Русская «Хартия вольностей»

В политической истории всем известна «Magna Carta» – Великая хартия вольностей, согласованная королём Иоанном Безземельным и английскими баронами в 1215 г. на лугу Раннимед близ Лондона и подтверждённая в последующие годы после смерти Иоанна. Она стала символом ограничения королевской власти и расширения прав подданных: хартия предусматривала участие представителей королевства в решении вопроса о некоторых финансовых требованиях короля, а специальная комиссия из 25 баронов должна была контролировать соблюдение её условий. Многие статьи регламентировали вопросы личной свободы, судопроизводства, собственности и торговли. В случае нарушения хартии королём комиссия получала право принудить его к восстановлению нарушенных прав, вплоть до вооружённого сопротивления. Как подчёркивал Н. И. Кареев, «по своему происхождению и содержанию она, несомненно, имеет характер феодальный, это договор между королём и его вассалами. В статьях 12, 14, 16, 39, 60 заключаются принципы, выходившие уже из тесных рамок феодального быта, принципы, способные быть применены к целому народу и к высшим формам общежития» [1, с. 62–64].

В русской средневековой истории также существовал политико-правовой прецедент, который историография неоднократно сопоставляла с английской Великой хартией. Речь идёт о летописном фрагменте «грамоты», данной Ярославом Владимировичем новгородцам. В отличие от Magna Carta, сам предполагаемый акт до нашего времени не сохранился, а его содержание, время возникновения и даже личность Ярослава, которому могли принадлежать упоминаемые позднейшими источниками «грамоты», остаются предметом нерешённым.

В Новгородской первой летописи младшего извода (по Комиссионному и Академическому спискам) читаем известия о междоусобной войне между сыновьями Владимира Святославича – Ярославом и Святополком. На завершающем этапе борьбы за великокняжеский стол в Киеве Ярослав одерживает победу, а Святополк «бежал к печенегам и оказался между чехами и ляхами; никем не гонимый, пропал окаянный» [2, с. 77–79].

После этого «Ярослав пошёл к Киеву и сел на столе отца своего Владимира. И тотчас начал раздавать награды своим воинам: старостам – по десять гривен, смердам – по гривне, а новгородцам – всем по десять гривен. И отпустил их всех по домам, и дал им правду, и записал устав, сказав им: «По этой грамоте живите, как я вам написал, так и соблюдайте» [2, с. 79].

Летопись действительно сообщает о том, что Ярослав дал новгородцам письменное установление и отпустил их домой. В длительном противостоянии со Святополком именно новгородцы выступили одной из главных опор Ярослава. Это объясняется тем, что Ярослав был их князем ещё при жизни отца, Владимира Святославича, – в 1014–1015 гг., когда из-за отказа Новгорода платить дань Киеву едва не началась война между отцом и сыном: «Ярослав по условию в Киев две тысячи гривен от года до года, а тысячу раздавал в Новгороде дружине. И так давали все новгородские посадники, а Ярослав не давал этого в Киев отцу своему» [3, с. 44].

В науке сложилось устойчивое представление, что «Грамота вольности» (будем её так называть), данная Новгороду Ярославом Владимировичем, могла стать важным правовым оформлением сложившихся к тому времени отношений между князем и городом. При этом речь шла не обязательно о создании новгородских «вольностей» с нуля: предполагаемый акт мог закреплять уже существовавшие нормы и обычаи. Благодаря «Грамоте вольности» новгородцы, по мнению Л. В. Черепнина, получили возможность опираться на неё при выстраивании отношений с князьями и составлении последующих договорных грамот. Именно с этой традицией связывалось представление о древнем правовом основании взаимоотношений между княжеской властью и Новгородом [4, с. 240–242]. Что же представляла собой та самая грамота, которую Ярослав дал новгородцам? Летопись говорит об этом без подробностей: князь «дал им правду и устав списал». Исследователи по-разному определяли значение этого пожалования: одни обращали внимание прежде всего на материальную сторону награды (С. М. Соловьёв видел только финансовую сторону), другие видели в нём более широкий правовой акт [5, с. 210–211].

Именно с этой грамотой традиционно связывают появление так называемой Древнейшей Правды – первых восемнадцати статей Краткой редакции Русской Правды. В ней фиксировались нормы, касавшиеся кровной мести, штрафов за убийство и увечья, защиты имущества, в общем, уголовного права. Однако прямое отождествление этих восемнадцати статей с «Грамотой вольности» остаётся реконструкцией, а не установленным фактом.

В историографии вопрос о «Грамоте вольности» решается неоднозначно. Классическая точка зрения, которую отстаивали В. П. Алексеев, М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин, Б. Д. Греков, В. Л. Янин, сводится к тому, что Ярослав действительно дал новгородцам письменный правовой акт. Этот акт впоследствии воспринимался как основа новгородских вольностей. Не случайно в договорных грамотах Новгорода с князьями XIII–XV вв. постоянно встречаются ссылки на «Ярославовы грамоты», на которых новые князья целовали крест, заключая «ряд».

В. П. Алексеев отмечал: в 1019 г., после победы на Альте, Ярослав в знак признательности дал новгородцам «устав» и «правду», закрепив их право на самоуправление и суд и освободив от дани Киеву. При этом исследователь подчёркивал, что речь шла не о создании вольности с нуля, а о письменном закреплении древнего обычая. Новгородцы и позже постоянно ссылались на «грамоту Ярослава» как на основу своих прав [6, с. 15–16].

Близкую позицию занимал А. А. Шахматов. Он полагал, что в княжение Ярослава Новгород приобрёл особенные права, зафиксированные в учредительном акте. По его мнению, эта «великая хартия вольностей» долго хранилась в городе, а в московском своде 1423 г. была заменена текстом Русской Правды по политическим соображениям: «Вписывая в летопись важный политический акт, составитель летописи решил дать и историю его происхождения, история должна была показать, что акт Ярослава был не случайною его милостью, а заслуженной новгородцами пролитой за Ярослава кровью» [7, с. 505–506].

С этими взглядами во многом соглашался и Б. Д. Греков. Он писал, что новгородцы получили от Ярослава «какую-то великую хартию вольностей», о которой долго помнили, и что вновь приглашаемые князья неизменно целовали крест «на всех грамотах Ярославлих». Признавая значение этого акта, Греков вместе с тем считал, что письменный формуляр позднейших договоров Новгорода с князьями окончательно сложился лишь в 30-х годах XII в., в эпоху Всеволода Мстиславича [8, с. 13–14].

Исследователь Новгорода В. Л. Янин полагал, что под «грамотами Ярослава» следует понимать акты, выданные в начале XI в. Они подтверждали уже существовавшие нормы отношений между новгородцами и князем и, что особенно важно, устанавливали чёткие границы княжеской власти. Ключевое положение этих грамот, согласно Янину, заключалось в том, что боярство провозглашалось неподсудным князю, а власть бояр над отдельными концами Новгорода признавалась. Князь сохранял судебные полномочия лишь в отношении остальных категорий свободного населения, объединённого в сотни. Янин подчёркивал, что именно эти акты заложили основы своеобразного политического устройства Новгорода, поскольку изначально ограничивали княжескую власть. В отличие от легендарного договора с Рюриком, «грамоты Ярослава» сохраняли реальное значение на протяжении столетий: именно на них целовали крест князья, приглашаемые на новгородский стол [9, с. 35–38].

При этом В. Л. Янин и Л. В. Черепнин отмечали важную проблему: до середины XIII в. в Новгороде княжили несколько Ярославов, поэтому вопрос о том, какой именно князь первоначально стоял за выражением «грамоты Ярослава», остаётся открытым. Тем не менее учёные полагали, что наиболее обосновано связывать эти грамоты с Ярославом Владимировичем.

Однако в начале XXI в. (в 2009 г.) появилась иная точка зрения. Историк А. П. Толочко выдвинул гипотезу, согласно которой Краткая Правда представляет собой поздний новгородский текст XV в., созданный для включения в летописное повествование в качестве «Ярославлевой грамоты». В таком случае рассказ о грамоте Ярослава и помещённый вслед за ним текст Краткой Правды отражали бы не сохранённый документ начала XI в., а более позднюю конструкцию – 1390-х гг. По мнению А. П. Толочко, подобная конструкция позволяла связать существовавшие в Новгороде правовые представления с древним авторитетом Ярослава Владимировича. В условиях противостояния Новгорода и Москвы XV в. обращение к древнему правовому прошлому города приобретало особое политическое значение [10, с. 36–45, 54–56], [11, с. 7–8].

Однако гипотеза Толочко не стала бесспорным итогом. Часть исследователей, в частности П. В. Лукин, обращает внимание на то, что в Краткой Правде содержатся чтения, которые выглядят более архаичными по сравнению с соответствующими местами Пространной Правды. Это позволяет предполагать, что Краткая редакция не обязательно является поздней компиляцией, созданной исключительно на основе уже существовавшего текста Пространной Правды [11, с. 12–14]. Поэтому вопрос о происхождении Краткой Правды остаётся тесно связанным с более широкой проблемой: действительно ли за летописным рассказом о «правде» и «уставе» стоял древний акт Ярослава? Или же представление о таком акте сформировалось значительно позднее? Споры продолжаются.

Эпизод с грамотой Ярослава Владимировича, несмотря на скудость источников и продолжающиеся споры, остаётся одним из ключевых для понимания политической истории средневековой Руси. В отличие от английской Magna Carta, возникшей на фоне острого конфликта короля с баронами, предполагаемая «Грамота вольности» в реконструкции предстаёт как результат политического соглашения между князем и поддержавшим его Новгородом. Новгородцы сыграли важную роль в борьбе Ярослава за киевский стол и, согласно летописной традиции, получили взамен «правду и устав». Однако насколько этот акт действительно представлял собой «хартию вольностей», какие именно права он закреплял и принадлежал ли он Ярославу Владимировичу, остаётся предметом дискуссии. Поэтому «Грамота вольности» интересна не только как возможный памятник средневекового права, но и как пример того, каким образом часть средневекового русского общества обосновывала древность и законность собственных политических прав.

Список литературы

1. Кареев, Н. И. История Западной Европы в Новое время. Развитие культурных и социальных отношений. Переход от Средних веков к Новому времени / Н. И. Кареев. – М.: Академический проект, 2016. – 383 с.
2. Комиссионный список Новгородской первой летописи младшего извода // Архив Санкт-Петербургского института истории РАН. Ф. 11 (Собрание Археографической комиссии). № 240.
3. Лаврентьевская летопись. 1377 г. // Научно-исследовательский отдел рукописей Российской национальной библиотеки. F.п.IV.2.
4. Черепнин, Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. / Л. В. Черепнин. – М.: АН СССР, 1948. – 473 с.
5. Соловьёв, С. М. Сочинения. В 18 кн. Кн. 1. Т. 1–2. «История России с древнейших времён» / С. М. Соловьёв. – М.: Голос, 1993. – 752 с.
6. Алексеев, В. П. Народовластие в Древней Руси // Народ, обычай и власть у древних славян / С. Э. Ермаков, составитель. – М.: Вече, 2024. – 288 с.
7. Шахматов, А. А. Разыскания о русских летописях / А. А. Шахматов. – СПб.: Тип. М. А. Александрова, 1908. – 686 с.
8. Греков, Б. Д. Революция в Новгороде Великом в XII в. / Б. Д. Греков // Учёные записки Института истории РАНИОН. – М., 1929. – Т. IV. – С. 13–14.
9. Янин, В. Л. Очерки истории средневекового Новгорода / В. Л. Янин. – М.: Языки славянских культур, 2008. – 400 с.
10. Толочко, А. П. Краткая редакция Правды Руской: происхождение текста / А. П. Толочко. – К.: Национальная академия Украины, 2009. – 136 с.
11. Ищенко, А. С. О краткой редакции Правды Русской или о том, как отряд не заметил потери бойца / А. С. Ищенко // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. – 2021. – № 4 (16). – С. 4–27.