Глава 24. Часть 2
«Огонь умеет согревать и обжигать. А ещё — освещать то, что предпочёл бы оставить в тени.»
Огонь потрескивал в камине. Аурелия чувствовала его тепло даже на расстоянии. Она уселась рядом с Аллариком, раскладывая перед собой телефон, планшет, альбомный лист с ручками и много еды.
«А без такого количества», — кивая на гору вкусностей, начал Алларик, — «никак не обойтись?»
«На пустой желудок плохо думается», — не глядя на него, показала Аурелия.
«Чипсы, мармеладки, газировка?»
«Это ты у нас спортсмен, тебе ЗОЖ нужен».
«Нет. Мне больше достанется», — пожала плечами она, устраиваясь поудобнее.
Алларик ничего не сказал, только улыбнулся, глядя на неё. На то, как она поджала губы, пытаясь открыть упаковку мармелада. На то, как коротко бросает на него взгляды и тут же отводит глаза.
«Ведьма», — подумал он, и не мог с уверенностью сказать, это про то, что она ест всё и не толстеет, или про то, как она на него влияет.
Он замечал, какие взгляды на неё бросают в школе, слышал, о чём шепчутся. Пока собирал информацию, успел узнать многое.
Сначала казалось, что это глупость — метод, которым он решил действовать. Долгий и местами возможно бессмысленный путь поиска того, кто её сдал. Но так работают пташки и вороны его отца. Он просто делал то, чему его научили. Наблюдать, слушать, анализировать, исключать.
Аурелия сама была очень наблюдательной. Видела то, что другие просто не замечали. Но в моменты волнения, как на контрольной, где она не была уверена в своих знаниях, теряла бдительность. Алларик знал это. Видел с самого детства. Поэтому всегда давал ей списывать, когда она не справлялась. Так он чувствовал себя нужным. Тем, кто всегда рядом с ней.
Лёгкий тычок в бок вернул его в реальность. Он перевёл на неё более осознанный взгляд.
Аурелия взглянула на него и невольно сглотнула.
«Долго ещё думать будешь?» — показала она жестами, лишь бы прервать накатившие ощущения.
От его взгляда кожа стала чужой, слишком живой, слишком заметной. Алларик смотрел на неё каким-то тяжёлым, изучающим взглядом, каким-то чужим и родным одновременно. Сколько раз они смотрели друг на друга, но сейчас всё иначе. Плечи невольно дёрнулись, и Аурелия поспешила отвести взгляд.
Что-то в груди сдвинулось, тихо, как будто кто-то переставил мебель, пока она не смотрела. Сердце билось не там, где должно — где-то в горле, в кончиках пальцев, в ушах. А жар предательски поднимался к щекам.
«Это всё камин. Это всё жар от камина!» — мысленно повторяла она себе.
Аурелия не понимала, почему он так на неё смотрит. Почему её тело так реагирует на это. Почему дыхание сбивается, а в груди появляется странное тянущее чувство.
Самое страшное было то, что она постоянно ловила себя на том, как следит за ним, когда он не видит. Даже когда он просто сидит рядом, как сейчас. И каждый раз злилась на себя за это. Потому что это было неправильно. Потому что это был Алларик. Потому что она не хотела это чувствовать.
Алларик улёгся рядом с Аурелией и, потянувшись за альбомным листом, задел её плечо.
Оба вздрогнули. Коротко, как будто удар током прошёлся по телу.
Между ними повисла пауза. Он её слышал. Вязкую и тяжёлую, как воздух перед грозой. Аурелия чувствовала всем телом, особенно там, где ещё горело от его прикосновения.
Она смотрела на него во все глаза и не могла поверить, считав по губам его «прости». Это было не привычное «ой, извините» с издёвкой или его бесячее «простите-простите». Это «прости» было надломленным, искренним, испуганным. Как будто он правда испугался, что сделал что-то плохое, сделал ей больно.
— Я не хотел, — добавил он и смущённо отвёл взгляд.
Аурелия перебарывала своё дикое желание продолжать пялиться на него. Но всё же заставила себя отвести взгляд. Взяла ручку, начав рисовать схему класса, в котором они писали контрольную.
Ручка скользила по бумаге уверенно. Аурелия чувствовала, как Алларик дышит рядом. Ровно, но глубже обычного. Краем глаза видела, как он наблюдает за движениями её руки. Она дорисовала, подписала, где сидела она, Алларик, Селин. После чего вопросительно посмотрела на него.
— Я плохо помню, кто где сидел, — сказал он.
— Что? Я пол урока проспал, помнишь? — он прекрасно помнил кто где сидел, но почему-то в этот момент хотел отдать бразды ей. От этого внутри сделалось чуточку теплее.
Она фыркнула и сосредоточенно всмотрелась в схему класса, пытаясь вспомнить, кто где сидел.
Алларик наблюдал за ней. То, как она стучит кончиком ручки по губам, усердно вспоминая. За тем, как свет от огня в камине красиво играет на её волосах. Как она забавно морщится, когда понимает, что ошиблась. Ему захотелось дотронуться. Просто провести пальцами по её коже. Он не понимал зачем, просто захотелось. Но усилием воли Алларик заставил себя перевести взгляд на бумагу и замер.
Взгляд наткнулся на имя «Люциус».
«Какого… Почему она чётко помнит, где сидел этот очкастый?!» — подумал он, ощетинившись. — «Блять! О чём я думаю?!»
И всё же совместными усилиями они смогли вспомнить, кто где сидел. И глядя уже на полностью заполненный лист, начали работать по методу исключения.
— Ты уверена, что твоя рыжуля не причастна?
Вместо ответа Аурелия пихнула его локтём. Ощутимо, что он даже зашипел.
— Ауч! Ладно-ладно, я понял. Так… не она и не этот очкастый.
Аурелия вскинула бровь и посмотрела на него.
— Ну ходит же в очках. Значит, очкастый.
«Какой ты мерзкий тип», — скривилась она.
Алларик прищурился. И снова она поймала на себе этот его взгляд.
«Давай, у тебя голова лучше работает в этом направлении», — поспешила она вернуть их обоих в реальность. Пальцы слегка дрожали, когда она пододвигала лист к нему ближе.
Алларик откашлялся и внимательно уставился на схему.
— Нужно исключить тех, кто точно не мог этого сделать. Это явно был кто-то с первых двух рядов…
Аурелия сначала действительно считывала его слова. Но потом поняла, что залипла на его губах. Не на том, что он говорит, а как двигаются его губы. Как появляются чуть заметные складки в уголках губ, когда он произносит «р», как едва заметно проскальзывают ямочки на щеках, когда он делает паузу. Она смотрела слишком долго.
— Ты меня слушаешь? — спросил Алларик и застыл.
Потому что понял. Она не слушает, просто смотрит. Едкое что-то уже почти сложилось в слова и рассыпалось. Он промолчал.
Аурелия моргнула и опустила глаза в лист. Она чувствовала, как горят щёки. И злилась на себя. Снова. До боли в пальцах, сжимавших ручку.
— Ладно, — выдохнул Алларик, возвращаясь к листу. — Давай хорошенько подумаем.
Он наклонился к схеме. Плечо почти коснулось её плеча.
— Ты здесь, — палец задержался рядом с её именем на секунду дольше, чем нужно. Аурелия заметила это. Как он не решался убрать руку. — Последний ряд, центр. Я справа. Это не очкастый слева, ни рыжуля справа. Чтобы сфоткать тебя за списыванием нужен другой угол. Не просто увидеть, а именно захватить момент.
Она кивнула, пододвигая лист ближе. От камина тянуло жаром, но по спине всё равно пробегал холодок.
Алларик провёл пальцем по первым рядам. Сильным, уверенным движением. Аурелия следила за его рукой. На секунду отвлеклась на свет, падающий на костяшки его пальцев, как собираются микроскладки кожи у запястья.
— Но не все, — он прищурился. — Учитель.
Она перечеркнула несколько мест, с которых это было сделать совершенно невозможно незаметно.
— Именно, — Алларик перевёл взгляд на крайние места. — Значит, не центр перед тобой, а чуть вбок.
Аурелия обвела несколько парт по диагонали. Оба зависли над схемой. Она чувствовала его запах. Очень явно и ярко ощущался запах кипариса, тот самый, который она запомнила на Тартозе, когда гостила у дяди Марлона. А ещё ветивер, который она ни с чем не перепутает. Это ей напоминало о больших полях в Комореби.
«Эти», — показала она, возвращая себя в нужное русло.
— Кто вообще рискнул бы достать телефон, — он усмехнулся, но без веселья. — И не просто достать, а ещё и сообразить, как это сделать тихо. Для подставы.
Аурелия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Ведь он был абсолютно прав. «Почему он притворяется шутом, когда на самом деле не такой? И как же это бесит!»
Алларик кивнул на телефон и планшет.
— Сторис и фотки. Давай проверим день контрольной.
Они оба открыли профили тех, кто тогда был с ними в классе и начали искать. Пальцы быстро скользили по экрану, но на каждом фото или видео они задерживались дольше, чем нужно. В комнате слышался только треск дров.
Алларик смотрел в экран, но краем глаза замечал её профиль. Как она склоняет голову, как поправляет пряди волос. Как сжимает губы, когда не находит то, что нужно.
— Вот, — он указал на экран своего телефона. — Этот снимал в тот день в кабинете.
— Ты права, — и пролистал ленту дальше.
Селфи, глупые подписи, они сразу вычёркивали имена на листе, которых становилось всё меньше. И вдруг Аурелия остановилась и замерла. Он сразу это заметил.
Она повернула к нему планшет. Теперь соприкасались не только их плечи, но и головы. Но ни один не отодвинулся, слишком увлечённые общей задачей.
Он внимательно смотрел, без привычной расслабленности. Аурелия видела, как работают шестерёнки в его голове. По сведённым бровям, по замершим губам.
— Стоп! — сказал он. — Видишь?
Она кивнула. Был виден её ряд, её парта. Тот самый идеальный угол.
— Филис, — прочитал Алларик, глядя на схему.
Аурелия положила планшет и тяжело вздохнула.
— Нет, — согласился Алларик. — Но это уже не совпадение.
Алларик сел в позу лотоса и потянулся.
— Теперь мы хотя бы знаем куда копать. Хочешь я выясню зачем она это сделала?
Поленья треснули в камине. Аурелия осталась лежать на полу, глядя на схему, и думала о том, как близко иногда находится то, чего не видишь.
«Буду наблюдать. Просто так она не признается и не скажет».
Между ними снова повисла тишина, но каждый был погружён в свои мысли, что не замечали неловкости, которой становилось всё больше, ни того, что за ними почти всё это время тихо наблюдали.
Итан повернулся к сыну, положил руку на его плечо и тихо сказал:
— Пожалуйста, не разрушай то прекрасное, что может зародиться.
Аластор лишь хмуро взглянул на отца, но ничего не сказал.
