Падшая святыня... Обсидиан

Имя

При жизни её нарекали Рафаэлой — имя, подобное тихому колокольному звону, в котором слышится отглас небесного исцеления и ангельской чистоты. Оно струилось легче утреннего света, обещая покой и благодать. Но к концу земного пути, а затем и за порогом смерти, она получила иное имя - Обсидиан. Словно сама судьба переплавила прежнюю нежность в нечто иное, твёрдое до беспощадности.

Камень, носящий это имя, рождается не в тишине земных недр, а в миг яростной схватки Лавы и Воды. Лава не просто огненная стихия: она предстаёт как дьявольская кровь, горячая, густая, несущая в себе адский жар разрушения и греховную плоть мира. Вода же святая, чистоты небес; она противостоит лаве, как свет противостоит тьме, как молитва проклятию. В их столкновении, нет компромисса, а битва на уничтожение, но из этой битвы, из объятий двух непримиримых начал, рождается твёрдый и нерушимый камень. Он не поддаётся ни огню, ни влаге, ни времени, ибо в самом его естестве застыло вечное противостояние: греховного и святого, огня и воды, тьмы и света. Каждая чёрная гладь его поверхности - это память о том, как дьявольская кровь встретилась с небесной чистотой и, не уничтожив друг друга, превратились в единый, нерушимый монолит. И душа той, что некогда была Рафаэлой, отзывается лишь на это имя - Обсидиан. Она словно забыла прежнюю мелодию своего имени и теперь вибрирует в унисон с этим чёрным, глухим звуком, в котором слышится и треск адского пламени, и тихий плеск святой воды, застывшей навеки.

Духовный прототип

Лилит была создана вместе с Адамом из «праха земного». Она не пожелала подчиняться мужу, так как считала себя таким же творением Бога, как и Адам. В конфликте с Адамом Лилит произнесла тайное имя Бога (Яхве) и улетела. Адам пожаловался на бежавшую жену Богу, и Яхве послал вдогонку трёх ангелов — Сеноя, Сансеноя и Самангелофа. Они настигли Лилит у Красного моря, но она отказалась вернуться к мужу. После угрозы убить её Лилит поклялась, что была послана Богом, и заявила, что будет убивать младенцев.

Лилит считалась убийцей и одновременно покровительницей людей, особенно младенцев.

Из бездонных глубин предначального Мрака восстала в явь Ты, о Мать Жизни и Смерти, Мать всех колдовских чар, Дьявольских Искусств и сокровенного мастерства порождений древнейшей Ночи, Дарительница губительной тайны огненного бытия.Ты породила малых и великих Нечистого Племени и увлекла их за собой на штурм небесного града….

Биография

Обсидиан родилась в эпоху, когда вера, словно железный обруч, стягивала мир в единую форму, тугую, душную, не терпящую трещин. Это было время, когда религия захватывала не только души, но и земли: она входила в дома, в дыхание, в молчание. Святая инквизиция, словно раскалённый скальпель, вырезала из тела общества всех, кто не вписывался в очерченный канон: еретиков, ведьм, всякого, чья природа отклонялась от того, что называли «нормой». Норма эта была подобна клетке, сплетённой из молитв и догм, где каждый прут - указание, каждый узел - запрет. Кто не помещался в её геометрию, тот объявлялся изъяном, который надлежало либо исправить, либо уничтожить. В этом мире, на перекрёстке страха и послушания, родилась Рафаэла, в семье пастыря, человека, чья жизнь была служением тому самому железному кругу. Отец, сам захваченный верой до самых костей, увидел в ней не дочь, а продолжение своего служения, живую свечу, которую можно зажечь от алтаря и поставить на предназначенное место. Он нарек её именем одного из архангелов, тех, кто стоит у престола и не имеет собственной воли, а лишь исполняет волю высшую. В этом имени слышалась не благодать, а приказ: быть чистой, быть послушной, быть... Орудием. С первых шагов он начал лепить из неё сосуд, в который можно влить только одну форму. Идеальная, покладистая жена - та, что склоняет голову, когда муж говорит, и опускает глаза, когда мир требует покорности. Добродетельная, заботливая мать - та, что растит детей в страхе Божьем, передавая им тот же железный обруч. Хранительница домашнего очага - та, чьё место у очага, а не у окна, чьи руки заняты пряжей, а сердце молитвой. Он вкладывал в неё эти слова, как гвозди, стараясь прибить её душу к полу, чтобы не взлетела. Но в той же эпохе, в той же самой крови, что текла по жилам мира, уже зрело другое имя. Ибо ни один камень не рождается без противостояния, и ни одна душа не становится твёрдой, если её не сжимали слишком долго. Время, когда религия захватывала мир, было и временем, когда в каждой сломанной ветке прорастала своя, невидимая сила, что однажды не выдержит формы и расколет её изнутри. Чем старше становилась Рафаэла, тем острее проступала в ней трещина, тонкая, но неумолимая, как линия разлома на сухой земле. Непонимание и неприятие религии росли в ней не рывками, а медленно, как корни, что пробивают камень: сначала невидимо, в тишине, а потом вдруг весь монолит даёт трещину. Она начинала ненавидеть. Сначала не саму веру, а то, как вера смотрела на неё, как на вещь, как на сосуд, как на пустое место, которое нужно заполнить чужим словом. Она не хотела подчиняться кому-то просто потому, что родилась не с тем половым органом. Это открытие пришло к ней не как мысль, а как ожог: в каждом «женщина должна» слышался скрежет замка, в каждом «так угодно Богу» скрежет кости о кость. Святая кровь,, что капала с алтарей, что пенилась в чашах, что называлась жертвой и чистотой, начала отравлять её душу. Яд не имел вкуса, но она чувствовала, как он разъедает изнутри: лёгкие сжимались от ладана, кожа покрывалась мурашками от звука хора, а язык немел, когда нужно было произносить «аминь». Каждое воскресное богослужение становилось для неё не причастием, а прикосновением к чему-то гнилому, что рядится в золото. Наконец её решили выдать замуж. У неё не было права выбора. Это решение упало на неё, как камень на дно колодца, глухо, бесповоротно, без эха. Ей не задали ни одного вопроса. Её воля была не то что не учтена, она была вычеркнута из уравнения ещё до того, как его начали составлять. Она стала вещью, которую передают из рук в руки, чтобы скрепить союз, о котором она не просила. В первую брачную ночь муж начал ей командовать. Его голос был грубым, низким, не терпящим возражений, голос человека, привыкшего, что его слово есть закон. Он запрещал открывать рот, высказывать недовольства, перечить ему. Каждое «закрой свой рот» врезалось в неё, как печать на горячий воск: её уста запечатывались, её горло сжималось, её дыхание становилось мелким и прерывистым. Рафаэла должна была терпеть, как её насилует человек, которого она видит впервые, который сильно старше неё. Она лежала, превратившись в камень, неподвижный, холодный, но внутри, в этом камне кипела магма. Каждое прикосновение его рук было не лаской, а осквернением, каждое движение, вторжением в ту часть её существа, куда никто не имел права входить без её согласия. В этот момент к ней пришло осознание. Оно не было тихим, оно ударило, как молния, разорвав всю пелену, которой она была окутана с детства. Религия не несёт спасения. Она несёт боль и страдания. Всё, что ей обещали: защиту, милость, вечную жизнь, рассыпалось в прах под тяжестью этого чужого тела, этого чужого голоса, этой чужой власти. То, что называли Божьей волей, обернулось человеческим произволом. То, что называли браком, оказалось клеткой. То, что называли долгом, петлёй на шее. И в этой тьме, среди запаха пота и слёз, из осколков прежней веры родилось нечто новое: твёрдое, чёрное, неподатливое. Обсидиан. Когда ужас закончился, когда его дыхание перестало срываться в темноту, а руки обмякли, тяжелые и чужие, она не стала ждать рассвета. Ночь еще держала мир в своих черных ладонях, когда Рафаэла поднялась. В её руке блеснуло лезвие, не дрожащее, не вопрошающее, а решительное, как сама смерть. Она вонзила его в горло того, кто ещё минуту назад был её мужем. Кровь хлынула не святой водой, а горячей, соленой, земной и в этом не было ни греха, ни чистоты. Было только право. Право той, кого лишили права. Она собрала свои пожитки, немного, всё, что помещалось в один узел и взяла его средства. Не украла, а взяла. Как берут то, что принадлежало палачу, чтобы оплатить побег жертвы. И сбежала. Не оглядываясь. Не шепча молитв. Только ветер свистел в ушах, да сердце колотилось не страхом, а яростью, перековавшейся в сталь. В ту ночь, среди окровавленных простыней и разбитых надежд, она приняла решение. Оно не было криком - оно было приговором, вынесенным самой себе и всему миру, который молчал, пока её насиловали. Она не допустит, чтобы молодые девушки, такие же, как она, подвергались подобному. Чтобы их тела становились полем боя, их воля - пеплом, их крики - беззвучными. Она станет той, кого не было рядом с ней. И она стала путешествовать. Её путь был пунктиром на карте, которую чертила чужая жестокость. Она узнавала о свадьбах, юная невеста, взрослый жених, и являлась в брачную ночь. Не как призрак, не как безумица, а как воплощение возмездия. Она появлялась в тот момент, когда тьма ещё не успела сомкнуться над девичьей плотью, когда мужчина ещё не успел прикоснуться. И убивала его. Быстро. Чётко. Без наслаждения, но и без сожаления. Её нож не колебался, потому что за ним стояла правда, выкованная в аду её собственной свадебной ночи. Религия, которая когда-то требовала от неё смирения, теперь нарекла её бесовщиной. Священники проклинали её имя, рисовали её облик с рогами и копытами, чтобы запугать паству. Но юные девушки - те, чьи слёзы ещё не высохли на щеках, те, чьи руки дрожали перед алтарём, называли её иначе. Спасительница. Это слово было тихим, шёпотом в ночи, но оно росло, как пожар в степи. Некоторые девушки сами начинали искать её, посылать весточки через верных людей, просить о помощи. И она приходила. Всегда. Даже если это значило задержаться на день, рискнуть, подставить спину под удары. Но Обсидиан, так её прозвали, в честь чёрного вулканического стекла, рождённого из огня. Она вечно бежала. Не от себя, не от того, что сделала, а от религии, которая хотела её сожжения. Инквизиторы шли по её следу, распространяя листовки с её портретом, обещая награду за голову «ведьмы, осквернившей таинство брака». Она слышала треск костров, на которых горели другие, кого поймали и это подгоняло её. Она не боялась смерти, но не желала дарить им лёгкую победу. Каждый её шаг был брошенной перчаткой, каждый новый рассвет, вызовом небесам. Она бежала, но не спасалась. Она искала новые жертвы, новые брачные покои, новые ночи, где сможет вонзить нож в горло тому, кто считал себя хозяином жизни и смерти юной девы. И в этом беге, в этой вечной дороге, под пылью и звёздами, она стала больше, чем просто мстительницей. Она стала знаком. Предупреждением. Искрой, которая может разжечь пламя, способное спалить старый мир дотла. Умерла она на костре, но имя осталось в истории, имя на слуху.

Великая грешница или же спасительница?

Смерть не стала для неё освобождением. Она стала преображением. Плоть, что знала боль, кровь и предательство, сгорела, рассыпалась пеплом, но воля осталась. Осталась та самая сталь, что вела её нож в брачных покоях. И когда неведомая сила, древняя, как само мироздание, вытянула её из тьмы и поместила в Трон героев, она не удивилась. Не обрадовалась. Она просто приняла это как должное: даже в загробном мире её ярость нашла себе пристанище. Трон героев - это не зал славы, не райский сад. Это место, где застывшие души ждут, запертые в своих легендах, как мухи в янтаре. Но Обсидиан не застыла. Она ждала, свернувшись огненным клубком в самой тени этого места, готовая выплеснуться при первом зове. И он пришёл, чей-то голос, чья-то нужда, чья-то рука, протянутая из мира живых. Она откликнулась. Не из благодарности, не из долга. А потому что внутри всё ещё жило то же желание: нести свою волю. Карать. Защищать. Резать путы, которыми мир опутывает слабых. Её мастер оказался мужчиной. Это было испытанием, самым тяжёлым из всех, что бросала ей судьба. После того, что сделал с ней мужчина, после того, как она убила одного и десятки других, снова служить мужчине? Подчиняться? Склонять голову, когда внутри всё кричит: «Нет!» Она не могла. Она кусалась, рычала, бросалась на него, как дикий зверь, не желающий надевать ошейник. Каждое его слово было для неё пощёчиной, каждое приказание, ударом плетью. Только командное заклинание, грубая магия, вплетённая в самую суть её духа, могло усмирить её нрав. Оно давило на неё, как каменная плита, сгибало волю, вынуждало подчиниться. Но как только заклинание спадало, она снова взвивалась в пламени непокорства. Между ними не было доверия. Была война, окопавшаяся внутри одного контракта. А потом случилось то, чего она не помнит. Провал. Чёрная дыра в памяти, из которой не вырывается ни одного образа. Очнулась она уже снова в Троне героев, одна, без мастера, без объяснений. Жив ли он? Убила ли она его в приступе ярости, стёртой из памяти высшей силой? Или он сам отпустил её, устав от битвы с неприручённым духом? Она не знает. И это незнание, ещё один шип, застрявший в её призрачной плоти. Она не ищет ответов. Она просто ждёт. Снова. В тени. С ножом, который теперь сделан из крови. И вот сейчас, снова зов. Чей-то голос прорезает тишину Трона, тянет её тонкой серебряной нитью обратно, в мир, где льётся кровь, где плачут девушки, где правят мужчины, считающие себя богами. Она чувствует этот зов всем своим нематериальным существом. Кто же это? Кто осмелился призвать духа, который не умеет подчиняться? Кто протягивает руку к огню, не зная, обожжётся ли он или согреется? Она не знает. Но ей всё равно. Она откликнется. Не для того, чтобы исполнить чьё-то желание. А чтобы вонзить свой дух в новую историю, оставить на ней свой кровавый след. Кому она поможет? Тому, кто попросит о защите. Тому, кто окажется слабее. Или тому, кто сам захочет стать палачом, она будет лишь инструментом. Но одно она знает точно: она не будет покорной. Она не будет верной. Она будет собой, Обсидианом, чёрным стеклом, рождённым из пепла прошлого, острым, как нож, и непрозрачным, как сама вечность.

Навыки и класс (Кастер)

Кровь для неё, не просто жидкость, бегущая по жилам. Это первая и последняя истина мира. Сама ткань жизни, в которой растворены крики, боли, вдохи и последние слова.

Классовый навык

Создание территории — классовый навык Кастер, позволяющий ей возводить магическую область, дающую ей преимущество. Внутри нее ей доступен пассивный сбор магической энергии из окружающей среды и устоять собственные навыки

Чувство смерти.

Обсидиан чувствует кровь не зрением, не слухом, а чем-то более глубоким, той частью души, что пропитана ею с самого рождения. Когда она смотрит на живого человека, она видит не лицо, не одежду, не глаза. Она видит его реку, горячую, солёную, пульсирующую, замкнутую в берегах плоти. И эта река может стать её оружием.

Проклятие крови

Магия кровавого проклятия, не заклинание, выученное по книге. Это инстинкт, древний, как сама смерть. Она не произносит слов, не чертит кругов. Она просто желает, чтобы кровь внутри врага перестала быть послушной. И тогда она начинает закипать разъедающей кислотой, превращая тело в тюрьму для самого себя. Человек задыхается в собственных жилах, его мускулы сводит судорогой, сосуды лопаются, и яд его же собственной жизни начинает пожирать его изнутри. Это не молния, не огонь, не лёд. Это предательство собственного тела, которое вдруг становится врагом.

Плохо работает на слуг с сопротивлением магии C+ и не работает на В+.

Алая погибель.

Управление кровью, искусство куда более тонкое и жестокое. Обсидиан не может коснуться крови, которая уже вытекла, упала на землю, высохла. Она, не госпожа луж, не повелительница пролитого. Её власть кончается там, где кровь покидает живое русло. Но пока струя бьётся внутри, она её ткань, её глина, её расплавленное стекло. Она может вытянуть её из раны тонкой струной, сделать из неё лезвие, которое режет плоть не хуже стали, или сплести багровую паутину барьера, упругого и плотного, как щит из закалённой стали. Каждая капля подчиняется её воле, но лишь до тех пор, пока она горяча и движется.

Слабость

Самая чудовищная ирония её силы в том, что собственное тело, её первый враг. Внутри неё течёт кровь, которой она владеет, но её сосуды и плоть, слабы. Она хрупка, как стебель, тонка, как стекло. Удар меча, грубая сила, внезапная боль и она может рухнуть, прежде чем успеет развернуть своё искусство. Поэтому в бою она не ждёт. Она сама открывает в себе шлюзы. Проводит кинжалом по ладони и её собственная кровь, вырываясь на свободу, превращается в алую свиту. Лезвия, шипы, кнуты, всё это она творит из самой себя, из той жизни, что течёт в её венах. Каждый порез это плата за мгновение мощи.

Дьявольское восстановление

Эта магия тратит много сил и маны и девушке надо восполнять её. Она испивает кровь из чужих тел. Из живых людей.

Кровавая плоть

В состояние жидкости Обсидиан - не человек. Её тело - не плоть и кости, а кровь, принявшая форму. Кровь, которая течёт, дышит, говорит, но никогда не умирает. В этом разлитом виде она не может двигаться, ни шагнуть, ни убежать. Она замирает, как дождевая вода в углублении камня, беззащитная и одновременно недосягаемая. Любая физическая атака на неё в этом состоянии бесполезна. Меч входит в лужу без сопротивления, не встречая ни кости, ни мышцы. Стрела тонет, оставляя на миг рябь и всё. Место удара на миг становится просто жидкостью, алая гладь принимает удар, смыкается, и не остаётся ни раны, ни пореза, ни следа. Кровь не помнит боли, она помнит только своё имя.

Призыв дьявола

Но главное её искусство - кровавые метки. Она чертит их собственной кровью, на стенах, на полу, на мёртвой земле. Проводит палец, оставляя влажный багровый след, и тот застывает, не высыхая. В центре круга она рисует звезду, знак, похожий на пентаграмму, вписанную в кольцо. Этот символ становится порогом, спрятанным в вещественном мире.Если ей нужно уйти, мгновенно, беззвучно, она капает несколько капель крови себе под ноги. Кровь касается земли, и пространство сжимается. Обсидиан пропадает, не исчезает, не растворяется, а перемещается к той самой нарисованной метке. Она возникает внутри круга, словно всё это время стояла там и ждала. Метки живут, пока она помнит о них. Она не может нарисовать сотню таких звёзд, разбросать их по всему миру, и в любой момент пройти сквозь собственную кровь из одного конца в другой. Количество меток 5.

Небесный Фантазм

Ночь свободы

Сила заклинателя создаёт идеальное замкнутое пространство, сферу, в которой, как в первые дни сотворения мира, могут устоять лишь двое. Ни бог, ни зверь, ни тень, только тот, кто воздвиг эту область, и тот, кто осмелился в ней остаться. Граница этой зоны вспыхивает барьером кроваво-красного света, он сочится, пульсирует, словно живая артерия, и неумолимо выталкивает любого, кто не является избранным участником. Извне вступить невозможно: барьер отвечает глухим, багровым отказом, и даже воздух за ним начинает дрожать, будто от жара. Внутри этой клетки мастера теряют власть над своими слугами, любая нить, связывающая господина и подчинённого, обрывается, любое воздействие гаснет, не долетев до цели. Дальние атаки: стрелы, заклинания, призванные тени, разбиваются о красную стену без следа, словно их поглотила пустота. Снять барьер может только тот, кто его воздвиг, и либо же сильный Фантазм анти замок и выше. Но самое жуткое преображение происходит с жидкостями в пределах этой области. Вся влага - пот на коже, слёзы в глазах, начинает густеть, темнеть и превращаться в кровь. Она слушается лишь воли Обсидиан, имени, которое шепчет сама стихия. Кровь кипит, течёт по полу, собирается в лужи, затягивает шаги, словно сама земля - живое существо, напившееся чужой боли. Это не просто поле боя. Это арена и тюрьма, единое целое, где каждый вдох становится солёным от железа, где границы сужаются тишиной, а двое заперты наедине с древним, незапамятным правилом: в начале мира было только двое, и только одно могло остаться.

@WomanBitchh