первой. Всегда. Опускала ресницы, ускоряла шаг, ныряла в ближайший поворот или в толпу. Делала вид, что спешит, что занята, что его вообще нет. Но тело предавало: кожа на затылке начинала гореть, будто он смотрел. Даже если не смотрел.
Алларик отвечал тем же. Смущённо отводил взгляд. Плечо дёргалось, будто хотел кивнуть, и замирал на полпути. Пытался вести себя как раньше: ленивая ухмылка, небрежный кивок, «привет». Но голос выходил ниже обычного, хрипловатый, и улыбка не доходила до глаз. Всё это висело между ними фальшивкой, тонкой, дешёвой, от которой обоим становилось неловко дышать.
Хуже всего было на тренировках.
Площадка открытая, как ладонь. Негде спрятаться. Запах пота, резины, разогретого паркета — всё смешивалось в голове, давило на виски. Аурелия хваталась за любую работу: таскала мячи, раскладывала полотенца, воду, составляла расписание тренировок, смотрела игры школ соперников. Делала вид, что занята по уши. Но даже спиной чувствовала, где он. Знала, в каком углу стоит, как двигается, как дышит.
Если взгляд случайно цеплялся за него, сердце колотилось сильнее. Глухо, тяжело, отдаваясь в рёбрах и в горле. Кожа на груди и на шее покрывалась мурашками. Это бесило. Бесило до дрожи в пальцах.
Она не верила, что один поцелуй может так вывернуть всё наизнанку.
С чего бы? Она никогда не думала о парнях. Ни о ком. Тем более об Алларике. Не в этом смысле. Он был раздражающим, колючим, чужим. Просто привычкой злиться. Привычкой отталкивать.
Поэтому каждый день она повторяла себе одно и то же: это из-за семьи. Из-за кабинета. Из-за оборотней. Из-за отца, который смотрел на неё так, будто она уже не ребёнок. Из-за всей этой тяжести, которая навалилась разом. Поцелуй просто попал в момент, когда нервы и так трещали по швам. Совпадение. Случайность. Ничего больше.
Но каждый раз, когда она проходила мимо него и воздух между ними сжимался, как перед грозой, внутри что-то отзывалось. Не бабочками, не теплом. А глухим, болезненным толчком в груди. Как будто сердце напоминало: ты врёшь. И это знание жгло сильнее, чем любой взгляд.
Она не могла усидеть на месте.
После того поцелуя под дождём внутри всё ещё ныло — не страх, не злость, а что-то липкое, тяжёлое, как мокрая одежда, которую никак не снять. Аурелия ходила по дому, но стены давили. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом.
Она знала: отец поступил правильно. Закон рода. Контроль. Шанс. Но где-то глубоко внутри она не соглашалась. Не до конца. Ей нужно было понять. Не просто запомнить имена и даты. Ей нужно было почувствовать, как думали те, кто стоял на её месте до неё. Почему они никогда не останавливались. Почему на кровь отвечали кровью. Почему никто не сказал «хватит»?
Холод сразу обнял за плечи, сырой, каменный. Лампы горели тускло, свет едва касался полок. Пыль лежала толстым слоем, и когда Аурелия провела пальцами по корешкам, она осталась на коже, сухая, чуть липкая, пахнущая старой бумагой и временем.
Она села в кресло. Открыла первую книгу. Потом вторую. Потом дневник. Страница за страницей.
Конфликт с оборотнями начался почти у самого основания.
Оборотни убили Элеанору д’Энвер — жену Луциана Блэка, первого наследника Стефана. Луциан тогда был слишком молод. Отец исчез, став вампиром и превратившись в тень, которую никто не мог найти. Мать умерла рано. На его плечи легло всё: семья, новый город, люди, которые приезжали сюда за лучшей жизнью и хотели жить под защитой рода Блэк. А потом он потерял жену.
Аурелия читала и чувствовала, как в груди становится тесно. Луциан не плакал. Он клялся. Каждый оборотень на континенте узнает цену этой крови. После этого началась кровавая эпоха. Блэки отвечали. Защищали. Наказывали. Иногда жестоко. Но никогда первыми.
Со временем решения становились мягче. Более расчётливыми. Но ненависть никуда не уходила. Она просто затаилась. Поэтому, когда в семье появились оборотни, это было как удар под дых. Вековая вражда вдруг оказалась внутри.
Аластор не стал мстить. Он выбрал контроль. И шанс. Кейтлин, Лу, Нолан, Аделия — он возложил на них надежду стать тем самым мостиком. Не кровь за кровь. А возможность остановить. Но потом она наткнулась на другой дневник — Матиаса Блэка, сына Луциана. Страницы были исписаны неровно, чернила местами размазаны, будто рука дрожала.
Конфликт с Ван де Люрами начался не из-за оборотней. Он начался из-за любви.
Матиас женился на Одилии Валькур, девушке, которая помогала всем, кто нуждался: людям, сверхъестественным существам, без разницы. Она работала в часовне на окраине Винденбурга, месте, где давали хлеб, лекарства, приют. Для неё не существовало «монстров», только нуждающиеся.
Ван де Люры были охотниками. Когда-то обычными, наёмными. Но со временем они стали фанатиками. Считали, что любое сверхъестественное существо — осквернение. Даже если оно живёт по закону Блэков, даже если не причиняет вреда. Они не могли терпеть, что Блэки позволяют «нечисти» строить дома и семьи.
Однажды ночью они проникли на территорию. Подожгли часовню. Одилия была внутри, помогала раненым после стычки. Она пыталась вывести всех, кого могла. Последние её слова, переданные умирающим свидетелем: «Не мсти. Прости. Иначе это никогда не кончится.»
Матиас не послушал.Он объявил Ван де Люрам войну. Личную и кровавую. С тех пор они стали врагами рода, не просто охотниками, а одержимыми, которые хотели уничтожить Блэков как корень зла.
Аурелия закрыла дневник. Пальцы дрожали. Она чувствовала дурной вкус на губах и ком в горле. Она встала. Подошла к портрету Стефана Блэка. Он смотрел спокойно, почти равнодушно.
«Ты же жив», — прошептала про себя она. — «Ты вампир. Ты мог вмешаться. Почему ты просто… исчез? Почему не остановил всё это?»
Ответа не было. Только холод камня под ладонями и лёгкая дрожь в пальцах.
В голове всплыл книжный магазин. Тот самый. Где хозяин однажды дал ей книгу Ричарда Блэка для его глухой дочери Лианы.
Она не стала переодеваться. Схватила куртку, ноутбук и выбежала из дома. Райан молча пошёл следом, как всегда.
Колокольчик над дверью дрогнул, она почувствовала вибрацию в ладони. В магазине пахло старой бумагой и пылью. Хозяин поднял голову, будто ждал именно её.
«Мне нужно всё, что у вас есть о роде Блэк».
Он кивнул. Ушёл в глубину. Вернулся с стопкой книг, тетрадей, старых дневников. Положил на стол.
Аурелия начала листать. И остановилась на одной строке.
«Если ты читаешь это и не помнишь меня, значит, снова прошло семь лет.»
— Записи для Стефана Блэка, — спокойно ответил хозяин. — Он теряет память. Каждые семь лет. Иногда годы. Иногда людей.
Холод пробежал по спине резкий, как удар током. Она перелистнула страницу.
«Если я забуду, почему началась война — напомни мне.»
Хозяин смотрел на неё. Его глаза казались странно знакомыми. Не из тех нескольких раз, когда она была здесь. Как будто она видела их где-то раньше. Глубже.
На секунду его взгляд стал старше. Потом снова обычный.
Позвонила деду. Итан долго молчал. Потом сказал тихо:
— У каждого главы рода была своя задача.
«А если моя — остановить всё это?»
Он тяжело вздохнул, она почувствовала это даже через экран.
— Тогда ты остановишь. Но по-своему. Ты не обязана повторять нас. Ты должна быть собой.
После разговора легче не стало. Она вышла оттуда с тяжёлой сумкой и тяжёлым сердцем. Внутри поднялась буря: гнев, растерянность, усталость, злость на всех и на себя.
Она спустилась в тренировочный зал. Начала бить грушу.
Сначала спокойно. Потом сильнее. Цепь звякала. Груша качалась. Кожа на костяшках покраснела, ладони горели. Но она не останавливалась. Каждый удар был за отца, за предков, за себя, за то, что не может услышать гром.
Дверь открылась. Аластор остановился на пороге. Ничего не сказал. Просто смотрел.
Отец подошёл. Перехватил её руку крепко, но не больно. Она дёрнула руку.
Он спокойно разулся, чтобы было удобнее.
Она ударила. Он отвёл. Ещё. И ещё.
Аурелия ударила сильнее. Дыхание стало рваным. Злость начала превращаться в усталость.
Он поймал её руку, мягко уложил на мат. Она вскочила. И закричала.
Аурелия не слышала свой голос. Только глухой отзвук внутри груди. Но чувствовала, как он рвётся наружу, больно, горячо, освобождающе.
Аластор стоял и не двигался. Пока она не замолчала.
Отец положил руку ей на плечо. Ладонь была тёплой, тяжёлой.
— Иногда злость помогает выжить.
Она смотрела на него несколько секунд. И вдруг вспомнила Вивейн и пошла к выходу, оставляя отца одного.
Вивейн лежала на полу в своей комнате и раскрашивала плакат к осенней ярмарке.
Дверь открылась. Она подняла голову.
Аурелия стояла на пороге. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Аурелия вошла. Взяла маркер. Села рядом. Ничего не сказала. Просто начала раскрашивать.
Вивейн наблюдала краем глаза. Потом тихо подвинула ей другой маркер. Аурелия кивнула. Они работали молча. Шуршала бумага. Маркеры скользили по ватману.
Аурелия не слышала этих звуков. Но чувствовала, как комната становится спокойнее. Как напряжение в груди медленно отпускает. Она закрасила последнюю букву. Посмотрела на плакат. Потом на Вивейн.
Та улыбалась легко, просто. Будто ничего не произошло. Будто всё на своих местах.
И вдруг Аурелия поняла одну простую вещь. История рода была тяжёлой. Но прямо сейчас рядом был человек, который не требовал объяснений. Просто оставался рядом. И, возможно, именно с таких вещей всё и начинается.
Не с войн. Не с решений глав рода. А с людей, которые выбирают друг друга. Даже после самых тяжёлых дней.
Аурелия аккуратно провела линию под надписью: «Осенняя ярмарка.» Чернила легли ровно. И впервые за день у неё появилось ощущение, что мир снова можно держать в руках.