Вампир потерянный в веках...

Кафка Бельфаст. В этом имени уже звучала тень от эха древнего клана, что рассыпался в прах, но оставил одну-единственную ноту, застывшую в воздухе. Фамилия досталась ей от рода, который славился могуществом и одержимостью: Бельфасты были помешаны на чистоте крови. Каждое поколение вырезало из генеалогического древа всё, что казалось лишним, случайные ветви, тусклые соки, примеси, пока фамилия не превратилась в хрупкий, почти непригодный для жизни артефакт, переходивший из рук в руки, пока не остался лишь один держатель. Сейчас эту фамилию носит только Кафка. Она последняя буква в длинном, почти забытом алфавите.

На вид ей вечные двадцать два, будто само время, однажды взглянув на неё, споткнулось, махнуло рукой и ушло заниматься другими, более сговорчивыми смертными. Счёт дням, месяцам, десятилетиям сломался в ней, как вышедший из строя хронометр: стрелки застыли, маятник качнулся в последний раз и замер. Организм попросту забыл, что такое старение, клетки не помнят инструкций к износу, кожа не знает морщин, суставы не ведают хруста годов. Это не победа над возрастом, а скорее выпадение из его потока, она не застыла в одном мгновении, а выскользнула из общей реки и теперь стоит на берегу, глядя, как вода несёт мимо чужие жизни, смену эпох, рождения и смерти. Она сохранилась так же безупречно, как цветок, который миллионы лет назад упал в каплю смолы, а та окаменела, превратив лепестки в янтарный слепок, всё такая же прекрасная, благоухающая ароматом далёкой весны, который никуда не улетучился, потому что ветер тоже остановился. Но если цветку это даровано природой без выбора, то ей наследство фамилии, превратившейся в смоляную ловушку. Её красота не принадлежит ей, она печать прошлого, застывшая в прозрачной толще времени. На деле же ей около ста сорока лет, цифра, которую Кафка уже не произносит вслух, потому что она перестала иметь объём. Она и сама утратила счёт: какой год минул, сменилось ли десятилетие, прошла ли четверть века или целая эпоха. Смысла считать нет, если ты живёшь слишком долго, числа превращаются в пыль, в бессмысленный шелест бумаги, который ветер разносит по кладбищам тех, кто когда-то помнил свои дни рождения. Она не знает, сколько ей на самом деле стукнуло, и не хочет знать: это всё равно что спрашивать у янтаря, когда упала смола. Есть только бесконечное сейчас, двадцать два года, вечно, отныне и до тех пор, пока сама вселенная не заметит ошибку и не отменит своё же исключение.

Она - стригой. Не обращённая, не проклятая чужой волей, а рождённая в самой тьме, чистокровная, как ртуть, которая текла в жилах её рода задолго до того, как первые люди сложили из камня башни. Эта кровь не знает искупления, не помнит тепла, она пахнет сырой землёй и железом, густая и тяжёлая, как расплавленный свинец, и каждое поколение добавляло в неё новую меру голода. Кафка последняя ветвь, засохшая на корню, но всё ещё цепляющаяся за жизнь корнями, уходящими в такие глубины веков, что рассудок там давно расслоился, как слюда. Она с трудом держится в своём рассудке, словно балансирует на острых иглах, где по одну сторону бездна первобытного, звериного голода, а по другую тонкая плёнка того, что ещё можно назвать человеческим. Эта плёнка натянута до предела: достаточно одного неверного шага, запаха свежей крови, слишком яркого лунного света и она треснет. Кафка знает, что внутри неё сидит нечто, не знающее ни жалости, ни усталости, ни имени; оно просыпается в самые тихие часы, когда город спит, и шепчет ей на языке, который старше любых человеческих речей: Открой горло. Пей. Бери. Не останавливайся. Она пытается контролировать эту жажду зажимает рот ладонями, кусает губы до крови, но и это кровь, и это раздражает зверя только сильнее. Частенько контроль не выходит и тогда остаётся только пустота на месте чьей-то жизни и тёплое, липкое чувство сытости. Именно из-за таких срывов за ней последние несколько лет гоняются охотники за вампирами. Они идут по следу, как гончие, обученные чуять её запах даже сквозь толщу воды и камня. Она научилась заметать следы, переходить реки, менять города, сжигать одежду, на которую попала хоть капля крови, но они настойчивы. У них есть старые книги, где записана история её рода, серебряные пули, святая вода и уверенность, что они делают мир чище. Кафка не держит на них зла, в их глазах она и есть та самая нечисть, которую следует истребить, и они правы по-своему. Но она не хочет умирать: не потому, что боится смерти, а потому, что не успела ещё найти способ вырвать из себя эту древнюю жажду с корнем. Пока она ищет, она бежит. И каждый раз, когда её настигают, она снова срывается и снова остаётся за спиной чей-то пустой дом, чья-то недочитанная книга, чей-то последний вздох, который она носит в своих лёгких, как проклятие.

У Кафки довольно длинные волосы, фиалкового цвета, словно лепестки анютиных глазок в сумерках. Они заплетены в небрежный хвост, откуда выпадают некоторые пряди: одни вьются у висков, другие падают на шею, создавая впечатление лёгкой, нарочитой небрежности, как будто их только что касался ветер. Эти выбившиеся локоны движутся при каждом её шаге, живут собственной жизнью. Кожа её бледная, словно снег, но не мёртвая, скорее, как первый иней, осевший на стекле; холодная, матовая, без единого намёка на румянец. Ведь вампиры не бывают на солнце, и эта бледность, их проклятие и дар. Она словно фарфоровая кукла, что от лучей солнца треснет и рассыпется в пыль: каждая линия лица кажется хрупкой, тонко прорисованной, но при этом в этой хрупкости таится неестественная, почти пугающая прочность. Кожа не пропускает тепло, она отталкивает его, оставаясь прохладной даже в душной комнате. Рост у девушки в районе 170 сантиметров, но она никогда не выходит без каблуков, так что кажется, будто она куда выше, её силуэт вытягивается, становится стройным. Каждый шаг - это выбор: возвыситься над миром или остаться незамеченной. Фигура у неё, как у древних мраморных статуй, тех, что сохранили гармонию античных пропорций. Аккуратные и мягкие изгибы: грудь переходящая в талию, а талия плавно переходит в бёдра. Песочные часы, что перетекают сверху вниз, линия тела движется, как расплавленный воск, застывая в совершенной форме. Ни единого резкого угла, только плавность, текучесть. Лицо природа тоже не обошла стороной. Черты его классические, правильные, но холодные: острые скулы мягко подсвечены фиолетовым отблеском волос; тонкий нос придаёт лицу характер. Её выразительные, чарующие глаза... Словно две бездны, в которых так и хочется утонуть, они не просто смотрят, они втягивают, затягивают, не дают отвести взгляд. В них отражён самый прекрасный закат: фиолетово-розовый, с пустотой на дне зрачка, словно последний свет дня навсегда запечатлён в глубине. Когда она моргает, ресницы, длинные и тёмные, опускаются медленно, как занавес в театре. Губы алые от крови, что десятилетиями впитывалась в них. Они не просто красные, они насыщенно-вишнёвые, влажные, с чуть припухшей нижней губой, которая приоткрывается в моменты задумчивости. Кажется, что сама плоть этих губ пропитана той субстанцией, что дарит им вечную жизнь: они не трескаются, не бледнеют, всегда остаются яркими, словно только что утолённая жажда оставила на них свой след.

Одевается Кафка с почти вызывающей небрежностью, что граничит с вульгарностью. Ей нет нужды нравиться прохожим, ведь большую часть времени её силуэт, лишь тень среди улиц. А если кто и увидит её, то лишь перед тем, как свет навсегда погаснет в его глазах, так что последнее, что он запомнит, это не коктейльное платье, а скорее обещание гибели, облачённое в ткань. Часто она выбирает короткие шорты, едва прикрывающие бёдра, из плотного чёрного хлопка или мягкой замши, которая при движении обтягивает тело, словно вторая кожа. Или юбки: то тенесную, как у гимназистки, но с разрезом до самой талии; то облегающие, из кожи, что поблёскивает в тусклом свете уличных фонарей. Длина всегда скандальная, край ткани заканчивается там, где начинается запрет, и Кафка не признаёт запретов. Сверху рубашки, топы или блузы. Рубашки из тонкого шёлка, с расстёгнутыми верхними пуговицами так, что видна ключица или даже край белья. Рукава она часто закатывает до локтей, обнажая бледные запястья. Блузки полупрозрачные, с кружевом, с глубоким декольте, которое никак не назовёшь скромным: чёрный шёлк, алый атлас, молочный шифон, просвечивающий кожу. Они сидят на ней так, будто созданы для того, чтобы их срывали, и в то же время с достоинством королевской мантии. И поверх всего пальто. Короткое бархатное пальто. Их у неё целая коллекция, они висят в гардеробной, словно ряд убитых зверей, ровные, неподвижные, пахнущие пылью и духами. Бархат глубокий, матовый, ловящий свет и гасящий его: цвета воронова крыла, запёкшейся вишни, ночного неба без звёзд. Воротник может быть стоячим или широким, спадающим на плечи. Пальто сидит точно по фигуре, заканчивается на уровне бёдер , оставляя ноги открытыми. Она носит его нараспашку или запахивает, но никогда не застёгивает. Иногда она сбрасывает его с одного плеча. Что касается украшений, девушка, та ещё сорока. Она любит всё, что блестит, звенит, сверкает. На шее, несколько цепочек разной длины: тонкая серебристая, почти невесомая, на которой болтается крошечный кулон в виде гроба; нитка жемчуга, искусственного или настоящего, не разобрать, но жемчуг болезненно-белый, как её кожа. Ожерелья тонут в вырезе блузы, касаясь груди, холодят кожу. На запястьях браслеты: одни звенят при каждом движении, другие лежат плотно, как кандалы. Кольца унизывают почти все пальцы, от тонких обручальных до тяжёлых перстней с тёмными камнями: гранат, оникс, аметист, точно в тон её волосам. Кафка перебирает их в минуты задумчивости, крутит на пальце. На ногах частенько тонкие чулки, просвечивающие кожу, с ажурной резинкой, оставляющей след на бедре. Иногда сетка, крупная, дерзкая, словно рыбацкая снасть, в которую она ловит взгляды тех немногих, кто осмеливается взглянуть. Чулки держатся на подвязках, их металлические зажимы поблёскивают под юбкой, когда она садится или скрещивает ноги. И поверх всего, туфли на шпильке. Каблук тонкий, как игла, и такой же острый, им можно проткнуть горло, не запачкав подошвы. Туфли лакированные, чёрные, или из бархата в тон пальто. На такой шпильке она ходит бесшумно, цокот слышен только тогда, когда она хочет, чтобы её услышали. Когда хочет предупредить о шаге, который сделает из тени. Вся эта вульгарность, не отсутствие вкуса, а вызов. Кафка одевается так, как могла бы одеваться женщина, уверенная в том, что завтра не наступит. Или что она сама и есть то самое завтра, которого не стоит бояться.

Характер у Кафки специфичный. Это не каприз - это структура её души, вывернутая наизнанку, словно перчатка, которую никогда не надевали по назначению. Она говорит загадками, и в этом нет ни желания запутать, ни попытки казаться умнее. Загадка для неё, естественная форма речи, как для рыбы - вода. Слова Кафки не стремятся к смыслу, они стремятся к отзвуку; она роняет их, и они падают не на пол, а в пустоту между собеседниками, где каждый волен поймать своё эхо. Фраза может начинаться как обещание, а заканчиваться как насмешка или наоборот, и ты никогда не узнаешь, было ли это всерьёз. А стиль её общения - это чистой воды флирт. Но флирт без цели, без намерения завлечь или удержать. Он как игра света на лезвии ножа: красиво, опасно и совершенно равнодушно к тому, кто смотрит. Она наклоняет голову, чуть прищуривается, тянет слова так, будто пробует их на вкус, но губы её при этом остаются спокойными, почти печальными. Она может коснуться чужого запятья кончиками пальцев, задержаться на секунду дольше, чем нужно, и тут же забыть об этом прикосновении, словно его и не было. Флирт для Кафки, не мост к другому человеку, а зеркало, в котором она разглядывает собственное отражение. Она дразнит, провоцирует, обещает и никогда не выполняет, потому что выполнять нечего. Обещание было самой игрой, а не контрактом. Хоть за всю жизнь она и не влюблялась. Сердце её, камера без окон, куда никто не входил и откуда она сама не выходила. Она не знает, как это тосковать по кому-то, ждать звонка, перебирать в памяти чужую улыбку. Для неё влюблённость, что-то вроде теории относительности: она слышала, что это существует, читала в книгах, видела в чужих глазах, но сама никогда не стояла на той платформе, где время замедляется от одного имени. Возможно, поэтому её флирт так лёгок и безответственен, она не рискует разбить сердце, потому что не знает, где оно находится. Или знает, но уверена, что оно сделано из того же материала, что и её загадки, из пустоты, обернутой в бархат. Она также не чувствует страха. С рождения она не знала, что это такое - бояться. Не то чтобы она побеждала страх или училась его подавлять: он просто никогда не прорастал в ней. Там, где у другого человека сердце сжимается от высоты, темноты, одиночества, резкого звука или чужого крика, у неё ровное, спокойное тепло, как в комнате, где выключили отопление, но стены ещё хранят прежний жар. Она может стоять на краю крыши, смотреть вниз на асфальт, и не чувствовать ни головокружения, ни желания отшатнуться. Там просто край, а дальше воздух. Она не видит разницы между этим краем и порогом собственной двери. Разве что ветер сильнее дует в лицо. Из-за этого она часто бывает слишком рискованной. Слишком, с точки зрения тех, кто знает, что такое страх. Кафка не рассчитывает риски, не взвешивает шансы, не прикидывает последствия. Она просто делает то, что ей взбрело в голову, и если это ведёт к пропасти, она шагает, потому что пропасть - это всего лишь перепад высот. Она может заговорить с незнакомцем в тёмном переулке таким тоном, будто приглашает его на чай и не потому, что она храбрая или безрассудная, а потому что ей в голову не приходит, что он может быть опасен. Для неё опасность - это слово, лишённое чувства, как гравитация или давление. Она знает, что они существуют, но не чувствует, как они давят на плечи. И поэтому идёт туда, куда другие боятся даже взглянуть, с той же лёгкой, танцующей походкой, с какой идёт к кофейному автомату.

• У неё есть чёрный кот, который всё время путешествует с ней.
• Она не задерживается долго на одном месте, часто меня место жизни.
• Обожает экзотические цветы.
• Курит сигареты.
• Любит по вечерам сесть с бокалом алого, полусладкого вина. Положить котика на ноги и наслаждаться закатом.
• Знакома с некоторыми другими вампирами.