Фанфик "Плавник" | CoSD
Автор: Leviathan.
ГЛАВА 10: ОПЕРАЦИЯ "ПЛАВНИК". ДОВЕРИЕ.
Утро в Та-Кемете было теплым и ласковым, словно само солнце решило подарить городу день безмятежного отдыха. Золотистые лучи пробивались сквозь легкие облака, играя на позолоченных куполах и мозаичных мостовых. Воздух был наполнен ароматом свежеиспеченного хлеба из ближайшей пекарни и сладковатым запахом цветущих гигантских лотосов в городских садах.
Йен шел неспешно, его огромная, двухметровая амфибийная фигура не вызывала страха у горожан — напротив, детишки, игравшие у фонтана, тут же бросились к нему, наперебой крича:
— Йен, Йен! Покажи нам свои жабры!
Он улыбался, приседая, чтобы они могли дотянуться до его ладоней, но его глаза были сосредоточены на чем-то далеком. Задание Сагана. Влиться в доверие к Левиафану. "Как?"— думал он. "Как подойти к тому, кто, возможно, уже знает о плане?"
И в этот момент из-за угла, словно сама судьба ответила на его мысли, выскочил Левиафан, они столкнулись. Йен, массивный и непоколебимый, даже не пошатнулся, а Левиафан же отлетел назад, как тростинка, и шлепнулся на мостовую.
— О-о-о... — раздался слабый стон.
Левиафан лежал, растянувшись, его лазурная чешуя сверкала на солнце, а хвост беспомощно подрагивал. Он выглядел совершенно обычным парнем, ну, почти обычным.
— Прости, — пробормотал он, приподнимаясь на локтях. — Я не заметил...
Йен замер. "Вот он. Шанс.", он быстро наклонился, протянув огромную перепончатую ладонь.
— Всё в порядке? — его голос звучал искренне, но внутри все напряглось. "Он знает? Чувствует ли?"
Левиафан ухватился за его руку, и в тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, Йен почувствовал холод. Не просто прохладу, а холод глубины, но Левиафан лишь улыбнулся, по-дружески, по-простому.
— Спасибо. Я, кажется, немного... заторопился.
— Ты куда так спешил? — спросил он, стараясь звучать непринужденно.
Левиафан засмеялся, и в его глазах промелькнуло что-то... слишком живое.
— А кто знает? Может, как раз навстречу тебе.
Йен медленно разжал пальцы, отпуская его руку, но не отводя взгляда. В его голубых глазах отражалось что-то новое — рассчитанная теплота, искусно подделанная под искренний интерес.
— Знаешь, раз уж так вышло... — он нарочито вздохнул, изображая легкую усталость от одиночества. — Мой друг сегодня загружен делами, а завтракать в одиночку — скучновато. Не составишь компанию?
Он сделал паузу, будто внезапно спохватившись, и добавил с нарочитой неловкостью:
— Если, конечно, ты не против. Просто редко вижу кого-то... своего рода.
Последняя фраза висела в воздухе, как наживка. "своего рода". Он знал, что Левиафан — не просто "новичок". Но сыграл на том, что тот выглядел как существо, отчасти похожее на него самого — с плавниками, с чешуей, с той же неестественностью в чертах.
Левиафан стоял неподвижно секунду-другую. Его глаза — слишком яркие, слишком знающие — изучали Йена без моргания, а потом...
— Почему бы и нет? — он улыбнулся, и это было похоже на то, как трескается лед над бездной. — Только предупреждаю — я ем много.
Йен рассмеялся, слишком громко, слишком неестественно, но это было частью роли.
И когда они зашагали рядом по солнечной улице, между ними уже висело нечто незримое. Йен думал, что ведет игру, а Левиафан позволял ему так думать. Они свернули к набережной, где между пальм и цветущих коралловых кустов прятался небольшой, но удивительно уютный ресторанчик под вывеской «Аквамарин».
Белоснежные стены здания были украшены резными волнами и силуэтами рыб, словно выплывающих из морской пены. Вместо обычных окон — иллюминаторы, обрамленные позолоченными рамами, сквозь которые лился мягкий солнечный свет, играя на медных деталях интерьера. Над входом висели сети, усеянные ракушками и крошечными светящимися анемонами, которые мерцали, как звезды даже днем. Йен придержал дверь, пропуская Левиафана вперед.
— Здесь подают лучших устриц в городе, — сказал он с гордостью, будто это было его личное достижение. — И осьминогов, которых маринуют по старинному рецепту амфибийных племен. Думаю, тебе понравится.
Левиафан замер на пороге, изображая восхищение. Его глаза — эти слишком-зрячие голубые диски — скользили по деталям с преувеличенным интересом. Он поворачивал голову, будто впервые видел стулья, сплетенные из морской лозы, или столы со столешницами из закаленного стекла, под которым плавали крошечные, искусно подсвеченные медузы.
— М-м-м... — протянул он, касаясь пальцами резного изображения кракена на дверном косяке. — И кто-то еще говорит, что Та-Кемет не знает океана.
Это была игра, и оба знали правила. Йен улыбнулся, делая вид, что принимает наигранный восторг за чистую монету.
— Вот именно! Хозяин — бывший ныряльщик за жемчугом. Говорит, что каждый рецепт ему "приснился на дне".
Он повел Левиафана к столику у дальнего иллюминатора, откуда открывался вид на гавань. Вода там переливалась всеми оттенками бирюзы, а рыбацкие лодки покачивались, будто убаюканные невидимой рукой. Левиафан сел, сложив руки перед собой, и оглядел меню с преувеличенной серьезностью.
— Хм... "Щупальца в чернильном соусе", — прочитал он вслух, затем поднял взгляд на Йена. — Не слишком... откровенно?
Йен фыркнул, разливая воду из графина в высокие бокалы с резными морскими коньками.
— Ты же не из пугливых, верно?
Их взгляды встретились — и в воздухе запахло грозой. Но уже через секунду Левиафан рассмеялся, слишком звонко, слишком по-человечески, и потянулся за хлебной корзинкой.
— Ну что ж... Тогда я возьму "все". В прямом смысле.
Йен кивнул, подавая знак официанту, но в голове уже выстраивал следующий ход.
Стол перед ними напоминал пиршество морского царя — блюда с перламутровыми раковинами, переполненные икрой, тарелки с нежным мясом моллюсков, обжаренным в пряных травах, целые осьминоги, запеченные в углях, их щупальца покрыты хрустящей корочкой. Между них стояли кубки с вином, темным, как глубинные воды, и светлыми настойками, пахнущими солью и цитрусами. Левиафан поглощал все это с неестественной скоростью, его движения были плавными, почти изящными, но в них не было человеческой умеренности. Он не просто ел — он поглощал, будто его желудок был бездонной пропастью, а каждый кусок исчезал в ней без следа. Его чешуйчатые пальцы ловко отделяли мясо от панцирей, острые когти подцепляли даже самые крошечные кусочки, а губы, казалось, даже не пачкались в соусах.
Йен наблюдал за этим, делая вид, что просто наслаждается обедом в хорошей компании. Он подносил ко рту кусочки еды, отпивал вино, кивал в ответ на какие-то незначительные замечания о погоде, о городе, о тренировках. Его жабры слегка подрагивали от напряжения, но выражение лица оставалось невозмутимым. Внутри же его мысли кружились, как хищник, выслеживающий добычу. Он знал. Знал, что перед ним сидит не просто странный новичок, а существо, способное разорвать город на части. Знал, что этот "добродушный обжора" уже пытался убить одного из их людей, что он манипулировал Крис, что он, возможно, уже вплел свои щупальца в самые темные уголки Та-Кемета, но ни один мускул на его лице не дрогнул.
Левиафан между тем продолжал болтать о пустяках, его голос звучал легко, почти беззаботно, но иногда — совсем чуть-чуть — в нем проскальзывали другие голоса. Глухие, многоголосые, будто доносящиеся со дна океана. Йен ловил каждое такое изменение, каждую микроскопическую трещину в этом образе "просто парня с рогами".
Солнце за окном медленно смещалось, и тени от иллюминаторов вытягивались, ложась на стол, как щупальца. Они оба это чувствовали — незримую грань, на которой балансировал их разговор.
Левиафан отодвинул последнюю пустую тарелку, на которой не осталось ни крошки, и поднял глаза к иллюминатору, где уже начинали проступать первые вечерние звезды. Его пальцы сложились в замок, лазурные перепонки натянулись, как крылья экзотической бабочки.
— Йен, — произнес он, и голос его внезапно потерял всю наигранную легкость, став глубоким, как межзвездная пустота. — Ты когда-нибудь видел космос не на голограммах? Не сквозь толщу атмосферы... а так, чтобы холод вакуума обжигал кожу, а свет далеких солнц лился прямо в зрачки?
Он не ждал ответа. Его глаза, эти узкие желтые щели, расширились, наполнившись внутренним сиянием.
— Я видел, — прошептал Левиафан, и стены ресторана вдруг показались Йену хрупкими, как бумага. — Видел, как рождаются туманности — розовые, как лепестки на рассвете, фиолетовые, как синяки на теле вселенной. Они расползаются по черноте, будто капли чернил в воде... только медленнее. Гораздо медленнее.
Его пальцы разомкнулись, описывая в воздухе спирали.
— А звезды... о, звезды там не просто горят. Они поют. Каждая — своя нота в этой бесконечной симфонии. Одни визжат, как новорожденные, другие гудят басом стариков, уставших светить. И если слушать достаточно долго...
Он наклонился вперед, и Йен увидел — нет, почувствовал — как в зрачках Левиафана отражаются целые галактики.
— ...можно услышать, как черные дыры шепчут свои молитвы. Они ведь не просто пожирают, нет. Они лелеют то, что затягивают внутрь. Сохраняют. Как драгоценности в ларце.
Где-то зазвенел бокал, упавший со стола у ошеломленного официанта, но звук будто долетел сквозь толщу воды. Левиафан откинулся на спинку стула, его голос снова стал человеческим, но в уголках губ играла улыбка, знающая слишком много.
— Жаль, что ваши корабли летают только между планетами. Вы даже не представляете, что теряете.
Йен понял: это не просто рассказ, это воспоминание, и где-то в глубине его амфибийного мозга, в самых древних его инстинктах, зашевелился ужас перед простой мыслью: "Сколько лет этому существу?, и что оно на самом деле замышляет?. Йен замер, его красивые голубые глаза сузились в подозрительной щелочке. Жабры на шее непроизвольно расправились — древний инстинкт, сигнализирующий об опасности.
— Видеть звёзды... вблизи? — он произнёс это медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Его голос звучал насмешливо, но в глубине тона пряталось что-то ещё — любопытство? Нервозность? Левиафан не моргнул.
— Не на дешёвых голограммах. Не сквозь дрожащую дымку атмосферы. — Его губы растянулись в улыбке, обнажая слишком ровные, слишком острые зубы. — Я говорю о настоящем космосе. О том, чтобы ощутить его кожей. Понюхать вакуум, пока он выедает твои лёгкие. Услышать, как твоя кровь кипит в жилах...
Йен почувствовал, как по его спине пробежал холодок.
— Звучит... интересно, — он намеренно сделал паузу, изображая скептицизм, но позволяя ему граничить с азартом. — Хотя я не уверен, что мои лёгкие оценят такой опыт.
Левиафан рассмеялся — звук был похож на треск ломающегося льда.
— О, не волнуйся, — он лениво провёл ладонью по воздуху, и между пальцами вспыхнули крошечные звёзды — не голограммы, а настоящие, Йен был в этом уверен. Они горели, пульсировали, и одна даже взорвалась у него перед носом, осыпая лицо невесомым теплом. — Я знаю способы.
Йен наклонился вперёд, делая вид, что колеблется.
— Лучшее время — когда звёзды ближе всего, — Левиафан поднялся, его тень вдруг растянулась по стене, приняв очертания чего-то большего. — Ну что, поплывём?
Йен медленно выдохнул."Но если он ведёт меня туда, значит, доверяет. Хотя бы чуть-чуть."
— Ладно, — он встал, нарочито небрежно отряхиваясь. — Но если я превращусь в ледяную глыбу — я тебе этого не прощу.
Луна висела над берегом, холодная и отстраненная, словно безучастный свидетель грядущего безумия. Океан, обычно столь непостоянный в своих настроениях, замер в странном ожидании, его волны перекатывались через песок с неестественной ритмичностью, как дыхание спящего колосса. Пляж, этот роковой пляж, где судьбы уже раз переплелись в смертельном танце, теперь снова становился ареной, но на сей раз для представления куда более странного и непостижимого.
Йен стоял на границе между мокрым и сухим песком, его амфибийная природа считывала каждую вибрацию влажного воздуха, каждый запах соли и водорослей, смешанный с чем-то еще — с тем электрическим предчувствием перемен, что висело между ним и существом, называвшим себя Левиафаном. Его жабры на шее слегка расправились, улавливая малейшие изменения в атмосфере, а желтые глаза, лишенные век, не моргая, фиксировали каждое движение того, кто вел его в эту ночь.
Левиафан шагнул вперед, и океан ответил ему — вода расступилась не с грохотом, а с почтительным шепотом, открывая черную пасть воронки, уходящей в глубины. Это не было похоже на обычное расхождение волн — это было подчинением, преклонением стихии перед своим истинным хозяином. Края водяного тоннеля сверкали фосфоресцирующим светом, как будто миллионы микроскопических существ освещали путь вниз, в самое сердце бездны.
Йен почувствовал, как древний инстинкт сжал его внутренности — этот страх перед неизведанными глубинами, перед тем, что скрыто от глаз солнечным светом, что существует в вечном мраке.
Но вместе со страхом пришло и другое чувство — странное, почти детское любопытство. Что, если правда? Что, если за этой демонстрацией силы скрывается нечто большее, чем просто угроза?
Он сделал шаг вперед, и песок под его ступнями стал влажным, затем мокрым, затем исчез совсем, когда он оказался на самом краю водяной пропасти. Где-то внизу, сквозь толщу искривленного пространства внутри этого неестественного тоннеля, мерцали огни — но это были не просто огни, это были звезды. Настоящие звезды, но видимые сквозь какую-то непостижимую призму, будто океан стал вдруг окном в космос, а они стояли на пороге чего-то невообразимо большего, чем просто морская бездна.
Левиафан обернулся, и в этот момент его силуэт перестал быть человеческим — он стал чем-то промежуточным, размытым между формами, как будто сама реальность колебалась вокруг него. Его глаза, эти два голубых серпа, светились теперь внутренним светом, и в них отражались не только звезды из водяного тоннеля, но и что-то еще — целые галактики, туманности, черные дыры, вселенная в миниатюре, заключенная в зрачках древнего существа.
Йен понял, что стоит на пороге не просто прыжка в воду, а чего-то гораздо более значительного. Этот момент, этот выбор — шагнуть вперед или отступить — навсегда изменит все. И хотя каждая клетка его тела кричала об опасности, он также чувствовал неодолимое влечение к этой бездне, к обещанию знаний, скрытых в ее глубинах.
Он глубоко вдохнул, наполняя легкие соленым воздухом, и прыгнул вниз, в черноту, в мерцание звезд, в объятия неизвестности. Вода сомкнулась над его головой без единого всплеска, как будто его никогда и не было на берегу. А луна продолжала светить, холодная и равнодушная, над теперь уже пустым пляжем, где остались лишь следы на песке, которые следующий прилив безжалостно смоет.
Йен падал сквозь бездну, но это не было падением в привычном смысле — вода вокруг него перестала быть водой, превратившись в нечто прозрачное и вязкое, одновременно жидкость и пустота. Его тело больше не ощущало сопротивления среды, но и не испытывало невесомости — скорее, он существовал вне привычных законов физики, в пространстве, где реальность подчинялась иным правилам.
И вдруг — космос. Не голограмма, не проекция, а настоящая бескрайняя вселенная, развернувшаяся перед ним во всем своем ослепительном величии. Они плыли — или летели? — сквозь россыпи звезд, каждая из которых горела своим уникальным светом: голубые гиганты, излучающие яростную энергию, красные карлики, тлеющие как угли, желтые солнца, так похожие на то, что освещало Та-Кемет. Галактики висели в черной пустоте, спиральные рукава из миллиардов солнц медленно вращались, создавая узоры, которые человеческий разум мог воспринять только как абстракцию.
Левиафан находился рядом, его форма то обретала привычные очертания, то расплывалась, сливаясь с космическим пейзажем. Его лазурная чешуя отражала свет далеких туманностей, а плавники на ушах трепетали, словно улавливая несуществующий в вакууме ветер. Он не говорил — мысли его текли прямо в сознание Йена, обходясь без слов.
Перед ними возникла новорожденная звездная система — протопланетный диск из газа и пыли, где только начинали формироваться миры. Левиафан протянул руку, и время вокруг ускорилось: Йен увидел, как частицы сталкиваются, слипаются, как рождаются планеты, как одна из них, покрытая океанами, становится колыбелью для первых органических молекул. Это было прекрасно и ужасающе — весь процесс эволюции, который на его родной планете занял миллиарды лет, теперь проносился перед глазами за мгновения.
Дальше — взрыв сверхновой, ослепительная вспышка, разбрасывающая тяжелые элементы по пустоте. Эти атомы золота, углерода, кислорода когда-то станут частью новых звезд, планет, может быть — живых существ. Йен почувствовал, как его разум расширяется, пытаясь охватить эту грандиозность, эту бесконечную цепь превращений.
Они пролетали сквозь газовые облака, переливающиеся всеми цветами радуги, где рождались звездные скопления. Мимо черной дыры, искривляющей пространство вокруг себя, затягивающей в себя свет и время. Через остатки древней галактики, разрушенной столкновением с другой. Каждый фрагмент этой космической мозаики был одновременно смертью и рождением, концом и началом.
Йен не мог кричать, не мог выразить словами то, что чувствовал. Его восторг был слишком велик, слишком всеобъемлющ. Он — существо, привыкшее к четким границам и понятным угрозам, теперь видел мир — нет, мириады миров — в их истинном масштабе. И в этом масштабе его жизнь, его битвы, даже его город были меньше пылинки, но вместо отчаяния он ощутил странное умиротворение. Быть частью этого — даже крошечной, мимолетной частью — было чудом.
Левиафан наблюдал за его реакцией, и в его глазах светилось что-то, что можно было принять за удовлетворение. Он снова коснулся сознания Йена, и перед ними возник образ — их собственная галактика, свернувшаяся в величественную спираль. А где-то в одном из его рукавов — крошечная желтая звезда и несколько камешков, вращающихся вокруг нее. Один из этих камешков и был домом.
И в этот момент Йен понял истинный масштаб того, с чем они столкнулись. Левиафан не просто древнее их цивилизации — он древнее их планеты, их солнца, возможно — самой этой галактики. Его игры с городом, с Крис, даже с Саганом — это не стратегия завоевания. Это развлечение вечного существа, которое решило на мгновение снизойти до их уровня, и это осознание было одновременно самым ужасающим и самым прекрасным откровением в его жизни.
Левиафан поднял руку, и пространство вокруг них сжалось, перенеся их на поверхность одинокого астероида, медленно плывущего сквозь космическую пустоту. Каменистая поверхность под ногами Йена была холодной и неровной, но при этом странно устойчивой — будто сам космос решил подарить им временный островок в этом бескрайнем океане тьмы и света. И тогда, глядя в бесконечность, Йен задал свой вопрос.
— Ты помнишь, каким был раньше?
Левиафан замер. Его глаза, отражавшие далекие галактики, внезапно потускнели, словно взгляд обратился внутрь себя, в глубины памяти, куда не проникал даже свет звезд. Когда он заговорил, его голос звучал иначе — это были не слова, а скорее вибрации самой реальности, дрожащие на грани восприятия.
И Йен увидел. Он увидел молодую Землю — не планету, а кипящий шар из магмы и пара. Увидел, как первые дожди, лившиеся миллионы лет, заполняли впадины, рождая праокеан. И в этих водах уже тогда было нечто — существо из света и пены, с крыльями из морской ряби и глазами, как два восходящих солнца. Ангел морей. Первый и единственный.
— Мой Отец, — голос Левиафана прозвучал как штормовой прибой, — вдохнул в меня часть Себя. Дал власть над всеми реками, что стекают в океан. Над всеми существами, что плавают в глубине. Над самой пучиной, что хранит тайны глубже, чем небеса.
Картины сменялись: Йен наблюдал, как из тины выползают первые смельчаки, осваивающие сушу. Как их плавники превращаются в лапы, жабры — в легкие. Он видел первых людей — жалких, дрожащих существ, строящих плоты из тростника и приносящих ему дары: ракушки, рыбу, собственные страхи.
— Я был их богом, — в его тоне зазвучала горькая нота. — А потом — дьяволом. Потому что они решили, что океан должен быть покорен. Что его тайны должны стать их тайнами. Что даже боги должны служить их жажде познания.
Тьма сгустилась вокруг них. Йен увидел костры на берегу, услышал крики жрецов, почувствовал вкус крови в воде — первые жертвы, принесенные уже не в дар, а в попытке заключить договор.
— Мой Отец отвернулся. Мои воды стали тюрьмой. Моя суть — проклятием.
Левиафан поднял руку, и Йен увидел последний акт этой драмы: как некогда лучезарное существо падает в бездну, как его крылья растворяются в воде, как свет в глазах гаснет, сменяясь холодным голодом вечности.
— Но я не исчез, — голос Левиафана внезапно вернул себе силу. — Я стал темной стороной прибоя. Шепотом в тумане. Тенью под килем. Я ждал. И наблюдал. Пока ваши города не выросли на берегах, что когда-то были моим алтарем.
Астероид под ними слегка дрогнул, как будто сама скала содрогнулась от этого признания, и Йен понял: перед ним не просто древнее существо... перед ним — обиженный бог. И обида, длящаяся миллионы лет, страшнее любой ярости.
Левиафан медленно повернул голову, и его глаза, до этого отражавшие бескрайние просторы космоса, сузились, сосредоточившись исключительно на Йене. В них не было ни гнева, ни разочарования — только холодная, бездонная уверенность существа, для которого время и пространство были прозрачными, как стекло. Йен почувствовал, как его тело напряглось, инстинктивно готовясь к обороне, но бежать было некуда — вокруг них простиралась лишь бесконечная пустота, а под ногами — крошечный островок камня в безбрежном океане Вселенной.
— Я знаю, что это план, — произнес Левиафан, и его голос звучал не внутри головы Йена, а повсюду, как будто сама ткань реальности вибрировала от этих слов. — знаю, что Саган отправил тебя ко мне, надеясь, что ты втерешься в доверие. Знаю, что Крис уже дрожит от страха, а Тарак записывает каждое мое движение. Знаю, что Ридер и Айварс готовят войска. Знаю, что Наи ждет момента, чтобы вонзить мне нож в спину.
Каждое слово падало, как камень, в тихий омут осознания. Йен не мог отрицать — не мог даже попытаться. Левиафан знал. Возможно, знал с самого начала. Возможно, еще до того, как они вообще задумали этот план.
— Но ты хочешь знать самое забавное? — Левиафан слегка наклонил голову, и в его голосе появилась почти человеческая интонация — насмешливая, язвительная. — мне это нравится.
Йен почувствовал, как по его спине пробежал холодок.
— Нравится, что вы пытаетесь. Нравится, что верите, будто ваши хитрости могут что-то изменить. Это... освежает. Как прилив после долгого штиля.
Он сделал шаг ближе, и Йен ощутил, как пространство вокруг них изменилось — звезды замедлили свое движение, свет растянулся, будто время само замедлялось под тяжестью присутствия Левиафана.
— Так что играй свою роль, Йен. Веди меня в город. Позволь мне насладиться этим спектаклем.
Его губы растянулись в улыбке, но в ней не было ни капли тепла.
— А там посмотрим... кто из нас действительно ведет игру.
И в этот момент Йен понял страшную правду: они никогда не контролировали ситуацию, они были всего лишь фигурами на доске, а Левиафан... Левиафан играл в свою игру и правила писал он. Йен почувствовал, как его мышцы напряглись, готовые к действию, даже несмотря на безнадежность ситуации. Его жабры на шее расправились, а желтые глаза сузились до тонких щелок, но Левиафан лишь смотрел на него с тем же невозмутимым спокойствием, словно наблюдал за попытками ребенка угрожать урагану.
— Ты не понимаешь, — прошептал Левиафан, и его голос был тихим, почти ласковым, но от этого только страшнее. — Я старше вашего солнца. Я пережил рождение и смерть звезд. Я видел, как галактики гаснут, как пространство рвется на части. Ты думаешь, что ваши клинки, ваши бомбы, ваши хитрости могут сделать мне хоть что-то?
Он медленно поднял руку, и перед ними возникло видение — армии людей в доспехах, стреляющих в него из пушек, взрывающих целые города, лишь бы уничтожить его. Но снаряды проходили сквозь него, как сквозь дым. Атомные грибы поднимались в небо, но он был в их эпицентре, недвижимый, невозмутимый, улыбающийся. Морской зверь.
— Я не бессмертен, — признал он, и впервые в его голосе прозвучала тень усталости. — Но чтобы убить меня... вам понадобится нечто большее, чем вы можете даже представить.
Левиафан рассмеялся. Этот смех не был злым или торжествующим. Он звучал, как эхо далекой черной дыры, поглощающей свет.
— Йен, Йен... — он покачал головой. — Ты все еще не осознаешь? Я знаю все, что вы попытаетесь сделать. Я видел это уже миллион раз. В миллионе миров. В миллионе вариантов. Ты поднимешь меч — я уже знаю, куда он ударит. Ты задумаешь ловушку — я уже видел, как она захлопнется. Даже сейчас, в эту самую секунду... я знаю каждое слово, что ты собираешься сказать.
Он сделал шаг вперед, и вдруг его глаза стали глубже, чем сама бездна за их спинами.
Йен почувствовал, как его дыхание участилось, а сердце колотилось так громко, что казалось, его стук разносился по всей безвоздушной пустоте космоса. Он попытался сделать шаг назад, но его ноги предательски дрогнули, и он едва не споткнулся о неровную поверхность астероида.
— Ты ничего не сможешь сделать! — вырвалось у него, голос дрожал, но в нем все еще теплилась искра сопротивления. — Мы не позволим тебе уничтожить Та-Кемет! Мы защитим его, мы—
—защитим его любой ценой. — закончил за него Левиафан, его губы растянулись в ухмылке, а глаза сверкнули холодным голубым светом.
— Мы... мы найдем способ остановить тебя!
—найдем способ остановить меня.— повторил Левиафан, слово в слово, даже не дав Йену договорить.
Каждое его утверждение, каждая попытка угрозы — все это Левиафан произносил раньше, чем сам Йен успевал открыть рот. Будто он не просто предугадывал его слова, а уже слышал их бесчисленное количество раз, в бесчисленных вариантах этой же сцены, разыгранной в разных реальностях. Йен почувствовал, как его уверенность рассыпается, как песок сквозь пальцы.
— Ты... ты просто играешься со мной!
—просто играешься со мной. — шепнул Левиафан, и в его голосе звучало нечто среднее между насмешкой и... скукой.
Он видел это раньше. Видел миллион раз. Видел, как Йен пытается сопротивляться, как он дрожит, как его глаза наполняются осознанием собственного бессилия, и это больше не было интересно. Левиафан вздохнул, словно усталый актер, вынужденный снова и снова повторять одну и ту же сцену.
— Йен, — произнес он, и теперь в его голосе не было ни злорадства, ни даже раздражения. Только холодная, безразличная констатация факта. — Ты уже проиграл. Даже не начав.
Левиафан поднял руку, и пространство вокруг них исказилось, словно вода, в которую бросили камень. В следующий миг Йен почувствовал, как его тело разрывается на молекулы и собирается заново — не больно, но омерзительно, будто сама реальность отвергала его существование. А потом он увидел. Они стояли — нет, висели — на вершине административной башни Та-Кемета, но это был уже не величественный шпиль, гордо возвышающийся над городом. Это был сломанный, проржавевший остов, покрытый водорослями и ракушками, будто десятилетия пролежавший на дне.
Город был мертв. Вода стояла на уровне третьих этажей, черная, маслянистая, покрытая пленкой разложившейся органики. Кое-где торчали крыши домов, скелеты машин, обломки мостов. Над поверхностью возвышались только самые высокие здания, но и они были изуродованы — окна выбиты, стены покрыты трещинами, по которым ползли какие-то слизистые растения.
Вокруг следов прошлого. Не тех, что еще борются с течением, а тех, что давно стали частью этого места. Черепа, побелевшие от времени, едва виднелись над поверхностью. Фигуры в истлевшей форме городской стражи оставались на своих постах, словно застывшие в вечном дозоре. Среди обломков мелькали хрупкие детали — возможно, остатки тех, кто так и не успел найти спасение.
А потом Йен увидел их, застывших на остатках башни, как жуткие трофеи.
Саган — его гордый силуэт, склонённый в последнем поклоне, руки всё ещё сжимали рукоять меча, вонзённого в землю. Лицо, обычно твёрдое и уверенное, теперь было обращено к небу с выражением не гнева, а скорбного понимания.
Линетт — её маленькая фигура казалась почти хрупкой, как будто она просто уснула, укрывшись плащом. Но плащ этот был не тканью, а водорослями, обвившими её, словно сама пучина решила убаюкать её навеки.
Наи — её поза сохраняла последний порыв, словно она бросилась вперёд, даже когда всё было потеряно. Волосы, обычно такие яркие, теперь сливались с песком, а в руке — сломанный клинок, последний символ сопротивления.
Крис— она сидела, прислонившись к стене, голова опущена на грудь, будто в глубоком раздумье. Её кинжалы лежали перед ней, скрещённые — не в агрессии, а в последнем жесте чести.
Тарак — орк, который при жизни казался нерушимым, теперь стоял на коленях, словно под тяжестью невидимого груза. Его огромные руки были сложены перед собой — не в молитве, а в последней попытке удержать то, что было дорого.
Леормин — её тело было окутано странными узорами, будто сама вода оставила на ней свои письмена. Её глаза, даже в смерти, казалось, всё ещё изучали нечто невидимое для других.
Айварс лежал навзничь, его мощные руки раскинуты в стороны, словно даже в последний миг он пытался удержать равновесие. Глаза, обычно такие спокойные, теперь смотрели в небо с тихим вопросом. На груди — один-единственный ровный разрез, точный и почти бескровный, будто море само решило прошептать ему последнюю тайну.
Ридер, всегда такой яростный и неукротимый, сидел, прислонившись к обломку колонны. Его меч всё ещё был зажат в руке, но лезвие переломлено пополам. Лицо не искажено гневом — лишь усталостью, будто он наконец понял, против чего на самом деле сражался. На плече — след странного ожога, похожий на отпечаток морской звезды, будто сама бездна поставила на нём свою печать.
И сам Йен — его будущее «я», стоящее среди них. Не распятое, не изуродованное — просто... принявшее конец.
И над всем этим — Левиафан. Его настоящая форма, не прикрытая человеческими чертами. Чудовище из глубин, огромное, покрытое чешуей, с голубыми глазами, горящих в темноте. Он обвивал башню, как змея, его пасть была раскрыта в вечной усмешке, а внутри — не зубы, а бесконечность.
— Вот что будет, — его голос гремел не в ушах, а в самой душе Йена. — Если вы попытаетесь остановить меня. Если посмеете.
— При чем здесь Леормин?! — голос Йена сорвался в хрип, когда он выкрикнул это. — Она даже не воевала против тебя!
Левиафан медленно повернул к нему свою истинную форму, и глаза сошлись на Йене.
—Она будет, — раздался голос, звучавший как скрежет тектонических плит. — Скоро. Очень скоро.
Он протянул один из своих щупальцеобразных отростков и ласково провел им по лицу Йена, оставляя за собой слизистый след.
— И тогда ты увидишь... какую роль она сыграет.
Слезы текли по щекам Йена, горячие и соленые, смешиваясь с холодным потом ужаса. Он забыл, где находится. Забыл, что это лишь видение, иллюзия, развернутая перед ним Левиафаном. В этот момент существовал только ужас — немой, всепоглощающий, выворачивающий душу наизнанку. Его жабры на шее дрожали, пальцы судорожно сжимались в кулаки, но не было силы, не было ярости — только бессилие и горе, глубже, чем самая темная океанская впадина.
И тогда Левиафан двинулся. Не резко, не угрожающе — с почти материнской нежностью. Его ладонь, внезапно снова человеческая, теплая и мягкая, коснулась щеки Йена. Пальцы скользнули по мокрой коже, собирая слезы, будто драгоценные жемчужины.
— Тише, тише. — прошептал он, и его голос был всем: и старухой, убаюкивающей внука, и юношей, признающимся в любви, и ребенком, просящим прощения. Тысячи тонов, тысяч жизней, сплетенных в одну удушающую ласку. Он обнял Йена за шею, притянул ближе, так что их лбы почти соприкоснулись.
— Видишь, к чему приводит непослушание?
Дыхание Левиафана пахло морем — не тем свежим, что бьется о скалы, а глубинным: древним, соленым, пропитанным смертью и тайнами.
— Вы все такие хрупкие. Такие... мимолетные.
Он провел пальцем по дрожащим жабрам Йена, и тот вздрогнул, но не смог отстраниться.
— Но я могу вас защитить. Сделать вас... частью чего-то большего.
Его губы растянулись в улыбке — теплой, доброй, лживой.
— Поэтому слушайтесь меня, рыбки.
И в этот момент видение рухнуло. Они снова стояли на астероиде, в безмолвии космоса. Но что-то в Йене... сломалось. И Левиафан знал это. Он всегда знал.
Мир вокруг амфибии взорвался в вихре света и тьмы. Он ощутил, как его тело срывается с астероида, как пространство сжимается и рвётся вокруг него, вытягиваясь в бесконечные полосы звёзд, которые превращались в размытые молнии. Скорость была непостижимой — быстрее света, быстрее мысли, быстрее самой смерти. Космос вокруг него рассыпался, как песок сквозь пальцы, звёзды гасли одна за другой, пока не осталась лишь чернота, густая, как деготь, холодная, как бездна, а потом — вода. Она обрушилась на него внезапно, сдавив грудь, забившись в уши, в нос, в рот. Он инстинктивно задержал дыхание, но его тело уже выносило вверх, к поверхности, к свету, к реальности.
Удар. Песок впился в спину, солёная вода хлынула из лёгких, когда он судорожно закашлялся. Глаза, полные океанской соли, слезились, но он всё равно зажмурился, пытаясь стереть это — трупы, разрушенный город, своё собственное изуродованное тело, распятое на башне, но память не стиралась, она горела. Перед ним, в метре от кромки воды, показался Левиафан, но только наполовину. Его торс возвышался над волнами, безупречно человеческий, если не считать чешуи и плавников. Вода стекала с его плеч, с волос, с длинных рогов, сверкающих в лунном свете. Он улыбался — не злобно, не торжествующе — а спокойно, будто они только что закончили приятную беседу.
— Передай Сагану, — его голос звучал чётко, несмотря на шум прибоя. — Что вступление окончено.
Исчез. Не нырнул. Не растаял. Просто перестал существовать, а его смех — низкий, многоголосый, как хор утонувших — ещё долго висел в воздухе, даже когда волны уже смыли следы его присутствия.
Йен лежал на песке и дрожал вспоминая своих друзей. Свой город. Затопленный и мёртвый. Он сжал кулаки, песок просыпался сквозь пальцы, как время, как их шансы, как сама надежда.