Кровь за Кровь...

Имя

Кафка - это не имя, брошенное в колыбель, а слово, выжженное на ещё тёплом душе ствола. В прежней жизни оно было позывным, коротким, колючим, как осколок стекла, чтобы оператор связи успел выкрикнуть его в треске помех, не сбив дыхание. Теперь, когда мир охватило бедствие, позывной въелся в неё глубже, чем татуировки на коже. Она откликается на него машинально, как собака, привыкшая к свисту, хотя свистеть уже некому. От прежнего человеческого имени не осталось даже эха: ни метрики, ни надгробия, ни губ, которые прошептали бы его хотя.

Род деятельности

Глава Военного отдела

Бастион - это не стены, не запах сырого бетона и не металлический скрежет ворот, живые люди. В военном отделе, который стал её второй кожей, Кафка сидит за столом, сколоченным из дверных полотен. На столе карта, испещрённая кругами, стрелками и цифрами, похожими на следы муравьёв. Она не повышает голоса, в тесноте кабине каждый звук бьёт по перепонкам, и она научилась говорить так, чтобы слова ложились ровно, как гильзы в обойму. Кафка набирает бойцов не по росту или весу, она вглядывается в глаза. Ей не нужны мышцы, которые устанут быстрее, чем страх. Ей нужны те, кто умеет слушать тишину, потому что тишина в этом мире, предвестник бури. Она формирует отряды как хирург собирает инструменты: один для разведки, быстрые и лёгкие, как тени; другой для зачистки, тяжёлые, с мозолями на костяшках; третий для обороны, с цепкими пальцами и холодным взглядом. Никто не отправляется в никуда без её кивка, этот кивок тяжелее подписи кровью. Часами она сидит над картой, и её палец чертит невидимые линии, траектории смерти и жизни. Она знает, куда движутся зомби, потому что сама стала частью их логики: Если бы я была голодом, я бы пошла туда. Если бы я была стаей, я бы залегла здесь. Её расчёты - это молитва без Бога, где вместо аминь, скрип отодвигаемого стула и короткое: Выдвигаемся через на рассвете. Она не посылает людей на смерть, она провожает их взглядом, в котором уже проиграна сотня вариантов. И если кто-то не возвращается, она не плачет. Она просто вычёркивает имя из списка и чертит новый круг на карте, стараясь, чтобы фиолетовые чернила не расплылись от влаги, выступившей на кончиках пальцев. Но она и слушает. Когда боец, припадая на правую ногу, говорит: Там, за руинами автобазы, я слышал не ветер, там кто-то дышал. Кафка не отмахивается. Она закрывает глаза и заставляет память проиграть этот звук. Чужие тревоги становятся её тревогами, чужой страх, её топливом. Ответственность — это не груз на плечах. Это железная сетка, которая вросла в её позвоночник так плотно, что она уже не понимает, где кончается её спина и начинается война. Если она ошибётся, если не досчитает одного зомби, если выберет не тот коридор, стены упадут не наружу, а внутрь, погребая под собой всех, кто доверил ей свои жизни. Иногда, глубокой ночью, когда рация молчит и даже дежурные клюют носами, Кафка выходит на смотровую площадку. Она смотрит на город, на эти разорванные этажи, похожие на рёбра допотопного зверя. Она думает: Я их карта, их расчёт, их последняя вероятность. И в этот момент она понимает, что позывной «Кафка» уже звучит не как имя, а как клятва. Клятва, которая сломается только вместе с её сердцем.

Возраст и Рост

Рост у девушки в районе 170 сантиметров, но она никогда не выходит без каблуков, так что кажется, будто она куда выше, её силуэт вытягивается, становится стройным. Возрасть же девушки 27 лет. Ещё молода и прекрасна, но в тоже время и повидать многое успела.

Характер

В стенах отдела Кафка становится неуловимой, почти сливается с серым бетоном коридоров. Её голос, лишённый вибрации, звучит как команда, отлитая в металле: чеканно, без зазоров для сомнений. Она не повышает тона, в этом нет нужды. Сама её осанка, прямая и неподвижная, словно штык, уже диктует дистанцию. Шутка с её губ срывается раз в несколько дней, но не тает в воздухе, а застывает холодной каплей, её редко понимают. Спорить с ней, всё равно что толкаться плечом с гранитной колонной: ни трещины, ни эха, только собственное бессилие.Глаза её в такие минуты кажутся отшлифованными, ни усталости, ни любопытства, одна строгая ясность. Она не смотрит на собеседника, а оценивает его, как карту местности перед марш-броском: быстро, безжалостно и без права на возражения. Но стоит ей пересечь порог отдела и маска сползает. Она говорит загадками, и в этом нет ни желания запутать, ни попытки казаться умнее. Загадка для неё, естественная форма речи, как для рыбы - вода. Слова Кафки не стремятся к смыслу, они стремятся к отзвуку; она роняет их, и они падают не на пол, а в пустоту между собеседниками, где каждый волен поймать своё эхо. Фраза может начинаться как обещание, а заканчиваться как насмешка или наоборот, и ты никогда не узнаешь, было ли это всерьёз. А стиль её общения - это чистой воды флирт. Но флирт без цели, без намерения завлечь или удержать. Он как игра света на лезвии ножа: красиво, опасно и совершенно равнодушно к тому, кто смотрит. Она наклоняет голову, чуть прищуривается, тянет слова так, будто пробует их на вкус, но губы её при этом остаются спокойными, почти печальными. Она может коснуться чужого запятья кончиками пальцев, задержаться на секунду дольше, чем нужно, и тут же забыть об этом прикосновении, словно его и не было. Флирт для Кафки, не мост к другому человеку, а зеркало, в котором она разглядывает собственное отражение. Она дразнит, провоцирует, обещает и никогда не выполняет, потому что выполнять нечего. Обещание было самой игрой, а не контрактом. Хоть за всю жизнь она и не влюблялась. Сердце её, камера без окон, куда никто не входил и откуда она сама не выходила. Она не знает, как это тосковать по кому-то, ждать звонка, перебирать в памяти чужую улыбку. Для неё влюблённость, что-то вроде теории относительности: она слышала, что это существует, читала в книгах, видела в чужих глазах, но сама никогда не стояла на той платформе, где время замедляется от одного имени. Возможно, поэтому её флирт так лёгок и безответственен, она не рискует разбить сердце, потому что не знает, где оно находится. Или знает, но уверена, что оно сделано из того же материала, что и её загадки, из пустоты, обернутой в бархат. Она также не чувствует страха. С рождения она не знала, что это такое - бояться. Не то чтобы она побеждала страх или училась его подавлять: он просто никогда не прорастал в ней. Там, где у другого человека сердце сжимается от высоты, темноты, одиночества, резкого звука или чужого крика, у неё ровное, спокойное тепло, как в комнате, где выключили отопление, но стены ещё хранят прежний жар. Она может стоять на краю крыши, смотреть вниз на асфальт, и не чувствовать ни головокружения, ни желания отшатнуться. Там просто край, а дальше воздух. Она не видит разницы между этим краем и порогом собственной двери. Разве что ветер сильнее дует в лицо. Из-за этого она часто бывает слишком рискованной. Слишком, с точки зрения тех, кто знает, что такое страх. Кафка не рассчитывает риски, не взвешивает шансы, не прикидывает последствия. Она просто делает то, что ей взбрело в голову, и если это ведёт к пропасти, она шагает, потому что пропасть - это всего лишь перепад высот. Она может заговорить с незнакомцем в тёмном переулке таким тоном, будто приглашает его на чай и не потому, что она храбрая или безрассудная, а потому что ей в голову не приходит, что он может быть опасен. Для неё опасность - это слово, лишённое чувства, как гравитация или давление. Она знает, что они существуют, но не чувствует, как они давят на плечи. И поэтому идёт туда, куда другие боятся даже взглянуть, с той же лёгкой, танцующей походкой, с какой идёт к кофейному автомату.

Биография

До того как мир рухнул в кровавую кашу, Кафка была не просто тенью, она была её воплощением. Наёмный киллер, чьё имя в криминальных сводках звучало как тихое шипение змеи. Она не стреляла, она разряжала жизнь одним касанием спускового крючка. Каждый выстрел был безупречен: пуля ложилась туда, куда её клала мысль, без дрожи, без сомнения, без лишнего звука. Стрельба для неё была не навыком, а продолжением дыхания: ствол становился пальцем, прицел зрачком.Но её арсенал не ограничивался оружием. Кафка владела искусством ловушек, тех, что сплетаются из времени и терпения, когда жертва сама шагает в силок, даже не заметив стальной нити. Она умела обольщать: не так, как женщины в кино, с томным взглядом и алыми губами, а как тишина обольщает спящего: мягко, неотвратимо, смертельно. Подставы были её второй натурой: она могла рассорить кланы, натравить одних на других, а сама стоять в стороне, пересчитывая гонорар. Банды ненавидели её слепо, дико, за её голову назначали суммы, которых хватило бы на небольшой остров, но никто не мог сорвать этот куш. Она научилась не жить, а выживать и это умение вросло в неё глубже, чем кости в плоть. В Ривертоне она оказалась случайно, так случается с хищником, который заходит в чужой лес по следу. Заказ был простым, почти рутинным: точный выстрел, чистое исчезновение. Но прежде чем она успела нажать на спуск, из-за угла вывернула смерть иного рода, не ту, что заказывают за деньги, а та, что идёт сама, не помня своего имени. Ожившие мертвецы опередили её. Впервые в жизни Кафка не выполнила контракт, не потому, что струсила или промахнулась, а потому, что мир перестал подчиняться законам договора. В Бастионе она появилась уже закованной в сталь. Когда другие бежали без оружия, хватая вёсла и лопаты, Кафка шла при полном боевом снаряжении: магазины под завязку, запасные стволы за спиной, ножи, примотанные к голеням. Она была одной из первых, кто встал у стены, не из героизма, а из привычки: её руки не умели держать ничего, кроме инструмента смерти. Тем небольшим оружием, что у неё было, а для остальных оно было целым арсеналом, она помогала держать оборону, пока остальные учились убивать на ходу. Кафка не спасала город. Она просто делала то, что умела лучше всего: превращала приближающуюся угрозу в неподвижные тела. Разница была лишь в том, что теперь эти тела не пахли потом и одеколоном, они пахли разложением, и их не нужно было убирать до прихода заказчика.