Отцу, матери и всем крестьянам посвящается

"Кто не способен работать по 16 часов в сутки, тот не имел права родится и должен быть устранен из жизни как узурпатор бытия"" В.О.Ключевский, 9 том. стр. 378.

Содержание

Гл.I Вводная. Освоение Сибири земледельцами

Гл.II Рассказывающая о том, как безобидные рассказы, порождают грезы

Гл.III Повествующая о трудностях превращении грез в реальность

Гл.IV Подводящая к неожиданному выводу о том, как реализованные

грезы, порождают новые грезы

Гл.I Вводная.Освоение Сибири земледельцами

Жители Сибири любят  приводить фразу М. Ломоносова "Российское могущество прирастать будет Сибирью». Ох, любят! С придыханием!  С особым пиетитом! И приводят месту и не к месту. Произнесена она была более двух с половиной века назад, а до сих пор идут споры,  что имел ввиду "первый  русский университет".  Либо гигантскую территорию, либо  её недра (руды, газ, нефть), либо наземные природные ресурсы (почвы, леса, реки, озера, животный мир), либо все в сумме. Пока ни то, ни это, ни другое   не помогли  российскому  государству. Начинаешь сомневаться, а произносил ли "первый русский университет" крылатую фразу"? Не придумана ли она бравыми парнями в знаменитом Новосибирском Академгородке? На самом деле, глядя в Санкт-Петербурге на карту, на которой Сибирь "белое пятно", да же Михайло Васильевич, с его прозорливостью, не имея никаких данных, никак не мог предугадать будущее Сибири. Такое подвластно предсказателям типа Нострадамуса или Ванги. Ломоносов же был учёным.  Гуляет же фраза в различных словосочетаниях (иногда расширяется "...и Тихаго океана") больше похожая на миф  и никто, и нигде не ссылается на первоисточник.  Вся история Сибири перегружена мифами.  Однако это не снимает с мирового сообщества, и в частности россиян, и особенно сибиряков искать ответы на вопросы о месте Сибири в стране и мире, о ее конкурентных преимуществах и о том,  каким образом поднять уровень жизни проживающих здесь  людей. Причем мифы мешают объективному, научному (с учётом  опыта других стран), не предвзятому поиску ответов. В этом  произведении  разрушается миф о том, что Сибирь  главным образом  территория золото- медь-никеле-нефте- газо- алмазо - добычи.

«Открою Америку», простите, оговорился – «…Сибирь». Вы  представляете Сибирь  царством тундры, тайги,  рудников, запасов нефти, алмазов и, следовательно, сибиряки это охотники, золотари, нефтяники.  Конечно, они есть, но,  Сибирь – это   прежде всего  степи – Барабинская, Кулундинская, Ишимская, Уйбатская, Алтайская, Минусинская и так далее.  Сибирь -  миллионы гектаров сельскохозяйственных угодий и тысячи сел и деревень, население, которых занимается выращиванием скота и  культурных растения,  точно таких же, как в европейской части страны.  Взгляните на карту - территория  южнее и да же севернее Транссиба – зона земледелия.  Запомните! В  аграрном секторе занято большая часть населения Сибири, а самый распространенный сибиряк  -  крестьянин.  И не его    ли имел ввиду Михаил Васильевич!?   Для подтверждения или отрицания  рассмотрим историю освоения мегаматерика. Сибирь, по сути,  Российской империи была не нужна, с самого начала ее завоевания. Ну,  какой прок от заснеженно - ледяного царства царю, государству, народу? Удалена на тысячи километров, холодна, сурова, как ни одна территория в мире, не обжита и так далее и тому подобнее. Пригодилась Сибирь один раз, когда Грозный продлил неудачную Ливонскую войну, благодаря поступлению, пользовавшимся  огромным спросом в Европе, мехам из Сибири и каюк.   Но когда это было? В доисторические времена.   С тех пор в Европе потеплело, спрос   на меха упал.   Правда, приспособили ее под ссылку и каторгу и ничего более. Толчок к  настоящему, реальному заселению и освоению Сибири придала Транссибирская магистраль.  Необходимость ее строительства  обсуждалась семнадцать  раз. И все семнадцать раз очевидность трат гигантских сумм из казны  не была доказана.  В конце концов, в восемнадцатый раз рискнули.  Выделили ассигнования,  назначили царевича Николая Александровича   куратором (говоря современным языком), построили.  Что же получилось? Транссибирская магистраль существует, поезда  мчаться, пугают аборигенов,  доходов нет, а расходов выше крыши. Да и откуда  доходам взяться? Ни объемных грузоперевозок, ни массовых пассажиров.   У властей затеплилась надежда на крестьян, на столыпинских переселенцев, которых  почти насильно отправляли  в вагонах имени премьер-министра   с домочадцами, скотом, лошадьми, семенами в почти неизвестность. В общем о Великом переселении имеется достаточно материалов. Однако, в чем и как жили «сибирские робинзоны» обойдено вниманием и не заслуженно.

Землянка – первое жилье

Крестьяне прибывали в Сибирь и на первых порах ютились   в переселенческих лагерях. По весне, группами, по нескольку десятков семей, получали подорожную и отправлялись  в назначенный пункт. Останавливались, главным образом, в чистом поле. Никто, естественно, жилья для них заранее не притотовил. А дел наваливалось невпроворот.  Надо спешить: вспахать целину,  посеять, запасти сено животным на зиму,  соорудить  укрытие для животных, выкопать  хотя бы один колодец,  подготовить топочный материал, продумать где хранить собранный урожай  и так далее. На первых порах, спасались в непогоду под телегами, самодельными навесами и трудились, трудились.  Меж собой переговаривались: «вот,  злодей (Столыпин), отправил нас на каторгу умирать». Приближались  холода, переселенцы принимались копать землянки (а кто не хочет жить), как правило, на несколько  семей. Для  чего  рыли  в земле яму,  приблизительно размером 3 на 4,  сверху ее перекрывали жердями, досками,  на них наваливали дерн, который засыпали сверху землей.    С  наружи  капали  ступеньки вглубь,  до  самого  пола ямы и  приделывали дверь,  на лето ее заменяли накидкой. Вход готов.  Помещение обустраивали по минимуму: нары, печь, стол, скамья, и, конечно, в переднем углу божничка, за которой хранили документы (подорожные, свидетельства о рождении, наградные  листы). В землянке  всегда полу темень (свет еле проникал сквозь  крошечное  окошечко, если оно  было, а чаще всего отсутствовало), грязь, сырость, смрад от молодняка животных (спасаемого хозяевами в холода), от  лучин и керосиновых ламп, от  скученности и немытых тел. Условия жизни варварские.  Не помыться, не постираться, не поесть, не раздеться и отдохнуть по-человечески. В землянках зачинали детей, рожали, болели и умирали. В первом жилище новоявленных сибиряков жилось труднее, чем в пещерах в доисторическую эпоху, там хотя бы было по суше и просторнее. И такое бедствие длилась не год и не два. Ибо на следующий год  жизненно важно было увеличить пашню, и на другой следующий год то же. И так до тех пор, пока не объемы производства не достигали товарности.  Конечно, не все переносили  нечеловеческие  условия, часть переселенцев уходили в бега. Далеко не каждый  современный человек выжил бы в тех скотских условиях. Будущий наполнитель казны совершал подвиг, начиная с отъезда из родных мест и заканчивая выживанием в экстремальных условиях, ввода в оборот целинных земель, обустройством. Через землянку прошли все первые переселенцы. Другого варианта, попросту, не существовало. Землянки не бросались, их передавали, по доброте души,  новым переселенцам или приспосабливали под бани по-черному. О землянках вспомнили во время Великой войны. В Сибирь прибывали беженцы, их, конечно, размещали на первых порах в школах, на подселение, клубах, конторах. Свободных помещений не существовало. Потом, бедолаги, вынуждены были создавать собственное отдельное  жилье и начинали с рытья ям под землянки. Новые сибиряки переживали первые тяжелые времена и совершили радостное открытие -  в  здешних местах прекрасно родило зерно. Его хватало и самим, и на продажу. Но внимание! Зерно- сырье -вывозить не переработанное сырье – глупость. А как тогда развиваться внутреннему рынку? Зерно основа  молочной, мясной, хлебопекарной, комбикормовой, пивоваренной, кондитерской,  фармацевтической, нефтеперерабатывающей, целлюлоза-бумажной, текстильной промышленности.  Вывоз зерна ставит крест на их развитии!

Коровье масло – «сибирское чудо!»

Царское правительство поступает по- государственному – запрещает вывоз зерна из Сибири. Но как? Каким образом? Зерно же принадлежит не царю, а новому собственнику? Да и  «запрещать и непущать» – порождать коррупцию! Столыпин и его министры вводят Челябинский тариф. По которому    перевозить зерно по «железке» до Челябинска один тариф, после - в три дорога. Логика понятна. Транссиб построен за счет казны, принадлежит государству – правительство вправе менять тарифы. Принялись чесать бороды  пионеры- поселенцы, соображать - урожай " сам-десять», «сам-пятнадцать», а куда его сбывать? Думали недолго, сообразили быстро.  Вариант один - перерабатывать зерно в масло, мясо, сыры, жиры и их экспортировать.  И покатила сибирская качественная, дешёвая, вкусная продукция в  Петербург через Москву,  а откуда в Ригу, Амстердам. Из последнего по Европе: " всепожирающий Париж", Лондон, Берлин, Милан и далее по списку. Особенно полюбилось европейцам сибирское масло (сыры ещё  осваивали, их экспорт в разы увеличивал доходы).

Пара слов о продукте завоевавшей Европу сразу и безоговорочно, без демпинга, рекламных компаний, яркой упаковки и прочих маркетинговых приемов. То, дореволюционное сибирское масло нисколько ни в малейшей степени не похоже на современное.  Наши предки производили уникальный продукт.  Его  вкусовые и целебные качества основаны, не на современных технологиях, не на искусстве маслоделов, не на секретном "ноу-хау", (хотя знания и умения использовались), а  на специфическом составе сибирских трав, углу падения солнечных лучей к земле, химического состава почвы и воды. Сибирское масло - продукт естественной монополии. Мне посчастливилось видеть и вкушать то сказочное масло! Оно представляло "головку" размером диаметра сантиметров сорок, высотой двадцать - двадцать пять сантиметров и весом 4-4,5 кг. (Размеры приблизительные, "на глаз"), белого цвета, с чуть заметным желтоватым отливом. "Головка" относительно легко разрезалась ножом, не крошилась.  Отрезанный «сегмент», можно было брать в руки и не замаслить пальцы. На вкус  оно нежное, приятное, не сладкое и не горькое, не соленое и не пресное, с привкусом: "немного", "чуточку", "еле-еле". Кстати, никто из  гостей кого угощали  не мог определить,  какой продукт  вкушает, называли: "твердая сметана", "сыр", «новый сырной продукт», "несоленая брынза". Ни у одного не возникло даже подозрение на то, что  в его руке  коровье масло. Представить себе,  что масло можно есть просто так, без хлеба они не могли. По правде говоря, у любого такая картина вызывает тошноту. Эта головка  выручала нас двоих пару недель – по утрам с чаем, часто без хлеба. Еще раз уточняю – это было настоящее дореволюционное сибирское коровье масло, изготовленное в ограниченных количествах к приезду первого лица государства в Новосибирскую область. А вообще его экспортировали в бочках. Важно заметить о том, что монополистический   продукт обогащал, не десятки владельцев  рудников и заводов, а сотни тысяч крестьян тружеников. Хочешь жить в достатке - заводи неприхотливых коровенок (и чем больше, тем  доходней) и сдавай молоко на маслозавод. Кстати, отмечена «негожая» тенденция, при которой  чиновники, учителя и офицеры бросали службу, и, стыдно сказать, даже священники,  ради  занятия доходным масляном бизнесом. Явление не бывалое в русской  истории и не укладывающееся в  голове современника. Но было! было!

Сибирское масло  в Европе пользуется бешеным спросом, цена растет. Оно по карману посетителям фешенебельных ресторанов  и  состоятельным слоям. Обычному люду в Европах,  так же достается частичка «счастья». Коровье  масло из Сибири используется, как улучшитель вкуса к датскому, голландскому, французскому, швейцарскому (разве не убойный факт!) маслам. Расцвет сибирского маслоделия  -  отдельное, полновесное  произведение.  Предпримем усилие, что  бы вернутся к основной теме. А обратно в Сибирь пошли составы с сельхозтехникой, граммофонами, патефонами, зеркалами, посудой, тканями.   На первых порах, переселенцы   покупали  не очень дорогие товары: плуги, бороны, веялки, косилки.  Укрепившись переходили к приобретению более серьёзной технике: молотилок, сеялок, клейтонов. На тракторы, комбайны, капиталов еще не хватало.  Выгода  сибирским единоличникам двойная,  во-первых, решили проблему сбыта, во-вторых, приобщались к европейским ценностям (выражаясь по современному).  Перевозки усовершенствуются, удешевляются. Логично импортировать  сельхозтехнику в разобранном виде, больше входит в вагон. Так  образовались  в Сибири первые сборочные пункты.  Около них  размещалось производство простейших запасных частей.  У некоторых наших и  иностранных  предпринимателей   возник вопрос «а зачем возить технику за три-девять земель, не лучше ли организовать ее производство на месте?». И в Сибири начинают основываться совместные предприятия по производству сельскохозяйственной техники. Итак: сборочные пункты → пункты  технического обслуживания  →изготовление простейших запчастей → собственное производство. Такова диалектика развития. Поднакопив «жирок» переселенцы безлесных районах принялись возводить саманные избы. Саманная изба – революция в быту переселенцев, саманушка –счастье и самое распространенное жилье столыпинских переселенцев (подробнее о ней ниже). Зажил сибирский  единоличник: помещиков и других эксплуататоров- нет; земли много – паши и держи скотины сколько хочешь;  приобретай "заграничные диковинки", полюбил Сибирь, перестал проклинать Петра Столыпина. Техника повышала производительность труда, увеличивались доходы. Сибирь  превратилась в привлекательный  регион. Неграмотный, неотесанный новый сибиряк по техно вооружённости быстро догонял фермеров Европы и США.

Пора, - сделали вывод наиболее крепкие хозяева,- и принялись возводить настоящее жилье- из бруса, бревен, кирпича. По внешнему виду дома, да еще крытыми железом, с большими окнами, резанными наличниками, расписными ставнями, как по книге, рассказывали о хозяевах: его обитатели - старо жители, трудолюбивы, осели в данной местности всерьез и надолго.  Чем больше в населенном пункте  настоящих  просторных жилищ, тем зажиточнее деревня и тем, сильнее государство.  Итак, от землянке, к саманной избе и от нее к деревянному дому, решалась жилищная  проблема в сельской местности Сибири, причем  без помощи от государства, каких либо льгот, банковских кредитов, ипотек   или  других заемных средств. Дом из бруса апогей степного земледельца- переселенца.

Порадовались   столыпинские министры - добились ровно того чего замыслили. В казну  рекой потекли деньги (экспортные пошлины, налоги). Доходы от экспорта сибирского сельского хозяйства превысили доходы от всей золотодобывающей промышленности страны + от продажи мехов, рыбы, леса.  Сельское хозяйство Сибири превратилось в чрезвычайно выгодную отрасль. Подчеркнем -сбылось  предвидение  Михайло Ломоносова (если оно было) - "России могущество приросло Сибирью".  Но это произошло единственный раз, за всю историю территории "за Камнем". Наступил Золотой век сибирского  аграрного производства, роста благосостояния его труженика и, соответственно, наполнение  царской казны.  Жаль, что век этот оказался чрезвычайно коротким. Для этого "открытия" нам и понадобился исторический экскурс. Военные утверждают, что пока пехота не займет территорию она вражеская или ничейная. Я то же скажу о том, что пока земледелец не осядет на землю - она не освоена. Сибирь ввели в реальный  оборот не землепроходцы, не чиновники, не казаки и не купцы,  а  замурзанные, неграмотные, дурно пахнущие пассионарные переселенцы. Запомните! Только крестьяне (в том числе, северные народы -эвенки, чукчи, камчадалы и другие кочевые народы) вводят землю в оборот и грамотно ее используют. Всеми другими пользователями территория подвергается  эксплуатации, грабежу, истощению,  загрязнению и так далее. Первым  поставили памятники, а истинным покорителям- героям Сибири я не встречал.

Крах «сибирского чуда»

Возгордился царь- батюшка,  казна звенела золотишком, и…принялся увеличивать армию, заказывать за рубежом броненосцы, полез в европейскую политику, первым вступил в " ампиарилистическую" войну. Прервалась связь с Западной Европой, врезался Транссибирский экспресс на полном ходу в доты, дзоты, колючую проволоку. Прервалась  выгодная кооперация  Сибири и Европы. Иссякли поступления в казну. Остановилось развитие сибирского сельского хозяйства. Транссибирская магистраль перестала давать и половину эффекта  того для чего была задумана. Европа, как бы даже, и не заметила исчезновения сибирского деликатеса. А Сибирь ощутила по полной - затормозилось развитие масло - сыроделия и всего прочего. Но не сдались энергичные  сибиряки.  Попытались наладить торговлю  в обратном направлении - с США.  Особенно пришелся в пору  железный плуг из Америки: простой, легкий, ремонт пригодный, с  качественным лемехом, он подходил, как нельзя лучше, к каштановым почвам степной части Сибири.  Да только конкурировать с высокопроизводительным фермерским хозяйством оказалось не по силам.  Приуныли, пали духом  сибирские робинзоны. Только ведь зажили по-людски.  Только  долго горевать не пришлось. В. Ленин и ВКП(б), объявили  новую экономическую политику (НЭП). И опять пошли составы из Сибири в Европу и возобновился рост благосостояния сибиряков,  потекла  валюта в госбюджет государства. Дело оживлялось. Однако,  не успев набрать курьерской скорости врезался второй раз сибирский паровоз со всего хода в непреодолимое препятствие, в 1929 год – год великого перелома.

Крестьяне при И. Сталине

Вождь всех народов и его «тонкошеие вожди» застали Сибирь, как птицу на взлете. Они ее и подстрелили.  В Сибири ломали крестьянство: раскулачивали (разоряли), высылали, сгоняли в колхозы.  Раскулаченных выселяли из домов, отбирали  скот, утварь, одежду и, большинство, высылали в неизвестном направлении, а некоторых  оставляли жить  и им приходилось повторно проходить знакомые этапы – временно рыть землянку, а потом - ставить саманную избу. При И. Сталине время ренессанса «саманушек». В освободившихся домах размещали конторы, сельские Советы, клубы, школы, сельпо. Ставить нормальные дома в сталинское время запрещалось и не только раскулаченным, но и среднякам и беднякам. Почему крестьян сгоняли в колхозы? Да чтобы легче отобрать у труженика плоды его труда (зерно). "Мы грамотнее распорядимся". А как распорядился Иосиф, мы знаем, вождь один в один повторил ошибку "Николашки", принялся увеличивать армию, выпускать танки, военные самолёты, пушки (произвел больше, чем в сумме все страны мира), бряцать оружием, нападать на соседние страны и также влез теперь уже во Вторую мировую войну. И  второй раз  сибирский крестьянин, как та же пушкинская старуха, остались "у разбитого корыта. Мог зажить как боярин, а стал жить, как… колхозник, в саманной избе и при колхозе.  При И. Сталине стадия в жилищном строительстве,  одна -саманушка! О лучшем и не мечтай, а о худшем то же - за тебя побеспокоиться  "вождь".

Заметим о том, что 70 процентов населения СССР  крестьянство. И оно же единственный  социальный слой,   который  не получил от лично тов. Сталина ни грамма ни внимания, ни малейшего послабления. Только – репрессии, налоги и бедность.  От НЭПа выиграло крестьянство, оно зажило, у него появился стимул  производить продукцию и потому  житель деревни мгновенно накормил  молоком, мясом и хлебом горожан.  Именно И. Сталин свернул НЭП и первым ударил справных хозяев. Он же создал новую общность подневольных людей – колхозное крестьянство.  Вторым шагом  еще не великий вождь устроил Голодомор в деревне (1932-1933гг). Опять же второй удар по уцелевшему труженику села.  Умирало голодной смертью  главным образом, крестьянство.  Целое государство уморил голодом – 8 млн. чел. А что бы не убегали  и подыхали на месте,  компактные районы голода окружали спецотряды красноармейцев, не выпускали, отобрали паспорта.  Партия ВКП озаботилась, что бы голодающие умирали тихо, без привлечения общественного внимания. Не то что в Голодомор 1921-23гг. когда Максиму Горькому разрешили  попросить помощи у мировой общественности.  В 1940 году «вождь все народов» ввел оплату за обучение в восьмых классах и выше. В многодетных крестьянских семьях, деньги для   оплаты взять было не откуда,  ведь  колхозное крестьянство  трудилось за  «палочки». В войну, самый малограмотный и многочисленный крестьянин, призывался в пехоту. На передовой в среднем жили три дня.  Большинство потерь в ВОВ это крестьяне. После война опять Голодомор 1946-1947гг.  и опять голодают и умирают  люди села, кормильцы. В 1947 году проводится денежная реформа. И она бьёт главным образом по крестьянину. Здесь и округление  в большую сторону, и лимит обмена сумм  старых денег на новые, и спешная, в три дня,  реформа. В деревни и того меньше, два-три часа.  В этом же году новая, еще большая беда - добровольно-принудительное размещение  облигации Государственного займа. Попросту вместо,  части натуральной оплаты в конце года,  всучали   облигации (индульгенции) с  девизом «сегодня потерпите, в будущем заживете».  И уже в который раз - страдает крестьянин.  Потом атомная гонка и она опять на плечах  бедолаг  тружеников села – налоги и та же  работа за палочки. Без   возможности переехать, из-за отсутствия паспортов,  в поисках лучшей доли. Хозяин страны  ни разу не поехал на село, ни разу не встречался с крестьянами. Ни одного Указа или  государственного закона, направленного на защиту (помощь) самой большой и обездоленной группы населения страны за время правления И. Сталина не было. Ни каких льгот, привилегий  труженик села  не получил.   Уж кому- кому,  а крестьянам  благодарить И. Сталина не за что.   И пусть  не надрывается   коммунисты,   какие не придумывают сказки  все это глупости, "сказки", желание выдать желаемое за действительное. При И. Сталине – колхозник – раб двадцатого века. Но и  совхозы не далеко ушли.

Вожди коммунистов любят повторять летучую фразу, высказанную, якобы, английским премьер-министром Уинстоном Черчиллем: «И. Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой». Звучит образно, красиво. Так и видится дореволюционный крестьянин, изо всех сил склонившийся над сохой, тощая, выбившаяся из сил лошаденка.  А ведь бессовестно врут. Поганки выглядят красиво. Раньше врали и им люди верили, но сейчас его Величество Интернет, проверить легко. Не произносил Черчилль такой фразы. И все равно продолжают вводить народ в заблуждение. Именно во время правления. Сталина крестьянство было растоптано, ограблено, униженно и, по сути,  угроблено. Тот рачительный, трудолюбивый хозяйн, хранитель национального характера, мастер на все руки, соль земли русской исчез, переродился, вместо него  появился затюканный, запуганный, послушный, раболепный, вороватый колхозник. И всего- то понадобилось четверть  века! Нет, не согласен, за столь короткое историческое время   раскрестьянивание не возможно. И, конечно, я нагоняю лишнего, настоящий крестьянин есть, он выжил, да я и сам его встречал не единожды. И каждый раз невольно рука тянулась снять головной убор, перед великим тружеником, кормильцем. Сегодня  плутует, мутит Зюганов, завтра ему на смену, рано или поздно,   придет   другой лидер и так же начнет пудрить мозги молодежи. И ведь выбрали самого авторитетного политика середины 20 века и вложили ему в уста, придуманную самими же фразу. «Мертвые сраму не  имут». Уж если на то пошло, Черчилль всегда отзывался о коммунистах и фашистах   в отрицательных выражениях. Но по каким причинам коммунисты  не перестают врать? Ответ простой – что бы создать впечатление о том, что при них народу было хорошо.

Дайте людям "удочку"

Много лет повторяют летучую фразу, одного американца: «дайте людям удочку, а рыбы они сами наловят». Однако, постичь ее смысл  дано далеко не каждому. Она не так  проста, как кажется. Разберем на двух примерах.

Первый

При царе создали инфраструктуру (дорогу) и сделали невыгодным вывоз сырья (зерна). Но приветствовали вывоз переработанной продукции (готовой, конечной). В  данном  примере  ответ напрашивается: Трансиб – «удочка», экспорт  - «рыба».

Второй

Как бы поступили в наше время. Во-первых, разработали нацпроект (за счет бюджета), во вторых, создали бы огромную корпорацию (за тот же счет), в третьих, построили бы трассу (опять госбюджет, как и при царе), в четвертых, выделили гранты производителям сельхозпродукции (из уже тощего бюджета) Последние начали бы жаловаться на высокие тарифы. Власти, в пятых, благосклонно ввели бы льготные тарифы на вывоз сырья (зерна) (сами понимаете за счет кого). Естественно, в интересах власти объявить об успешном выполнении целей программы.  А далее трава не расти.  Попробуйте  разобраться,  на этом примере где  «удочка»? а где «рыба»?  «Рыба» понятно – из бюджета. А удочка?

Главный вывод! В  аграрном секторе занято большая часть населения Сибири, а большинство сибиряков, не золотари и нефтяники,  а   обычные    землепашцы. Чем и сильна Сибирь.

Саманная изба

Самое массовое жилье столыпинских переселенцев, изба из самана - символ освоения Сибири крестьянами. Каким образом ее возводили? Что в ней хорошего и что плохого? Рассмотрим подробнее. На примере типичного степного поселения. В степи с местными строительными материалами  плохо: земля, песок, глина, камни. Землю и песок отбрасываем сразу. Камни – если они были, конечно, использовали для возведений оград и стаек. Глина, как нельзя лучше подходила для нужд  сибирских робинзонов: ее много, она дешева, эластична, не портиться, не теряет своих свойств, длительное время, плохо пропускает влагу, при высыхании прочна.  Отыскать ее на местности не сложно.  По ее имени назвали целую эпоху  в истории развития цивилизации. Однако глина имеет и отрицательные свойства: легко разрушается, в том числе при затяжных дождях, не дышит. Из одной глины долговременное жилье не построишь. К ней нужен другой материал, что бы нивелировать отрицательные свойства глины.  И такую добавку люди нашли. Это обычная солома.  Как и глина она дешева, ее достаточно много оставалось после уборки зерновых. Глина+ солома = саман. Последний добротный строительный материал: дешевый, местный, крупный, легко изготавливаемый.   Саманную избу  быстро переименовали в «саманушку». Заметьте звучит одновременно и ласково, и презрительно.  С саманом  новоявленным степнякам повезло. Без  него еще долго ютились бы в землянушках и чумах.   Семья переходя из землянки в  избу из самана, совершала крупный  скачек к цивилизации. Саманушка  заняла место самого распространенного жилья у столыпинских переселенцев. Из самана строили так же общественные и подсобные помещения. После НЭПа    в сельской местности Советского Союза случилось две известные беды – раскулачивание и создание колхозов. одних высылали, других оставляли на месте и приходилось  повторно проходить знакомые этапы –  временно рыть землянку,   а потом  -  саманушку. В  освободившихся домах размещали контору, сельский Совет,  клуб, школу, сельпо.  Ставить нормальные дома в сталинское время запрещалось и не только раскулаченным, но и  остальным жителям села. Народ же плодился (если  грубо выразиться), создавались семьи, которые  спешили отделиться от родителей.  И тут возникала главная проблема.  Каким путем создать «крышу над головой»? Степные сибиряки, времен И. Сталина   принялись ставить « саманушки» методом народной стройки  - «помочью».  Так возникло в Сибири время ренессанса избы из самана. О том, как  возводили   хибары под названием «саманушка», и как долго в них ютились, я расскажу на примере  родной  деревни  Лукьяновки. Возникла она, как  небольшое поселение,  в Хакасии,  на юге Минусинской котловины,  в степной глуши.  Отцы -основатели  -  прошли, а лучше сказать пробежали, положенные этапы – землянушка  (2-4  года), саманушка ( лет  семь- десять), деревянный дом. Во время  раскулачивания  у справных единоличников (Зайкиных, Щегловых, Измайкиных и др.) отобрали все движимое и недвижимое имущество, семьй целиком с детьми и стариками,  посадили в фургоны и вывезли из деревни в неизвестность,  а  их  дома приспособили для колхозный нужд. В  самом просторном и светлом  доме единоличника  убрали пятую стену, разделяющую  внутреннее помещение на две половины,   к трем  стенкам прикрепили деревянные полки, вдоль полок оставили проход и возвели широкий и длинный прилавок. Особо постарались приделать к дому просторное крыльцо и, как завершающий штрих  - приколотили и  на фасаде  выструганную деревянную доску с надписью черной краской  «Сельпо».

Сельпо

Входящий с магазин  должен был  подняться на три   ступеньки вверх (что уже было необычно), поздороваться с зеваками на крыльце, открыть на половину стеклянную дверь.  Внутри  сельпо  левая половина отводилась под промышленные товары, которых никогда не было кроме гвоздей и скоб.   Мануфактура – отрезы  простенького сатина и  саржи  – лежали не полках.  Саржа  шла  на штаны мальчикам. Как исполнилось 6 лет, ему шили  коротенькие брюки  на лямке, а до этого все пацаны бегали голышом. Сатин шел на платья девочкам.    Если привозили ситец, то  в деревне новость моментально распространялась из уст в уста и  магазин моментально   наполнялся женщинами,  рассматривающими ткань,  мнущие ее руками, причмокивающими,  почти стонущими «Где бы взять денег? купила бы сразу».  Однажды, после 1952 года,  случилось  событие надолго запомнившееся людям, продавец выложил кусок крепдешина. Материя незнакомая,  красивая и слишком дорогая. Крепдешин долго лежал на полке,  притягивая глаза покупателей.  Но в общем-то в  отдел промышленных товаров  очереди не стояло   и единственному продавцу не приходилось бегать  из одного конца прилавка к другому. На  правой половине, отдел продовольственных товаров, более насыщенный и привлекательный. На прилавке, ближе к окну,  под стеклянном кубом, от мух,  красовались в тарелках  соблазнительные медовые пряники и лампасейки. Около «куба»  всегда  отирались   мальчики и девочки с надеждой что кто ни будь из взрослых раздобрится и угостит лакомством.    И если повезло, то  приходилось наслаждаться лампасейкой в магазине. Выйдешь на  крыльцо – отберут  старшие  пацаны. И пока не дососешь, остаешься внутри помещения. Бывало случаи у пацанов вытаскивали конфетку изо рта.  Если  был младший брат Коля, то выходили смелее, готовые драться с самим чертом за лакомство.  Жаль, что моя родня и дядя редко показывались в сельпо, все работали. Больше всего везло Миши Синякину – его  родня  чаще заглядывала в магазин и отзывчивее откликалась на его красноречивый взгляд. В продовольственном отделе никогда не было ни молока, ни мяса, ни яйц, ни хлеба, ни других продуктов, а если бы и появились, то вызвали бы потрясение у людей и только.  На полках, лежали коробки спичек, бело-синие  пачки сигарет Беломорканал и желто-коричневые  кульки махорки, стояли бутыли керосина.  На самом верху  привлекали взгляд  пол литровые бутылки, запечатанные сургучом. Внизу ярлык с надписью от руки 25.20р. «Сургучную» брали редко и в  основном два человека: Васька Дудник и Колька Зуб.  О них ходили легенды.  Приведу самую  невероятную. Буд-то бы они среди бела дня выпили  целую бутылку и на своих ногах добрались до дома.    Никто в то время  не мог поверить в колоссальные возможности человеческого организма. На самой верхней полке   притягивали взгляд  красочные пачки кофейного напитка. Как их расставили когда то  в шахматном порядке,  в таком состоянии они и находились. Кофе в деревне не пользовалось успехом. Зачем его привезли и почему держали мне непонятно. Скорее всего для антуража. Торговля шла главным образом  спичками, керосином (хотя они относились к промышленным товарам, однако, продавцу так было удобнее),  махоркой и кое какими рыбными консервами.  Не единожды привозили консервы с китовым мясом. Умудрялись в те годы завозить мороженную рыбу. Тогда по деревне моментально распускался слух – «рыбу привезли!».  С каким названием не имело значения. Хозяйки бросали все дела и бежали в центр деревни, занимали очередь.  Привозили, кстати,  два вида либо селедку, либо камбалу.  И ту и другую,  расхватывали  в драку.  Питание однообразной пищей, требовало разнообразия.    Сельпо  служило дневным центром жизни  (утренний центр -  контора, вечерний - клуб).  К нему,  принарядившись отправлялась за покупками, обменяться мнениями, на крыльце постоянно толпились зеваки.   До войны и после войны продавцами были мужчины из местных, затем стали присылать из города  образованных молоденьких девушек. К ним  часто приезжали подруги. На сельповском крыльце, мгновенно   прибавилось  парубков и парней.  Масса  романов с трагическим концом (слушалось даже повешение)   произошло на глазах у  односельчан. Любовные  романы, не редко заканчивались  трагично: топились в озере,     вешались, травились уксусом.

В  кулацком доме по меньше разместился Сельский Совет и фельдшерский пункт. Сельский Совет, по нынешнему администрация, занимался регистрацией  браков, выдачей свидетельств о рождении и еще кое какой мелкой работой.  Он почти всегда пустовал.  Вся общественная жизнь протекала   в конторе, где и размещалась реальная власть. В фельдшерской половине хозяйствовала Ольга Синякина.  Основная ее работа – принимала роды.  Роды проходили на дому.  Потому и это помещение пустовало. Оля наверное единственная женщина в деревне, которая знала всех ребятишек в деревне, мыла руки с мылом и ходила в чистом белом халате. Пользовалась огромным уважением.

Под контору так же приспособили доме раскулаченного.  В дальней комнате щелкал на счетах счетовод и  заполнял наряды учетчик. Там же хранили свои бумаги  зоотехник и агроном. Но их в колхозе до войны не было. В передней комнате  председатель и его заместитель, вместе с бригадирами (двумя) обсуждали хозяйственные работы, проводили планерки и раздавали наряды на работы.  По утрам в конторе, людно, шумно, накурено. И школу с детским садиком разместили в домах несчастных. Однако, количество детей, после войны увеличилось, потому  колхоз простроил более просторное учебное заведение. Заходя в школу, магазин, детский сад,  сельский совет, житель деревни оглядывал просторное, светлое помещение,  невольно крякал «Жили же люди», чем отдавал должное  уважение, бывшим  хозяевам домов. Но что бы в голове возникла мысль, построить  собственный  просторный деревянный дом, такого не было. Крамола. Да и возможности не возникало. Русский человек привык жить как все. Все ютятся в  саманушках,  значит,  так и  мне статься.

Хотя после революции успели поставить пару-тройку домишек. Небольшие и из толстого горбыля. Их заштукатурили, обмазали толстым слоем глины,  крышу покрыли дранкой. Ничего тепло держали. Изловчились Петя Каменщиков, Володя Гололобов и Никола Кислан. Потом колхозы….

Изготовление самана

В Сибири лето короткое, солнце жжёт – не более двух – двух с половиной  месяцев.  Время  заготовки местного строительного материала ограниченное.  Потому  с первым   майским солнцем,  колхоз, формировал бригады по четыре-пять человек, так называемых «саманщиков» (не путать с сакманщиками).  Точно так же, как в таежных деревнях  формировали бригады  лесозаготовителей.  Каждая бригада,  в степи, желательно поближе к   деревне, возле озерка,  очерчивала круг в диаметре метров 10- 15, снимала верхний  слой дерна, убирали чернозем,  до глины.  Вскапывали глину поглубже, лопаты на  две-три и принимались в эту  круглую яму  носить   воду,  трусили  солому, добавляли, как арматуру «жирной» земли(навоз)  и  загоняли лошадь. На лошади садили мальца, и он, управляя,  заставлял ее двигаться по окружности. Четыре копыта животного прекрасно  продавливали глину и  перемешивали   ее с соломой. Глина постепенно  вбирала воду, набухала.   По мере готовности  (как ее определяли я уж не знаю)   взмыленную лошадь (работа тяжелая), стреножив,  выпускали на волю – передохнуть,  попастись.  А приготовленное месиво, ведрами, вычерпывали из ямы и заливали в специально приготовленные из досток формы.  Затем снова, вскапывали в яме слой глины,  вливали  воду, бросали солому, загоняли лошадь, месили, а  месиво разливали по формам. И так до такой глубины, что бы лошадь могла выбраться  из ямы.  Затем опять очерчивали круг и операцию повторяли.   Недели через  две- три,  на горячем и жарком солнце,   влага  испарялась и получался саман.  Размеры приблизительно  30 х 30 х 50 см. Работа у саманщика каторжная:  целый день на жаре под палящим солнцем,с  бесчисленнными атаками безжалостных комаров, мошки,  слепней.  Труд ломовой: копать  землю, таскать тяжеленые ведра с глиной, переворачивать саман. И  низкооплачиваемая. Много зависело от бригадира, который на свое усмотрение   ставил  в тетрадку кому палочку, а кому половину. Детям и того меньше. На самане много не заработаешь. Среди колхозников, саманщики  выделялись   черной от загара кожей, худобой.

Параллельно молодожены, отыскивали  место в деревне,  желательно   вблизи родни (отца с матерью), расчищали площадку.  Если  места не находилась, перемещались на край деревни, что то же  считалось не плохим местом- скотине воля.  Камнем – плитняком, с Кастусовой горы (ныне),  укладывали  фундамент.  По мере готовности самана его  подвозили и складывали   рядом.  В  различных емкостях (деревянных или железных ящиках) или просто в ямах в земле  запасали   глиняный раствор.  Выполнив подготовительные работы – объявляли    о  дате «помочи». Обычно   на  воскресение, в  сухую погоду.

«Помочь»

На  зов люди откликались    (сегодня ты помог, завтра- тебе), особенно  - молодежь. Она  даже ждала «помочь». И даром что  бесплатный труд, зато целый день на людях, шутки,  смех, флирт, а вечером угощение, танцы.  Повелось,  приходить в  нарядной  одежде.  Точнеее в  выходной кофте  у девушек или чистой рубахе у юношей. Разделение труда, кооперация возникала сама собой. И по-другому не бывает. Одни, что по старше  и повыносливее – готовили раствор -   размешивали глину лопатами, другие, что помоложе,  подносили саман, третьи, мастеровитые,  возводили стены.  Кладка самана, ответственное дело. Надо что бы стены выходили ровненькими, на загляденье и  что бы  слой глины,  скрепляющий  ряды саманов, ложился  равномерно,  требуемой толщины и  что бы углы выводились  под прямым углами и так далее. На ответственную  операцию    ставили  братьев Черных - Василия  и Алексея.   Внутри, будущей хатенки,    трудился немногословный  и всегда чем-то недовольный – печник- аристократ деревни.   Острословы, веселили  рабочий народ,  стены росли, дело спорилось.  На высоте около метра, устанавливали  два  небольших оконца, одно с видом во внутренний двор, другое- на улицу. Уже вечером,  укладывали матку, толстую, лиственную жердь. От краев боковых стен,  на матку  стелили довольно тонкие  досточки.  На этом этапе, печник, начинал протестовать,  темень, затрудняла кладку кирпича.    Солнце уже закатывается,   реже шутки, тише  голоса и смех. Но заиграла,  за веселила  уставших людей долгожданная гармошка. Это приглашенный специально к вечеру подросток Глухарев Володя (Дороженцев), на своей двухрядке приглашал – время танцев –  скорее умывайтесь, прочищайтесь, перекусывайте и… водить хороводы, танцевать польку, краковяк,  спивать песни.   И до  рассвета  молодежь общается,  развлекается, шухарит,  шумит на всю  округу.   Трудовая  деревня спит -  бессонницей  не  мучается. На следующий день,  раньше всех приходит печник с подручным, доделать печь, вывести трубу,  встроить  душники. Позднее подтягиваются   остальные, принимаются застилать  крышу досками   и  слой за слоем не менее пяти раз  намазывать глиной. Такая крыша будет  отлично держать тепло и неплохо  - воду.  В других деревнях и в европейской части страны  на крышу стелили солому. В Лукяновке соломенная крыша не прижилась, так как степный ветра сдували солому напрочь. К обеду второго дня, домик  приобретает симпатичный вид. Плотник усиленно, работая топором, подгоняет двери.  Будущие хозяева принимаются  улыбаться больше обычного,   энергичнее хлопотать по  хозяйству. По мере окончания работ, освобождаются трудовые ресурсы.  Люди добровольно переходят на  другие виды работ, оказывают  помощь.  С приближением конца работ, интенсивность труда и дружность увеличивается.  Еще один напор, еще немного и дом будет готов.  Последние штрихи -  пол из красной глины,  так же в несколько слоев,  штукатурка  снаружи и внутри то же глиной,  побелка, ковыльными щетками   стен и печи. И вот она  такая желанная, чистенькая, ладненькая,  пахнущая известкой,  избенка,  небольшая  размером  3 × 5  м или  крупная  4× 6 м.,  в которую уже  приятно войти,  спрятаться от зноя и кровопивец – комаров.  Но жить в ней еще не время. Только после того как  подсохнет глина на полу,  выветрится запах известки – пожалуйста,  сооружайте нары, заносите  немудренную утварь и, «что бы елось и пилось, и хотелось и моглось».  Обычно домик строился за два дня, но  нередки случаи, когда укладывались за день.  Довольные результатами труда  «помочники»  умывались, брызгаясь и обливаясь.  Опять – желанные  звуки гармошки.  Измотанные, уставшие хозяева, но  не устающие хлопотать, ставили две табуретки, на них  клали три доски, застилали материей,  подставляли  с одной и другой стороны скамьй, занятые у соседей.  На стол выставляли  самогон, бражку (а кто побогаче – бутылку,  другую водку «Московская»), квас.  На съестное - окрошка, куриный суп с лапшой, сало, яйца. Начинался пир.  В то время новосельем он не назывался, да и такого слова   в лексиконе не существовало. И то правильно. Как можно назвать новосельем – въезд во временное жилье. Недостатки, саманной избы, как то не замечались, вернее с ними смирились.  И  то, что пол глиняный, холодный, и  то, что в затяжные  дожди крыша подтекает,  и  теснота, и проеденность мышами и крысами.  Ну, подтекает, ну, холодно, ну, тесно. Так у  всех  же.  Где течет, подставим тазик,   что проели,  замажем глиной, где поддувает, закидаем землей.  Чистоплотные  хозяева пол  подметали веником и   белили  внутри и снаружи каждое лето.  Зимой   спасали ноги   валенки.  О мебели и понятия не имели:  простейшие скамьи, табуретки, полочки из  выструганных  досок. Самое ценное хранили в сундуке и обязательно под замком.  На нем же и спал старший ребенок, младшие  теснились на печи.  Вот и все богатство.  Потому дома и не запирались, да и замков то не было. Если возникала потребность в расширении –  пристраивали три стены, используя,  известную технологию – «помочь». В саманушках люди не жили, а ютились. В теплое время практически все светлое время проводили, как говорили «на улице»,   умывались,  варили на плите-времянке, обедали, копошились в огородах, сидели на лавочках, внутрь заходили только, что бы переночевать. В холодное  и дождливое время  в  микроскопических землянках принимали пищу и быстрее  укладывались спать, что бы маме высвободить стол, для стряпни, а бабушка могла свободно прясть.

В тридцатые годы прошлого века всех согнали в колхоз,  назвав, по большинству жителей «Украинский трудовик», затем, присоединив, соседнюю деревеньку, переименовали в «Победу», в честь  окончания Великой отечественной войны.   В колхозе (передовом,  гремевшем на  весь юг Красноярского края),  хозяйственные постройки возводились  из того же   самана: коровник, птичник (курятник), свинарник,  конюшню, клуб.  Это в Сибири, где леса навалом, где войны  сроду не было. Вообще более 60 - 80% домов и хозпостроек в деревнях, вплоть до 70-х годов, возводилось из самана.

После Великой Победы  деревня выглядела особо убого. Приземистые саманушки, обложенные до половины землей,  не беленные, облезлые, без ворот и калиток, заборов, коновязей и  даже без фронтонов -  поражали своей корявостью. На первых порах, попортили немного нервов    жителям фронтовики. На общих гулянках  (в то время если праздновали, то   всей деревней в одном месте), они  рассказывали,  как живут за границей,  какие  там дома: - не дома, а дворцы!  Сколько и какая техника в доме! Телефоны, патефоны, сепараторы. Какие подвалы! Не подвалы, а склады! Какие дворы! Не дворы, а крепости. Рассказы   - удивляли,  женщины охали и ахали.   На утро  рассказы забывались, дела и заботы захватывали. Особенно живописно расписывал житье немцев Ленька Синякин (Нонна), отец моего друга Миши. Нонне повезло – он  попал в плен в первые дни войны (то ли сдался, то ли попал в окружение), но не в концлагерь, а в работники к «бауэру» и пробыл  у  того до  полной Победы.  После рюмки, другой Нонна громким голосом (перебивая других) предавался воспоминаниям:

- Нас, пленных, не садили за один стол с хозяевами. Нельзя. А кормили той же едой, что  и сами лопали:  копчености,  колбасы, конфитюры, салаты, винегреты, тортики по праздникам..., - и  долго перечислял  незнакомые название разнообразных продуктов.  Женщины  живо и подробно расспрашивали  о  «заграничных лакомствах». Пацаны страшно  завидовали бывшему военнопленному,  вкусившему в волю неведомых винегретов и конфитюров.  Вообще- то Нонну должны были приструнить компетентные  или партийные органы. Но ни тех, ни других в деревне почему то не оказалось и Нонна  продолжал восхвалять германские порядки до конца своей жизни.

На очередных торжествах, фронтовики опять   затевали  одну из любимых тем:

-А вот в Германии…

И  благодарная аудитория  (женщины и дети),  внимала во все  уши. И скоро забывали.   Это же  где- то там, бесконечно далеко. Глаза ж не видят.

В саманушках- халупах  жили, рожали детей, уводя старших детей к соседям, что бы не слышали крики  роженицы, справляли свадьбы, отмечали религиозные (тайком) и советские праздники. А по радио рассказывали о том, как плохо живется рабочему люду при капитализме ( бастуют, выходят на демонстрации, сидят без работы) и  об очередных победах, рекордах и успехах социализма. Конечно, саманушка  сделала свое дело, рано или поздно, саманушка должна была уйти. После войны архитекторы, специалисты, разработали проект деревенского дома с центральным отоплением, с водопроводом, отдельными комнатами (дети и взрослые) для российского села.  Правильный, нужный  проект. Власть принялась считать потребность в металле, кирпиче, цементе, трубах, электроэнергии. Подсчитали – прослезились.    Руки опустились! "Жирно заживет деревня, а на что строить подводные лодки, танки, атомные бомбы?" Родное советское правительство наложило запрет. Вердикт, путь живут как жили.  А в газетах и по радио все уши прожужжали об успехах социализма,  росте производства, ввода новых домен, прокатных станов, металлургических заводов.   В Германии, не имеющей собственных природных ресурсов,  и до войны, и после  для обустройства хватало и металла, и энергии, и горючего. А в СССР (баснословно богатом природными ресурсами)  -  нехватка!  И большинство жили в саманушках, без удобств. Воду носили ведрами из колодцев, каждый заготавливал себе дрова и так далее. Школы без питания и без удобств.

«Колосс на глиняных ногах»

Если разобраться,  то  саманная изба  на 90 %  и больше  из глины (местный строительный материал). Такие жилища  из самана  во времена И. Сталина,  ставились  в рядом стоящих деревнях (Ивановка, Герасимовка, Березовка, Краснополье) и  по всей степной территории  страны (в  таежных и подтаежных местностях, естественно,  положение другое).  К недостатком саманушек относится их недолговечность- то корова почешется и завалит угол,   то  хозяйн,  разворачивая телегу заденет колесом стену, то  наветренную стену промчит,   затяжной дождь    и так далее. Помните в  сказке «у  меня избушка  лубяная, а у  тебя ледяная».  И  когда вы услышите  отзыв о СССР китайского  то ли Мао Дзэ-дуна, то ли   Линь Бяо, как о «колоссе на глиняных ногах»,  перед глазами возникает обычная степная деревни того времени. А ведь выражение точное! Строили ракеты, называли себя «великой державой» и даже сверхдержавой, конкурентом Западу.  В то же время рядовые  «державники»-ютились  в допотопных жилищах   времен  тысячелетней давности до нашей эры (Месопотамии, Ассирии, Древнего Египта).  Сходство с  Древним Миром, дополняла одежда из шерсти библейского животного- овцы – кофты, юбки, платья, шали, в которой заводились насекомые (блошки, вши, гниды). Не говоря уже, о варежках и носках. И посуда то же  глиняная посуда (крынки, горшки, чашки).  Все теплое время ходили босиком, не боясь наступить на продукцию индустрии (гвоздь, проволоку, острое железо, стекло).  Подошва  ног   толстела, грубела, спасала от уколов соломы, сена, стерни.  Как хорошо, что мои односельчане не изучали историю Древнего Мира. Сообразительные и смекалистые они бы увидели себя.  Даже соль местная.  Питание- самоедское. То есть  те продукты, которые производили в домашнем хозяйстве, те и потребляли. Основу рациона молоко, хлеб и картофель. Вспоминаю  распространенные блюда: галушки, лапша, каши.   Галушки – варенное в молоке тесто, лапша  и каши – то же.  Пацаны уплетали за обе щеки – творог, смешанный со сметаной (основа молоко), сырники, жаренный картофель, запивали молоком. 

Нет, ребята,  СССР был не сверхдержавой, а  колоссом на глиняных ногах, совершенно точно. Спасибо товарищу Сталину за детство счастливое наше!  При сохе встретили советскую власть при ней  и остались.  Крестьянину хвалить И. Сталина не за что. А проклинать – выше крыши.

Гл.II Рассказывающая о том, как безобидные рассказы, порождают грезы

Беда и выручка деревенских детей

Лог ( по деревенскому - лох) – это название деревенской, как бы заимки, которая находилась приблизительно в 12 км. от колхоза Победа. Лох располагался в необычайно живописном месте на опушке большого березового леса. От леса начиналась равнина, упирающаяся в высокие, отсвечивающие белым мрамором Восточные Саяны. На горах просматривался даже в самый жаркий день белый снег и темнно-зеленые деревья. Новичкам казалось, что протяни руку и достанешь до гор. Им объясняли, про чистый воздух, про обман зрения и что до гор не доедешь за целый день. Лог - место настолько красивое, что, с непривычки, захватывало дух. Лох любили, им гордились. Трудится в поле человек, устал, надоело, разогнулся осмотрелся. Вокруг разнообразные, разбросанные по необъятному полю группы таких же как он, тружеников. В одном месте завершают зарод, в другом жатка, убирает ячмень, в третьем, трактор, возле, которого малюсенькие фигурки тракториста, его помощника и бригадира, в четвертом, обрабатывают пары. Добавляют краски в общую картину: полевой стан, медленно движущаяся бочка водовоза и повозка учетчика. Везде люди, все в работе. Полюбуется Западными Саянами и как бы отдохнул, набрался сил. Лох находился как бы на отшибе, вдали от тракта и районное начальство, а так же многочисленные проверяющие и надзирающие там не бывали и неизвестно по какой причине. То ли не знали о его существовании (что маловероятно), то ли ленились мотать по бездорожью лишние километры, а возможно специально закрывали глаза. Лох - беда и выручка и колхозников, и колхоза, и районного начальства. На Логу производилась, собственно, неучтенная продукция и часть ее сдавалась государству (и помогала выполнять и перевыполнять планы-задания государства), а часть утаивать и распределять на трудодни среди колхозников, а так же особо нуждающимся (инвалидам, многодетным семьям, вдовам с детьми). Неучтенные гектары посеянной земли спасали от голодной смерти не одну семью в войну, да и после войны, но в войну особенно. Таким образом, Лох не заимка и не полевой стан. Лох это полусекретное оружие в вечной войне власти и крестьян. Первое что видел подъезжающий к Лоху - верхушку журавля колодца. От колодца в противоположные стороны отходили длинные колоды (они показывались на глазауже вблизи). Из одной поили животных, другая с чистой и свежей водой, предназначалась под забор воды на хозяйственные нужды (залить в рукомойники, зачерпнуть ведром и облиться в жаркий день, набрать нагретую на солнце воду под стирку или мойку посуды). Воды требовалось животным и людям много, потому назначали дежурного, который тягал почти весь день тяжелую бадью. Затем показывалась остроконечная круша балагана, разделённого на женскую и мужскую половины, потом уж глаза рассматривали отдельный деревянный домик, в котором жили две поварихи, хранились продукты и инвентарь. Последними разглядывались очертания невысокого навеса и кухни, а рядом длинного обеденного стола, а так же дощатое сооружение туалета, внутреннее помещение, которого обильно посыпали известкой, пытаясь изничтожить запах и мух.

Беда же от этой «колхозной полусекретной базы» исходила детям, так как их всех на лето вывозили туда на полевые работы. Колхоз кормил малолетних работников своими продуктами. На завтрак поварихи готовили пшенную кашу, тюрю, реже варенную картошку со сметаной. Иногда картошку толкли и заправляли поджаренным свиным салом с луком. Вкусно! Реже выдавали по полкружки густой сметаны. В обед варили полевой суп. Если корова или телка наступала на барсучью нору и ломала ногу, ее резали и тогда в суп добавляли мясо, к великой радости ребятишек. Свой курятник позволял в полдень же подкреплять растущие организмы парой яиц. В жару баловали окрошкой. Не редко выдавали каждому, независимо от возраста, полстакана конопляного масла или такое же количество меда. Дети любят сладости. А мед, единственный сладкий продукт в колхозе. Жаль, что медом угощали редко, по понедельникам. На ужин часто перепадали оладьи, блины со сметаной или коровьим маслом, выбирай. Сметана быстро скисала, потому выбирали масло. А так же оставшиеся от завтрака и обеда продукты. От ужина до сна долгое время и, что бы дети не ложились с урчавшими от пустоты животами, выставляли флягу с кислеткой (по нынешнему кефиром) – пей сколько душа пожелает. Правда, хлеба давали только по ломтю. Питание довольно скудное, без свежих овощей, фруктов и соков, но ведь домау многих на столе и того не было. Гостинцы от мамы ожидали с нетерпением. Редко устраивали праздник, привозили кино. О нем узнавали по подготовке. Если на стену балагана начинали крепить белую простынь, то ребятишки радостными голосами сообщали друг другу « ура! Сегодня кино!». Название никого не интересовало. Кино и все! Любое кино, хорошо! Посмотрев один, упрашивали киномеханика повторить. Одну и ту же картину готовы были просматривать до утра. Дети трудились целое лето: поливали капусту, пропалывали огурцы, большинство же ребят занимались сенокосом: сгребали сено в валки, валки подбирали вилами в копны, копны свозили к зароду. Некоторые свыкались с работой настолько, что закончив три-четыре класса шли работать в колхоз. Насмешка или ирония судьбы (да и не судьбы, а власти) заключалась в том, что детский труд в СССР был запрещен, хотя масса детей работали наравне со взрослыми и в деревне, и в городе. И когда придет время оформляться на пенсию (мужчины с 60 лет, женщины с 55 лет) родное государство зачтет в стаж работу только с 15-летнего возраста. Несколько раз за лето, разрешалось на воскресенье, навещать родителей: сменить одежду, повидать родителей, поесть домашней еды, искупнуться в озере. Отвозить домой и привозить обратно поручили работящему и дисциплинированному колхознику Степану Николаевичу (в народе Степе). Вечером в субботу очередных счастливчиков он привозил, а утром в понедельник увозил. Работа не трудная, если бы другие заботы не одолевали. С этих собственно поездок и началась наша история.

«Вначале было слово…»

Домой «отпускники», ехали после рабочего дня, усталые, с нетерпением поглядывая вперед, стараясь быстрее увидеть очертания родного дома, предчувствуя радость встречи с родителями или одной мамой. Голодные желудки заставляли упрашивать: «че- то лошадь плетется еле – еле, погоняйте». Однако, возница берег коня и отвечал одинаково:

- приедем - дорога уже на спуск (уже сад показался, уже подтоварники).

В понедельник у Степы день начинался раньше всех. Надо объехать каждый дом, каждого родителя, разбудить «отпускников», собрать «посылки» от родителей, по пути заехать в начале на склад и получить продукты, затем в сад, прихватить бидон с медом и все это доставить на Лох. У кого родители побогаче (то есть был отец) передавали узелки с ватрушками и шанешками, а кто победнее (главным образом вдовы) не могли передать родному дитятки и того. Степа постоянно расстраивался, когда обиженно надув губы и опустив глаза отходили от раздачи дети, которым ничего не передали. Рано утром ребятишек, совместно с родителями, приходилось будить, выходили из избы они сонными и сразу же валились на солому, досыпать. В саду, пасечник, заранее выносил, приготовденный бидончик. Соблазнительный, густой запах меда будил дремлющих. Теперь уже добраться до места не торопились, освистывали сусликов, разглядывали в небе коршунов, шутили, хохотали. Никто не просил: «Погоняйте!».

- У нас в классе,- раздался вдруг голос Коли Кривенкова, - висит карта, так СССР ого-го, от Бреста до Владивостока, а Германия такая крошечная, непонятно даже как все немцы на ней помещаются и мы меж собой спорим, каким образом Гитлер решился напасть на нашу великую страну?

Коля, сам того не понимая, задал вопрос, на который четко и толково не смогли ответить ни сталинские пропагандисты, ни современные историки. Бывший фронтовик чаще на эту тему отмалчивается. Но иногда его припирают к стенке и он вынужден припоминать речи политруков:

-земли им мало, вот и решили нас поработить.

-Как мало! – восклицает тоненьким голоском Коля, - он же захватил Чехословакию, Польшу, Францию, Румынию, Норвегию и все мало?

«Вот привязался, дотошный»,- мелькнула мысль у мужчины и он, стараясь придать голосу уверенность, произнес:

-жадность фюрера и сгубила!

-Вот-вот и училка так говорит, только я не верю.

-дядя Степа, расскажи лучше, как ты воевал? – раздался спасительный хрипловатый голос Лени Купченко, по прозвищу Хома. Прозвище ему прикрепили, когда он смешно сыграл роль незадачливого охотника в пьесе «Ерема и Фома». Все ребятишки оживились «расскажи», «интересно», «задал немчуре», «автоматом их косил?». Они хотели услышать о подвигах, разных героических свершениях, а Степа о войне вспоминать не любит:

-че о ней, проклятой, рассказывать! Вспоминать даже не хочу. Лучше я вам расскажу о том, как живут немцы. Меня после Победы, на год задержали в Германии.

-Да ты нам расскажи о подвигах, о том, как фашистов громили беспощадно, - не отставали подростки. Войну они видели только в кино и она им казалась, легкой, приятным время провождением, победоносной. На войне, главное смекалка, находивость, немцы же дураки. Степан Николаевич провоевал на передовой (не считая госпитали и лазареты) с начала войны и до конца. Ему было о чем поведать. А он отнекивался:

- а что о ней, проклятой рассказывать. Не хочу даже вспоминать. Дурное дело не хитрое.

Подростки не отставали - «расскажи, да расскажи. Интересно же».

Степан Николаевич уступал, надо же занять чем ни будь дорогу.

-Будет вам. Не о войне, а о Германии. Там все не как у нас. Все по другому.

-А что, что по другому?

-А все. Например, дорога. У нас дорога – это когда телеги, кони, люди протаптывают по земле след. Со временем след расширяется, укатывается и, пожалуйста – дорога. Зимой ее снег заваливает, наметает сугробы, ехать не возможно, летом, дожди, лужи, вода, развезет так, что из колей не выскочишь. А в Германии дороги – сказка. Они специально насыпают на землю песок, гравий, равняют их, а потом накрывают твердым покрытием, называется …? Забыл. Битум что ли. Ехать мягко, кочек нет. В дождь вода скатывается на обочину. Зимой про сани забудь. Ни снега на дороге, ни сугробов. Регулярно чистят. Кати себе на здоровье. Коню легко. Красота! У нас таких дорог я не видел. Всю страну проехал, а ни разу на глаза не попадались. Да они и не называются дорогами, а банами. Почему у нас дороги не делают? Хвастовство одно. Только по радио хвалятся.

Рассказчик воодушевляется, в его речи сквозит восхищение перед Германией. И он дальше не замолкает расписывая виденное:

-я же говорил у них все по-другому. Даже телеги не похожи на наши. У нас колеса деревянные обитые железным ободом, слышите как стучат на кочках, а у них резиновые, накачанные воздухом, как на велосипеде, ступица на подшипниках, крутятся легко, мягко, опять же коню польза. Да и лошади другие. Для перевозки тяжестей одни, битюки, называются. О это-то кони! Громадина! Под седло другие -скаковые. В телегу третьй - хозяйственные.

Рассказчик припоминает новые мелкие подробности, которые обычный человек пропускает мимо внимания, а сметливый крестьянский глаз подмечает, запоминает, делает выводы. Лошади же вообще любимая тема. Он подробно описывает содержание, кормление и уход за лошадьми. Не заметно от лошадиной темы переходит к сбруе, от нее к конюшне… И сам так так увлекался, что забыл о слушателях. На этот раз опомнившись, повернулся, посмотреть. Ребятишки вздыхали привычный запах душистого чабреца, венечной полыни, перемешенного с конским потом и дегтем и слушали его воспоминания о далекой стране. Самый младший высматривал в степи сусликов и увидев мелькающий в траве пушистый хвост грызуна, закладывал в рот пальцы и освистывал. Володя Глухарев, лежал на соломе и наблюдал в небе за коршуном, парящем в восходящих потоках и высматривающих добычу. Рядом, с закрытыми глазами располагался Коля Кривенко. У всех отцы не вернулись с фронта. Причем Шура Белик лежал на соломе с полузакрытыми глазами и не понятно или он слушал, или подремывал. Ленька Земцов, свесил ноги, и напряженно высматривал в траве сусликов, которых он ловко добывал. У Шурика Гуркова горели глаз, в которых читалась интерес к неизвестной стране. В голове мелькнула мысль: «Завидуют! А сами не знают, как им повезло, что не лежали в лазаретах, не терпели боль, не голодали. Если бы не война, я бы так же дальше деревни носа не совал. Завидуют, а чего завидуют и сами не знают. Глядя на спящего Колю Кривенко, рассказчик отвлекся:

-прошухарил ночь. Отдыхаешь!

Ему бы жалко детишек, все лето в работе, другой жизни не видят. Вот и Коля приедет и сразу на конные грабли и будет сгребать валки до самого захода солнца. Немецкие дети то же работают, помогают родителям, но и отдыхают…».

Колька отзывается:

- какое там. Клуб закрыт. Вся молодежь на Логу. Я, дядя Степа, все слышу, очень вы интересно рассказываете.

-Ну ежели не спишь, то слухай дальше. У них почти в каждом доме пианина. В Германии считается зазорным если фрау не пиликает на пианине.

Ребята на минуту затихали, соображая. В музыкальных инструментах они кое что понимали. Знали, на пример, что такое бубен, домра,балалайка, гармошка и даже аккордеон. А о других инструментах представления не имели.

-Дядя Степа, а что за пианина?- обратился любознательный Шурка Гурков.

Рассказчик словно ждал такого вопроса:

-о! это огромный черный ящик с белыми клавишами, как у аккордеона.

- Если он большой, как же немцы его носят?

-А они не носят, оно стоит в зале, что бы вы знали залой у них называется самая большая комната, себе спокой-не-нь-ко. Надо поиграть, фрау садится, открывает крышку и принимается играть. Хорошо пиликает, громко. Чудно! Захочет изобразит бурю, гром, дождь, - отвечал довольный произведенным эффектом знаток Германии и продолжает:

- у них специальные школы, где мальчиков и девочек учат музыке. У нас ведь как? Самоучки. Взял гармошку и нажимает на клавиши. А у них по- научному. Есть специальные книжки, где написано, в какой момент, какую кнопку или клавишу нажимать. Вот как! У нас то же, Володя Дороженцев заиграет, ноги в пляс идут или сестры Тоцкие хорошо играют (были такие одна играла на домре, другая на балалайке, а третья на бубне), душа радуется. Любят в Германии еще флейту. А скрипка – заиграет немченок, душу наружу выворачивается. Жили мы у одной семье постояльцами. Мальчик у них дет одиннадцати, нам играл. Не понятно о чем, музыка немецкая, а нутро чувствует. Некоторые бойцы даже слезу пускают. Вы такую музыку не слышали и не услышите. Вот.

От воспоминания у самого появляется румянец на лице:

-ну пошла,- прикрикивает на лошадь ездовой и лощадь ускоряет шаг – полевой стан близко, там отдохнешь. Рассказы о Германии будили воображение молодежи, хотелось своими глазами посмотреть на диковинки на эти твердые дороги, пианины и так далее. Однако, паспортов не было. А без паспорта дальше родной деревни не поедешь. Германия оставалась в мечтах. Фронтовикам даже завидовали. «Им повезло. Побывали за границей, посмотрели, как другие люди живут». Постукивают о дорогу железные обода колес, поскрипывает телега, неспешно течет рассказ бывалого война. Но вот издалека, проглядывается вначале журавель, затем остроконечная крыша балагана. Скоро конец пути. Приедут и сразу же за работу: мелюзга будет возить волокуши, постарше усладятся на конные грабли, еще старше возьмут вилы и примутся сгребать сено в валки. О Германии пока забудь. До следующего раза, когда отпустят на побывку. Перед Логом, дорога ныряет в длинную лощину и разом все исчезает и журавль, и балаган. Они долго еще едут, пока не поднимаются на пригорок и весь стан не предстает как на картинке, вместе с людьми. И как только повозка оказалась на виду, как, нетерпеливые ребятишки побежали на встречу с криками:

- ура! подарки из дома!

- дядя Степа, отдайте мамин узелок!

Он раздает гостиницы, в том числе родной дочери Вале узелок с кусочком сахара и калачами, передал бидон с медом кухарке, они лучше разделят у них есть мерная посуда- стакан, мгновенно образовалась очередь из пацанов и девчат, вооруженных кружками, чашками и припасенными заранее кусками хлеба. Сам распряг лошадь, спутал, отправил пастись и занялся починкой инвентаря. Скоро приедут стогометчики и начнется настоящая работа. А пока есть время подготовить к работе вилы и грабли. В следующую субботу он привезет ребятишек к мамкам и папкам (редко у кого были), а в понедельник утром опять соберет сонную команду и повезет обратно. И так же его они попросят рассказать что ни будь о войне. Бывшему фронтовику есть, что рассказать, чем поделится, однако, эта тема его не волнует. А начнет рассказывать о Германии, припоминать новые подробности. Год в Германии – срок большой. Крестьянский ум многое подмечал. И так почти все лето. И он припомнит, почти напрочь забытые немецкие поселки и городки, переулки, самих немцев их быт. Германия, как бы станет ближе, видится отчетливее, со всеми мельчайшими подробностями. Рассказы детям не несли никаких последствий. Ну, вспоминал, ну занимал время. Получается, просвещал, образовывал. Ребята слушали, раскрыв рты, делились с товарищами.

Карты до добра не доводят

После буйного на краски лета и труда без выходных и проходных, наступает ранняя, страдная осень. Для крестьянина в уборку дорога каждая минута. Он с детства всосал в себя мудрость "день работы, год кормит". В это время трудятся не разгибая спины все от малых детей до, не потерявших силу, пожилых. С утра до позднего вечера, движутся полные фургоны с полей на подтоварник. Подгонять или уговаривать "поднажмите! Урожай преступно оставлять под снег" никого не надо. И все же приезжают инструкторы из района, заставляют председателя собирать людей на Собрание, где произносят именно такие речи. А земледелец проглядывает на небо с единой мыслью "как выкроить время на кнопку своего картофеля, как бы не пошел дождь и не промочил валки сена и где ночью стибрить возок соломы?". К концу сентября работы на поле, на полевом стане, на подтоварнике и в саду потихоньку и даже незаметно приближаются к окончанию. Председатель вольно или невольно вынужден закрывать глаза видя, как колхозники все большее время уделяют внимание своему огороду. В октябре колхозные поля в основном убраны, упор переносится на подвоз кормов в личное подсобное хозяйство. Когда выпадает первый снег, все крестьянское нутро подрагивает от радости скорого наступления времени передыха. В поле труд уже закончен, для своего крупного рогатого скота и мелкого скота корма запасены, время выспаться, отъесться, повеселиться на свадьбах, поиграть в игральные карты, "поточить языки", лузгать семечки, прясть пряжу, вязать теплые носки, варежки, шали. А главное резать скот, лакомиться свежиной, везти мясо на проклятый базар. В декабре- январе мужики принимались резаться в "подкидного", "дурака", "шестьдесят шесть". Играли азартно, по трое суток не показывались на свежем воздухе, особо азартные умудрялись проводить за картами неделю. В перерыве покушают сало, принесенное собой и опять присаживаются к раздаче. Карты затертые и замасленные, с оторванными углами. Рассмотреть масть и статус карты стоило больших трудов. Вспоминается первый российский экономист Иван Посошков. Свое дело он основал, построив завод по выпуску игральных карт. Доходы позволяли жить безбедно. А Иван не успокоился и принялся писать Петру I соображения по поводу, каким образом должна развиваться экономика. Царь, на то и царь, чтобы не читать своих подданных. Тогда новоявленный капиталист, написал и опубликовал книгу "О скудности и богатстве", за что был арестован, посажен в Петропавловскую крепость, где и умер. Идеи Посошкова так и остались не реализованными. А заводик продолжал функционировать, россияне коротали длинные зимние вечера за картами. Советской власти, не только идеи, но и заводик не понадобились. Купить новую колоду оказалось и дорого и не где. Степа то же иногда заглядывал поучаствовать в картежный баталиях. И то же его охватывал азарт и никто и ничто не могло заставить оторваться от азартной игры. Однако, неумолимо наставало время, когда карты приедались, от них дурели, требовалось отвлечение, небольшой перерыв, другое занятие. Тогда и вспоминали о фронтовиках, остальные почти никуда из деревни не выезжали, ничего не видели. А участники Великой войны иное дело.

-А что Степа, в твоей Германии играют в карты?- раздавался вымученный голос, из темного угла, куда свет керосиновой лампы не достигал, но все прекрасно знали чье там место. Вопрос на который мало кто мог правильно ответить во всей стране. Степа так же тушевался:

- я же стоял в караулах, разбирал завалы, с немцами мало общался. Играют или не играют, не скажу. Не видел.

- А как же они зиму проводят, чем занимаются?- не отставал от него чрезвычайно усталый картежник. Если его вывести на солнце, глаза моментально ослепнут. Степа отвечать не торопится, морщит лоб, припоминает и только тогда неспешно произносит:

- которые на заводах - работают, а наш, брат, крестьянин...Помню квартировали у одного. ..толкется по двору, занимается с детьми, ездит по гостям, торгует на рынке… А что еще?

Говорят один дурак задаст столько вопросов, что десять мудрецов не ответят. На знатока Германии так же сыпался град вопросов:

-а какие у них лампы? А как по-немецки на коня будет «но, но, пошла»? Много водки глушат? Ругаются между собой? Валяются пьяными на улице? Растут ли в Германии огурцы? Чем занимаются в выходные?

Ну разве на все ответишь! Степа старается рассказывать о том, что видел собственными глазами:

-нету у них ламп, у них электричество, светит в сто раз ярче. Пальцы прислонишь к лампочке, не обжигает. А пьяных я не видел. Это у нас в Абакане у рюмочной валяются бедолаги немытые, обоссанные, вонючие. В выходные они ходят в кирху. Это как у нас церковь. Мы свои разрушили, а у них Богу помолиться в выходные святое дело. В каждом населенном пункте кирха обязательно.

Большая часть вопросов касалась жилья:

-а из чего они строят дома? Саманные или деревянные, а может каменные?

-А зачем немчуре много комнат?

Именно так, немчуре, высокомерно и презрительно.

- Почему дети живут отдельно от родителей?

Но и у бывшего солдата, жилье, дома любимая песня. Они ему запали в самую душу. О заграничных жилищах он мог рассказывать бесконечно. Рассказывать удивлять и удивляться.

-У каждого немца собственный дом на одну семью с туалетом внутри и ванной. Крыльцо - в каждом доме. Как у нашего сельпо, только еще навес от солнца и дождя. Что бы подняться, надо две - три ступеньки перешагнуть. На крыльце скамеечка, кресло. Сиди наблюдай за живностью. Любили мы, солдаты, отдыхать на крылечках.

-Дети у них отдельно от родителей - приучают к самостоятельности. Мальчики и девочки тоже раздельно. Для гостей другая комната, большая. Есть спальня с широченной кроватью и комодом. На окнах тюлевые занавески и шторы, на кровати шелковые одеяла. Наши ребята срывали шелк на портянки и нижнее белье.

-Для чего?

- Вошь, гниды нас заедали. А на шелке насекомые не держаться. Пищу готовят в кухне, кушают в столовой. Обязательно телефон, как у нас в конторе. Посуды не счесть: салатницы, тарелочки, блюдца, соусницы… - молотил он безостановочно, - ...во дворе мотоцикл или велосипед. Чистота, животные на заднем дворе…

Разоренная Европа производила ошеломляющее впечатление на советских солдат. Они увидели, что там даже бедняки жили как буржуи. Потому с капиталистами Сталин быстро раздружился. А зачем? Великобритания и США свое дело сделали, помогли выстоять СССР и расширится социализму. Пришла пора изолировать советских людей от тлетворного влияния Запада. Неразумные же, насмотрятся, потребуют того же. Вождь прервал помощь по ленд-лизу, отказался от сверхвыгодного "плана Маршалла", запретил граждан своей страны общаться с бывшими союзникам и вообще закрыл границы для выезда и въезда. Однако, пребывание простых крестьян в Европе (а воюющая Красная Армия сплошь крестьянская), не могло не оставить следа в их поведении. Фронтовики, не стесняясь пересказывали, увиденное. Нередко даже приукрашивали- хотелось поразить слушателей. Власти терпели, а что делать "на каждый поток, не накинешь платок". Описания Германии в деревне воспринимались как нечто диковинное, как сказки. Да он и сам не замечал, что в его рассказах проступает неподдельная зависть, и не знал, и предвидеть не мог, какими последствиями обернутся безобидные, на первый взгляд, воспоминания. Да и никто не мог предположить. В писании сказано «Вначале было слово…». Осторожно обращайтесь со словами. Степа, сам того не понимая, бередил свою душу. Слова именно слова подтолкнули его к поступку отчаянному, безрассудному, неслыханному. Без этих рассказов у него бы не возникло и мысли о предприятии, взбудоражившем всех односельчан. Пожалуй, с момента основания деревни ни кто не предпринимал равные по уровню риска и безрассудства шаги. Хотя нет. Во времена, раскулачивания, одна семья (намеченная к раскулачиванию) вдруг исчезла. Вместе со скотом, лошадьми, инвентарем. Оставили родной дом и растворились в степи. И с тех пор о ней ни слуху, ни духу. Прямо скажем, поступок на грани безумства.

Нашему герою не ходить бы играть в карты, не предаваться азарту и лишний раз не вспоминать бы неметчину, И вероятно не сделал бы второго шага к безрассудному поступку. Ведь не зря говорится "карты до добра не доводят".

Лучшее время для отдыха

Рассказы детям и заядлым картежникам могли бы забыться, исчезнуть из головы, как ветер в степи. Все же работы много, все время занят, заботы одолевают. Но кроме них у Степы имелся еще один слушатель – это жена. Какое время дня любит крестьяне? Когда они могут поговорить спокойно друг с другом? Послушать интересные истории, разоткровенничаться, посмеяться. Думаете, вечером на лавочке? Не правда, там посиживают престарелые, больные или лодыри. И говорят они о деревенских новостях, обсуждают, каждого проходящего, проезжающего, вспоминают прежнюю жизнь. Хозяевам рассиживаться некогда. Скотина, двор, стайки, огород, дом постоянно требуют человеческих рук. Скажите, утром в конторе, на разнарядке? Опять ошибаетесь. В это время обсуждаются производственные дела, последние деревенские события, в основном ругаются: начальство на нерадивых исполнителей, колхозники на начальство. На работе? Там разговаривать некогда, знай, махай литовкой или вилами если на сенокосе. Паши землю, если на посевной. Молоти зерно при уборке. Перекинутся парой слов, пожалуй, пошутить, рассмешить тем более, даже приветствуется. Но так что бы неспешно поговорить по душам, выслушать отковение, времени в поле у крестьянина нет. Есть еще общие Собрания, но там выступают говорливые, которые больше краснобайствуют.

Выходит так, что жители деревни, хранители самобытной культуры, народных обычаев, национального характера ни когда не искренни, они или «зубы точат» , или ругаются, или зубоскалят, или краснобайствуют. Но это же поклеп на хранителя русского характера и быта. Так в каком месте и когда труженики села откровенничают, раскрывают душу, делятся сокровенным, высказывают правду?Есть такое время и место! Раскрываются люди тогда когда едут в поле на работу: муж с женой, сосед с соседом, небольшая группа. Ранее солнышко еще не жжет, а ласкает, роса светит рубиновыми блесками в траве, жаворонки в небе радуются наступающему дню, отдохнувший организм торжествует. Усталости еще нет. Тело бодро и готово к физическим нагрузкам. Сидишь на мягкой соломе, свесив ноги с телеги, колеса поскрипывают, жмуришься от солнца. Благодать. И есть время перекинутся словом, рассказать или выслушать занятную историю. Вот в такое время и предпочитают крестьяне раскрыть душу, обменятся самым сокровенным. Так же ехали в поле, так же наслаждались минутами безделья, лупились на природу Степа, с женой Мотей. Мужчина сидел впереди и управлял лошадью, женщина позади него. И так же бывший войн удивлял своими рассказами жену. А что было делать? Как скоротать время? Вот он и брался за любимую тему

-не поверишь, Мотя, а у немцев в каждом доме велосипед и еще мотоцикл!

-ты ври, да не завирайся, - слабо защищалась она , - придумаешь то же. Как можно? В каждом дворе! Богатство! Быть такого не может!

Сказки Пушкина ей не рассказывали. Про кота ученого, белочку, которая грызет золотые орешки. И рассказы о далекой стране, она воспринимала за сказки:

-не может быть! Да я, если хочешь, сам видел. И не только видел. У нас один солдат сел на мотоцикл и поехал с горки. А остановиться не знает как. Врезался в столб и погиб. Война кончилась, а он погиб. Что родным сообщать? Я такого придумать не могу.

-Зачем же они на нас напали? Чего им не хватало! Че с нашей нищеты было взять? – недоумевала полуграмотная женщина.

Вопросы в точку и на которые он не знал ответа.

-Гитлер погнал. Он гад. И пошли, куды денешься.

"Но так ли это? Может со Сталиным что-то не поделил?" И что бы не потерять авторитет, не ответив на другие вопросы, ударил вожжами лошадь по крупу и прикрикнул:

- но, но, пошла!

Повернулся к любопытной собеседнице и проронил:

- не нашего ума дело! Я ж тебе о Германии.

Жанщина посмотрела на степь и кивнула: «о Германии, так о Германии. Мели, мол, Емеля пока твоя неделя». Сказать, по правде, ей нравилось слушать такие истории. И про широкие, гладкие и ровные дороги, и про сепараторы, и про радио с телефоном в каждом доме.

-А знаешь в Германии как живут?

И не слушая ответа, продолжает:

-не так как мы. Вот, например, где мы храним летом мясо?

Мотя недоуменно отвечает:

-где, где? где все, там и мы. В колодце. На веревке опустишь глубоко вниз, там холодно. Сам знаешь.

-Знать то знаю. В Германии по другому. У них есть такие деревянные ящики. А в них холодно, даже изморозь на стенках. Они и кладут в эти ящики продукты и мясо, и молоко, и яйца.

И он долго и терпеливо рассказывает про эти дивные деревянные ящики. Расхваливает, до самого поля. Картошка, как известно высаживается быстро, не то что копка, будь она неладная. В следующей поездке начинает рассказывать о посуде. Здесь то же многое диковинного можно рассказать, похвастать своей эрудицией.

-Знаешь ли ты, что такое салатница? – спрашивает Степан Николаевич. А сам аж светиться от удовольствия. Словно внутри у него фонарик. Не дождавшись ответа, поясняет:

-посуда такая, для салатов. А ты же не знаешь что такое салат. Мы же порежем огурцы с помидорами, смешаем их, добавим сметаны и называем огурцы с помидорами. На самом деле это салат. И для него специальная посуда. Да из стекла. Цветного.

- Как из стекла! Да еще цветного? Оно же разобьётся?

-Ох, темнота деревенская, как вам тяжело объяснять? - торжественно показывает свое превосходство бывший вояка, - ты думаешь немцы дураки! Врут все наши начальники. Они не дураки. Стекло закаленное. Упадет не разобьётся. Это мы дураки так думаем.

И далее разъясняет разницу между винегретом и мармеладом. А Моти все ново и интересно. Рассказывает он и о люстрах, диванах, обоях, салфетках. Не забывает обрисовать немецкий сортир, гардероб. И рассказы действовали на единственную слушательницу, которая из мебели знала четыре предмета - скамья, стол, табуретка и сундук.

Но особый восторг вызывали у Моти рассказы о колодцах.

-а в Германии нет колодцев, - промолвил, в первый раз, буд-то ненароком муж и замолк. Сам сбивает бичом головки одуванчиков, посвистывает и украдкой кидает взгляды на жену.

Она молчит, соображает, затем говорит:

-быть не может. Сочиняешь! Как без колодцев? Думаешь раз побывал за границей, можешь болтать разную чепуху.

-А вот так. Колодцев нет. Даже напиться нельзя. Хочешь верь, хочешь нет.

-брешешь, как собака, - и ее звонкий девичий смех разносится далеко по степи, - придумываешь сказки. А скот поить, а варить, а стирать? Без колодца, без воды жизни нет.

Колодец- признак отсталости

В русских песнях воспевается колодец. «Колодец, колодец, дай воды напиться». Колодец - колорит русской деревни. Воспевают типы колодцев с «с журавлем», «с коловоротом». На самом деле колодец признак отсталости. Колодец в небольшом поселении на два-три дома, нормально, но наличие колодцев в селе, в деревне, как и крытая соломой крыша, верная примета отношения к селу государства, неустроенности жизни, тяжелой женской и детской доли. Отсутствие водопровода означает, что власть не создала условий для того что бы люди смогли купить трубы, колонки, краны и провести в каждый дом в воду. А при социализме, отсутствие водопровода, означает, что государство пожалело выделить материалы для своих крестьян кормильцев. Потому колодец критерий отсталости деревни. Таскание ведер полных воды из колодца в избу и из избы во двор, сопряжено с расплескиванием воды, сквозняками, ежедневным нерационалным трудом. И весь этот труд переложен на плечи женщин и детей. А так как носить ведра с водой приходилось от колодца к дому постоянно и каждый день, то носильщикам не позавидуешь. Особенно доставалось зимой. Если молодняк скота, первотелочек, бычков, можно было подогнать к колодцу и напоить, то дойных коров и телят, следовало поить теплой водой. Иначе коровы перестанут давать молоко, а телята расти. Каждая корова выпивала минимум три- четыре ведра в день. Попробуй потаскай, да еще согрей. А кроме них требуется вода свиньям, курам, для приготовления пиши, стирки, умывания, мытья в бане, хозяйственных нужд. От трети до половины рабочего дня уходило на путешествие с ведрами «дом-колодец». В любую погоду, в снег, метель, мороз, одевай валенки с галошами, гони скот на водопой и крути бесконечно коловорот, надевай коромысло на плечи и носи по два ведра за раз в дом. Чуть мальчик подрос – уже на нем лежала обязанность помогать родителям – носить воду, поить скот. В Центральной Европе еще до Первой мировой войны, почти в каждом населенном пункте пробурили землю, соорудили водонапорную башню, протянули магистральные трубы, поставили колонки, а к каждому дому провели водопровод и, пожалуйста, открыл кран и лей сколько душа желает. А желаешь горячей воды, к твоим услугам замечательное устройство – Титан. Это же какое великое облегчение! В СССР и России даже после войны не имели понятия о водопроводе. Плановое же хозяйство. Танки, пушки, тягачи в первую очередь. На нужды крестьян и рабочих опять металла не хватало. И рассказы о том, что в доме, в огороде может находится такая штуковина, которая называется кран, поверни его против часовой стрелки и вода побежит, даже не будоражили воображение. Это где-то там, так далеко-далеко, что не достать при неимоверном желании. А раз так нечего болтать напрасно, отвлекаться от дел, мечтать. При дедах носили воду и мы будем носить. Куда ж деваться. У них так, у нас так. Да что вспоминать прошлый век. В 21 веке в российских деревнях таскают воду на себе. Если, проезжая мимо, Вы увидите, тяжело ступающую женщину с двумя (одним) ведрами – рабу вековой отсталости нашей деревни- посочувствуйте или еще лучше помогите.

- Я брешу! Да если хочешь знать в каждой избе два крана – один отвинтишь – холодная вода течет, другой открутишь – горячая. Наливай сколько влезет, никаких забот.

Мотя насмеявшись, слушает внимательно и иногда задавала вопросы, ставившие видавшего виды мужчину в тупик.

-А откель она в трубы набирается?

Или

-Так воды на весь мир не напасешься.

Он пропускал меткие замечания и продолжал расхваливать немечину;

-нет в Германии колодцев. На улицах чистота, как в доме. Коровы не бродят, дома пьют вволю.

Моте трудно угнаться мыслями за рассказчиком. Что такое краны? Какие они? И что значит винтить? Она от роду никуда из родной деревни не выезжала и ничего кроме домашней утвари (чугунов, ухватов, ведер и ковшей), а так же конной упряжи (хомутов, седелок, уздечек, телек) не видела. Но живо ухватилась за основное – "вода в доме! Да еще вволю, да еще и горячая. Не требуется таскать за пятьдесят метром из колодца". И первое что ей пришло в голову, она высказала вслух:

-Я бы завела лишнюю корову, пару бычков и пару телят – озвучила свои мысли вслух, - а че не завести. Вода есть, корма наготовим. Будет тогда в чем детей отправлять в школу, на что покупать учебники. И вторую керосиновую лампу купила бы. И еще в сельпо купила бы ситца…».

«Мечты, мечты, где ваша сладость, - сказал поэт. Мечтать надо, мечты облегчат жизнь, ставят цель, мечты отличают человека от животного. Мечтателей не любят, их просмеивают. Но бьюсь об заклад, каждый человек мечтатель. Он только стыдится высказывать свои мечты в слух.

Степа рассмеялся:

- у нас этого нет и не будет. Для кранов нужны трубы, водокачка, колонки и много еще чего. У нас колхоз.

И тем не менее представить жизнь без обязательного, привычного колодца, коромысла выше ее воображения.

-так твои немки, коромысла не знают? Ври да не завирайся.

Он сам удивляется «я же ни разу не видел немку с коромыслом и полными ведрами. Жил и не обращал внимания, Не задумывался. Буд-то так и надо, в порядке вещей. Вот это да!». Иногда любознательная женщина задает вопросы, ставящие в тупик знатока немецкой жизни:

-А как они сбивают масло?

Знаток немечины задумывается. Он ни разу не видел, что бы немцы сидели с маслобойкой и колотили молоко. А как, же они получат масло? Так и не припомнив, и что бы не ударить в грязь лицом перед женщиной, дает неожиданный ответ даже для себя:

-а они не сбивают масло. Они вывозят молоко на молокозавод, получают деньги, идут в магазин и покупают все что хочешь.

Он и сам не понимает, что не далек от истины. Но слушательницу трудно уговорить, она принимается критиковать заграничные порядки:

-а если в магазине его нет? А если оно дорого? А если продавец заболел?, – перечисляет бесконечное «если», - я тебе так скажу – свое есть свое, немцы твои поступают неправильно!

В то же время она верила и не верила рассказам мужа-фронтовика. Она даже стеснялась пересказывать их подругам «засмеют, же. Обвинят в брехне». В то же время они будили воображение. И так хотелось посмотреть хотя бы одним глазком на заграничную жизнь, побывать в просторных домах, послушать диковинную пианину.

Не разгибая спины

Вот и поле. Разговаривать уже некогда. Степа распрягает лошадь, путает, ставит в тень лагушенок с водой. Мотя уже соскочила с телеге и окучивает картошку. Степа так же берет тяпку и так же приступает к работе. Солнце уже высоко. В его крепких руках, тяпка словно сама обгорает кусты, Мотя не отстает. Тяпка режет сорняк и окучивает кусты как бы автоматически, а голова размышляет, то же как бы отдельно. Старается представить: «Вода в доме! Открыл кран и течет, сколько надо! Вот уж повезло немецким женщинам. По утрам не стоять в очередь у колодца. Вся скотина и птица пьют в волю. Стирайся хоть каждый день. Не таскать тяжелые ведра на коромысле, не возить во фляге на тележке. Какое великое облегчение! Быть такого не может. Сказка! Придумывает муженек». И так до вечера, под палящим хакасским солнцем, с короткими перерывами на водопой. Не замедляя темпа и не разгибая спины. К заходу солнца ровные обработанные кусты «второго хлеба» ласкают взор. Картошка – без нее не выжить. Она и корм скоту, и себе. Хороший урожай картошки, хорошо всем, плохой урожай – затягивай пояса. В этом году виды на урожай «второго хлеба» неплохие. Стебли толстые, листья зеленые, крупные. Но любоваться на результаты труда некогда. Хозяйн запрягает коня, выливает остатки уже теплой воды на кусты, хозяйка устало взбирается на телегу. Скорее домой. Дети и скотина брошены. Надо хлопотать по хозяйству.

На обратном пути она возвращается к прерванной теме:

- хвалишь своих немцев. Придумки!

Степа горячится:

-Если хочешь знать, наши солдаты досконально изучили. Ходили толпой по деревне, рассматривали, руками щупали. Удивлялись. И ахфицеры с нами.

И задавал вопрос:

- немцы че, по твоему, дураки?

И сам же отвечал:

-Нет, далеко не ду-ра-ки. Народ культурный.

И каждая поездка, каждый разговор по душам и рассказы дивные о Германии приближали и его, да и ее к роковому решению. Это же было недавно, протяни руку и достанешь.

Вызревание грез

Ничто не происходит просто так и ничего не проходит бесследно. И воспоминания о Германии, на первый взгляд ребятишкам, картежникам, жене не проходили даром. Мудрейшее изречение из Библии, вернее часть его, которое знает почти каждый человек «вначале было слово» воспроизводиться не осмысленно, вспоминается походя, не нарком, высказывается почти автоматически. А зря. Библия мудрая книга! Всю мощь и ее воздействие ощутил наш персонаж. Рассказывая о Германии, о быте и жизни немцев, он сам того не понимая подвигал себя к смелому и даже отчаянному решению и обрекал себя и жену на многолетние хлопоты, страдания, унижения, уважения и зависть. Конечно, немецкие дома так же разные есть поменьше и беднее, есть побольше и побогаче. И некоторые из них являлись во сне или в минуты забытья, в поле. Степа, в который раз, проснувшись среди ночи представлял эти немецкие дома. Постепенно воспоминания, перетекли в яркие картинки, а затем в грезы. "Как им доказать, что немецкие порядки не мои выдумки? И не сказки? Что за народ! Ничему не верит? Поднимают на смех. Дети и женщины проявляют интерес и на другой день забывают. Нам бы так жить!". И однажды вдруг пришла шальная мысль: «а не построить ли мне дом, как у немцев? Что, мы, русские хуже!». От мысли стало жарко, выступил даже пот на лбу. И он постарался себя успокаивать: «ну, не такой солидный, конечно, но все же настоящий дом с широкими окнами, двумя комнатами, с высоким крыльцом, настоящей мебелью. Не скамейками и табуретками, а стульями, столами и комодами. И что бы не занавесочки, а настоящие шелковые шторы на окнах. И людям показать, пусть убедятся, что он не брехал, не придумывал и не травил побасенки. Пусть собственными глазами поглазеют как живут на Западе, получше, чем наши «кулаки и подкулачники».На его ум так же приходили воспоминания о прошлой жизни: «эх, как хорошо было, когда жили единолично. Вырастил скот ли, зерно ли, повез на рынок, продал. И что хош покупай. Хош - сенокосилку, борону, хош -патефон, хош - пиломатериал. Чем не жизнь! А теперь колхоз, будь он проклят. Только и слышишь «на работу», да «чего расселись». Его размышления приводили к неожиданным открытиям: «а ведь раньше же строили! Много! Единоличник, продавал товар, на вырученные деньги покупал на лесопилке все нужные материалы, нанимал артель и они возводили дом, конюшню, стайки все, что душа пожелает. Никаких проблем. Люди договаривались между собой. Начальство не встревало. И какое ему дело? Да и начальников не было. Сам себе хозяин. Всем было хорошо. И крестьянину, и лесопереработчику, и строителям".

Далее его мысли перетекали к нынешней жизни: "почему людей согнали в колхоз? Не стало хозяина единоличника. По какой причине закрыли лесопилки? Почему запретили артели? И не с кем договариваться. Кому от этого лучше?». Он долго вынашивал мысль, о строительстве дома и попутно задумывался о политике, которую проклинали вместе с высшими причиндалами. Однако, мысль росла, приобретала реальные очертания. Росла как бы сама по себе, как вырастает трава в огороде. Помимо его воли. Постепенно она заняла большую часть головы и сила жить как бы самостоятельной жизнью. И ее не выбросить и не вырвешь, как тот же сорняк. Она начинала им руководить, направлять, подсказывать. Что делать? С кем советоваться? Кому доверится в столь ответственном деле? Ему оставалось только послушно подчинятся.

-А зачем раньше времени советоваться? - подсказывала мысль и Степа соглашался "и никому не доверяйся. Надейся на себя", - и он опять соглашался, " вначале собери деньги и только потом распускай язык".

И в этом отношении не поспоришь. И сам он прекрасно понимал о том, что его мечта в нынешних условиях невозможна, ну, или почти невозможна. А если мечта превратиться в быль (реальность), то ему и его семье житья не станет. Люди примутся тыкать пальцем, обзывать богатеем, завидовать, надсмехаться. Друзья- товарищи перестанут здороваться. Детей обидными кличками наградят, затравят. И решение приходило само собой «жить надо как все, не выпендриваться». А по ночам продолжали являться во сне немецкие ладные дома, будоражить душу. Так много дней и ночей в сознании боролись мечта и страх. Они мучали, состязались между собой не давали покоя. Жена даже полюбопытствовала:

-чего ходишь сам не свой? Прямо смотреть тошно. Извелся весь.

Пришлось отмахнутся:

- со мною все нормально. Свои дела по хозяйству исполняю, трудодни вырабатываю. Болеть не болею.

А мысли уже летели вперед и ставили вопрос о том, как подступится к дому?

Главные трудности

Три большие трудности к осуществлению задуманного волновали и не давали покоя. Первая трудность – жена. Если женщине сказать сразу «буду строить дом, как у справного единоличника», она испугается. Обругает. Женщины они такие, они бояться коренных изменений. А без поддержки второй половины, да же думать не о чем. Вторая даже не трудность, хотя могла усложнить проживание всей семье жизнь в деревне - это сплетни, обсуждение, показывание пальцам - "смотрите, люди добрые, немчура шагает". От того как люди отнесутся к его затее зависел успех задуманного. Если большинство воспримет хорошо, станут помогать, дело сладится. А если плохо!? Да ещё начнут вредить? Пустят "красного петуха?". И третья трудность, и не трудность, а непреодолимое препятствие – помощь председателя. От главного начальника в деревне зависит любой житель – благополучие, судьба детей, заработки и так далее.

Первую проблему он придумал решить с помощью военной хитрости. То есть не сразу, а подвести к мечте потихоньку, незаметно. Очередной раз поехали на поле и Степа, как бы невзначай промолвил:

-стареет наша хатенка. Пора думать о новой.

Мотя живо отозвалась:

- мыши стены проточили, крыша протекает. Надо думать. То ли строить новую, то –ли эту подладить.

-Вот и я о том же.

Дальше развивать мысль не стал. Только незаметно улыбнулся, хитрость удается. Откуда-то выскочил суслик, так неожиданно, что лошадь вздрогнула, перебежал дорогу и скрылся в траве. Степа заложил пальцы в рот, свистнул:

-ах, каналья, ах, сорванец!

В следующий раз продолжил разговор:

- дети подрастают, на печке уже тесновато. В школу пойдут, уроки учить не где. Надо ставить новую. С двумя комнатами.

Мотя еще не догадываясь к чему клонит глава семьй, подхватывает мысль:

-и я так думаю. У самой голова болит. Скопим денег, кликнем «помощь», дети растут, Валечке уже тесно на печке, а там Ниночка подрастет, за ней Ленечка…. Как любая мать она называла детей ласковыми словами.

Он ее не перебивает, пусть выскажется, а только прикрикнул на лошадь «но-но, пошла». Развивать тему не стал специально. И в третий раз выбрав момент пока они наедине, Степа задумчиво произнес:

-саманушку-то поставим. Слов нет. В одной комнате мы начнем хозяйствовать, в другой комнате дети будут учить уроки. Так?

-Так – отозвалась радостно хозяйка.

-да только ноги будут у них от пола замерзнут. Не до уроков.

-ничего, валенки обуют, - раздался добродушный ответ. Она нисколько не чувствовала подвоха.

-Валенки обуют, да с крыши вода на тетрадки капать начнет, учителя срамить примутся. Стыда не оберешься.

- крышу я глиной замажу, - готовый ответ у нее на языке.

-Замажешь! А я предлагаю пол постелить и крышу покрыть, досками. Станет тепло и сухо.

На это Мотя отозвалась:

-хорошо бы. Да только где досок добудешь. Как в войну пожгли, так и живем.

Мечтательные нотки в голосе, приободрили главу семьй и он выпалил заготовленную заранее фразу:

- не твоя забота. Я знаю где добыть.

-Че ты знаешь! Хвастун. За тысячи километров ни одной щепочки не валяется.

Вторично глава семьи замолчал и не стал пререкаться с женщиной. Пусть постепенно привыкает, сроднится с мыслью. Подводить ее надо осторожно. А как хотелось высказать свою задумку. Решающий разговор состоялся в очень удобный момент. Вечером прошел дождь, утром они отправились на пашню, светило солнце, зеленели вокруг поля, все обещало хороший урожай. А что больше располагает крестьянина к доброте, хорошему настроению, если не виды на стопудовый сбор зерновых? Степа решил о том, что лучшего момента не дождаться и приступил к изложению заключительной части своей военной хитрости:

-мы собрались строить дом, так.

-давно пора! Саман запасти, к «помочи» денег, водки и еды... навозить хорошей глины и песка…, - принялась негромко, но внятно перечислять Мотя.

- А зачем саманушку!- перебивает ее уверенный голос, - если пол постелем из дерева и крышу накроем досками, то может и стены возведем из дерева. И получится у нас дом деревянный! А что давай забацаем. Расходы те же, а результат…. Строить, так строить. Мы умрем, дети не останутся без угла.

И замолчал. Принялся наблюдать за лицом, чтобы прочесть какая реакция последует на его слова. Лицо женщины почти не изменилось, а ответ последовал незамедлительно:

-деревянную!? С ума сошел! Все бы так строили, не один ты такой умный. Да где дерево то взять?

Пришлось поддакнуть:

-то -то и оно. А деревянную бы неплохо.

И еще раз дал женщине время на осмысление. И уж еще позднее высказал:

-дерево я достану. Главное твое согласие.

- Мы же нищета из нищет, беднота из беднот. И вдруг настоящий дом! - высказывала вслух свои мучения женщина. Ей действительно было трудно воспринять сразу революционную идею. Он ничего не отвечал, реакция его не удивила. Наступило неопределенное молчание. Казалось ничего не изменилось. Так же на востоке поднималось солнышко, конь нехотя преступал ногами, поскрипывала телега, в небе неслышно кружили коршуны. А люди, переваривая серьезнейшую проблему, и попросту приходили в себя. Она размышляла: -«дети подрастают, еще появятся. И что! Им жить как мы жили! Тесниться на печке, уроки учить на коленке. Так не выучится и в люди не выйдут. Хочу что бы у них была своя комната, круглый стол, как у Каменщиков, что бы спали на собственных кроватях. Жизнь после войны все одно наладится. Может муж и прав. Строится так строится…». К тому же внутри ее кто-то нашептывал на ухо: -«грамотным что ни жить. Вон счетовод Варнашкин. Хоти в костюмчике. Сидит себе в конторе в тепле, щелкает счетами. Горя не знает. Спину не надрывает, мошку не кормит, пот ручьями не проливает…».

Степан Николаевич, словно услышав ее мысли, прервал молчание:

-да детей выучить надо. Как мне грамоты не хватало на фронте! Как горевал. Офицерам хорошо. Давали масло, сахар, консервы. А нам солдатам варили бурду. Командир часто сокрушался «Эх, сержант, было бы у тебя семь классов образования, послали бы тебя в офицерскую школу. А с четырьмя нельзя». Так и проходил вочти рядовым всю войну.

Мотя то же отозвалась:

-детей надо обязательно выучить. Выйдут в люди. Валя хорошо учится. Учителя хвалят.

-Так где ж мы возьмем на дом прорву денег, вот чем грызут мою душу сомнения?

Она вдруг переняла «вожжи разговора» в свои руки:

- копить станем. Свиней, овец, бычков выкармливать и на базар. Овцам корма мало надо. Лето ходят пасутся в степи. Выгодная животина. Так понемногу и накопим денег. А там дай Бог жизнь наладится. Лес появится. Москва не сразу строилась. Построимся и мы.

Инициатор торжествовал. Получалось готовил, готовил, а Мотясобразительная и перехватила его мечту. «И зачем я использовал обходные тропы, тянул время?».

И тут же, не откладывая на потом, высказал второй свой страх:

-а как люди отнесутся? Вон Иван Гончаренко, на комбайне за сезон заработал немыслимые деньги. И сразу изменилось отношение «куркуль», «богатей», «деньги лопатой гребет». А то, что он всю зиму его ремонтирует на холоде, за копейки, мало кто видит.

Действительно комбайнеры в то время зарабатывали хорошо.

- А что люди, - нашлась Мотя,- поговорят, поговорят да и забудут. Страшно, конечно. Но как ни будь переживём.

- если отстанут хорошо, а если подожгут?

Она и тут не растерялась:

-далеко заглянул. Построй вначале.

Прищлось высказать и третий свой страх:

-как председатель отреагирует?

Она молчала, разглядывала дальние холмы, медлила с ответом. Страх председателя и ей оказался не по зубам. Через некоторое время, произнесла пересохшими губами:

-тут уж ничего не поделаешь. Без помощи председателя не построим, - ее голос звучал тихо и грустно, а потом вдруг преобразился, -саман направим на новую избу, построим стайки. Делов- то.

Больше они уже не говорили. Требовалось время прийти в себя, подумать хорошенько. Целый день провели супруги копкой картошки, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Степа не переставал сомневаться и задавать себе вопросы: - «дерева же нет? Как без него!». И утешать себя ответами: - "Так на фронте часто голодный. Пойдешь по рыщешь по местности обязательно раздобудешь съестное. Патроны кончились? Проверь у мертвых, спрашивай у соседей. Ползи на нейтралку, в тыл, ищи. Только не сиди. И здесь также, сложишь ручки, материал сам собой не появится". Ни разу не строил? "Научусь. Жизнь заставит, как говорится. В крайнем случае артель плотников найму". У Моти в голове больше радостных мыслей: «чем мы рискуем? Да ничем», «мы не живем, а гнием. Хоть дети наши увидят жизнь», «дом деревянный, настоящее жилье, всей семье счастье. А не получится? Что потеряем! Ничего, только приобретем», и так далее и тому подобнее. Вот так, действительно неожиданно, обычные деревенские жители решились на подвиг. Не красуясь и без лозунгов - жизнь положить, а дом добрый построить, просторный, светлый. В котором всем хватает места, и детям, и Мотиной матери, старенькой изработанной Екатерине и самим. Конечно, без кранов из которых бежит горячая и холодная вода. А как по другому они должны были откликнуться на рассказы о заграничных диковинках? Соорудить водопровод было выше их сил. Дивное электричество провести то же они не могли. Приобрести ящик, в котором бы летом можно хранить продукты –фантастика, так же, как накупить посуды из стекла или фарфора, велосипед, патефон, сепаратор. А дом возвести, настоящий деревянный шанс у них был. И не как у немцев- двухэтажный из кирпича с подвалом и бетонированным двором, а обычный пять на пять из бруса. Построить дом то же шансов мало, один из сотни. Но ведь был. В этом доме не будет протекать крыша и не надо в дождь расставлять по полу тазики и кастрюли. Всем хватит места….. Муж и жена мечтали по отдельности и представляли, как будут в просторном доме размещаться, как счастливо счастливо и богато заживут, стесняясь признаться в этом друг другу.

«Потом было дело…»

А что бы мечту претворить в жизнь, принялись расширять хозяйство, разводить скот. Человек самая великая тварь, созданная Богом. Он достигнет самой недоступной вершины, главное что бы цель захватила его целиком по самую душу. Степа- старший сын в большой семье. В семь лет отец отправил его в школу. «пусть побегает, грамотки наберется». Четырехлетка размещалась на весёлом месте: в центре деревни, рядом с конторой, на высоком пригорке. Из окон класса хорошо просматривалась вся жизнь колхоза. Вот на телеге едут люди с косами и граблями, смеются, а вот конюх прогнал стадо фырчащих лошадей, а это шумит фургон - надо обязательно рассмотреть, кто за вожжами? что везёт? Учитель ругается "нечего вертеться, решайте примеры". А как? За окном свобода, жизнь. Учеба его не интересовала, с трудом пробегал три с половиной года в школу и пошел работать в колхоз. И трудиться понравилось: запрягать коня, перевозить грузы, пасти скот, помогать мужикам на сенокосе. И вставал утром с удовольствием, и любая работа не в тягость. И его одногодки то же так поступили. Закончил три- четыре класса - уже грамотный - иди работать. Молодой колхозник, мальчишка подрастал, а вместе с ним отшлифовывалась и крестьянская хватка (умение быстро и без усилий выполнять крестьянские работы). Поедут мужики зимой за сеном. Подъедут к зароду. Степа, как младший на верху, укладывает воз. Двое внизу орудуют навильниками. А сено спрессовалось, вырвать его из зарода требуется сила, навык. Ходят, топчутся, суют орудие труда в сено, пытаются найти слабое место. Вытаскивают, а там клок. Один раз клок, другой раз клок. Тот, который наверху мерзнет. Наконец, не вытерпливает, опускается:

-че вы вертитесь, подаете воздух. Втыкает вилы в одно место, в другое, в третье. Нащупывает место, только ему известное. И вот он полный навильник! А за ним другой и пошло дело. Укладчик опять залезет на воз, мужики выберут начатое сено и опять топчутся с почти нулевым результатом. С кряхтением, ворчанием второй раз спускается вниз и повторяет:

-работнички! Вам только на тракторе рычагами ворочать.

Парни краснеют, интересуются:

-ну как у тебя получается?

А он бы и ответил и рассказал, да и сам не знает. Колхозники убирают урожай картофеля. Насыпают по шесть ведер в мешок. Полный мешок – куль. Куль тяжелый, эдак под семьдесят килограмм. К вечеру эти кули мужики сносят на телегу и везут на склад. Действуют так. Двое накидывают одному на спину куль и он, тяжело ступая, переносит его к транспортному средству. А Степа таскает кули один. Он приседает на колено, сваливает куль на то же колено, через секунду куль сам по себе оказывается на спине. Ловко и без усилий. Опять мужики допытываются:

-как у тебя получается, расскажи?

А что рассказывать! Смотрите, учитесь.

Смотрят, просят повторить. Начинают копировать не получается.

В 18 лет женился на голосистой и привлекательной девушке из бедной семьи. Мама с тятей выбор не одобрили, совместная жизнь в отчем доме не получалась и тогда молодые возвели на окраине деревни небольшой саманный домишко. Однако, пожить нормальной жизнью не удалось. В 1937 году в девятнадцать лет главу небольшой семьи призвали на действительную. Попал в артиллерию. В те времена в войска «Бога войны» слабых не брали. После службы заняться любимым делом (работой в колхозе) не довелось, началась война. Степа все лихолетье провоевал на передовой, попадал в окружение, тысячи гибли, единицы прорывались к своим, в том числе и он, несколько раз был ранен, одна пуля даже прошила насквозь, а он выжил, пару раз умирал в лазаретах, но бог миловал. В разведке из 12 человек, ему и ещё двоим удалось вернутся к своим, остальным не оторвались от преследовавших фашистов. В конце концов, вернулся с фронта здоровым. И не спился от радости, как некоторые односельчане.

Чем бывший артиллерист славился, так это трудолюбием. В деревне так и говорили «деревня еще спит, а у Степы уже рубашка мокрая от пота». Природная выносливость, здоровье и хватка позволяли ему трудится без устали от зари до темна. На пахоте коня -на отдых, сам – точит лемех, смазывает колеса плуга, подкрепляется. На сенокосе во время перерыва не падает замертво, а также находит дело- починить вилы, поправить грабли, подобрать клоки сена. На уборке зерновых и там во время отдыха находит дело. То косу правит, то теплую воду меняет на свежую… Никто никогда не видел его отдыхающим, изнеможённым. Все время на ногах, на ногах… Мужики вначале советовали:

- от работы кони дохнут, трактора ломаются. Присядь, передохни.

И еще отличали азарт, страсть быть первым. И исходил из себя если его кто-то опережал: в косьбе, подготовке поля под посев, метке сена, обработке животных, копке картофеля и др. Сам Господь наделил его чемпионским характером. "Но какая польза от олимпийского чемпиона?" - задаю я вопрос. По сути никакий. Только, что больше расходов на экипировку, еду, медицинское обслуживание, переезды, жилье и так далее. Обуза, другой «пользы» не вижу. И какая польза от крестьянского чемпиона? Увеличивается производство еды, одежды, лекарств. Крестьянский труд всегда на службе народа (не власти). Однако, Олимпийские чемпионы, как и другие чемпионы, обласкиваются «власть предержащими», осыпаются государственными наградами, ставятся на пожизненное обеспечение, славятся, избираются даже в представительные ветви власти (для хохмы что ли), в то время, как работяга крестьянин не получает и сотой доли того, и все его труды идут на обеспечение всяческих чемпионов. Явная, кричащая, не бросающаяся в глаза, несправедливость! Устранить бы ее. Поставить трудягу на первое место, вот, лозунг дня. В одних странах он уже осуществлен, в других осуществляется. В России даже не звучит и решится тогда, когда к власти придет руководитель государственник. Но когда это случится? Может завтра, а может через сто лет. А может и никогда. И жена у Степы выжила в голод и холод и сохранила детей. Опять удача. Зря тятя с мамой косились на Мотю. Хозяйка хоть куда. На его месте любой бы поверил в себя, собственные силы и удачу. Были у него и недостатки. Как им не быть. Идеальных людей на свете нет. Например, не мог Степа колоть своих свиней, обязательное условие хозяйственного крестьянина. И как над ним не потешались, а недостаток не мог, да и не хотел преодолевать. «Ну не могу я обездвиженному животному всаживать в сердце нож. Не мое это дело. Обработать тушу, пожалуйста. А убить не в моем характере» -оправдывался. Во время общих гулянок, он так же доставлял компании хлопот. Стоит принять грамм сто-двести алкоголя и сразу же из него лезла агрессия. То затеет борьбу на руках, то его одолевает желание побороться. Ну, никакого угомону. Несмотря на недостатки, Степа верил в свою звезду (выражаясь поэтично), как верит, каждый нормальный человек на земле.

Мотя родилась в бедной многодетной семье и так же первой. За ней появились на свет еще три девочки и два мальчика. Старшим детям больше других достается. Летом бегала босиком, а зимой одни валенки на всех пятерых. В школу ходила ползимы. Отец сказал: «девкам грамота не нужно, читать, считать научилась и хватит. Пусть матери помогает». Мотя отличалась прекрасной памятью и логикой размышлений. Учитель даже приходил к ее родителям и упрашивал:

-пусть девочка ходит в школу. Из нее толк большой получиться. Одаренная природой.

Мама Екатерина была не против, однако решал все вопросы отец, который твердил, словно попугай

- бабам грамота как козе гармошка.

И когда организовали колхоз, Мотю отец отправил работать в поле. К сожалению, в СССР детский труд был запрещен, потому приходилось выполнять взрослые нормы выработки. Ничего особенного в том не было. Большинство ребятишек с раннего детства трудились наравне с взрослыми. Незамысловатая формула «быкам хвосты крутить, грамота не нужна», главенствовала. Лозунги о всеобщей грамотности – обман. Войну встретила, по существу, малограмотная армия – проблема кого посадить за рычаги танка или штурвал самолета. Да что танкисты, генералы с десятью классами не редкость, что не лезло ни в какие ворота. Собственно все работали и Мотя трудилась. И другой жизни не видела и не знала и не представляла. Это как в каком ни будь племени Папуа – Новая Гвинея. Все племя ходит голышом. Так привыкли и другого не представляют. Ходить голым нормально. И если им показать человека в одежде – удивятся. Что за диво! Так и в сельском хозяйстве тех лет. Все трудились с детства. Так сложилось от роду. А то, что можно продолжать обучение, уходить в отпуск, болеть, даже и понятия не имели? Вот еще выдумки. Человек рожден для работы. Отдых, отпуск, сидение на лавочке, ничегонеделание – неведомы деревенским людям. Надо особо сказать о том, что талантливые и красивые дети рождаются не зависимо от того в бедной или состоятельной семье появился ребенок на свет. В 16 лет Мотя превратилась в хорошенькую, работящую, голосистую девчушку. Петь, прогуливаться по деревне под руку с подругами, водить хороводы пришлось недолго, всего пару лет. Судьба ей подарила эти беззаботные два-три счастливых года, как бы для будущих воспоминаний о вольной, и веселой молодости. В восемнадцать лет, вышла замуж, как почти все ее ровесницы. На приданное (обязательного в то время) отец и мама выделили ей сундук. Вещь довольно необходимая в то время, сработанная мастером краснодеревщиком. Этот сундук она берегла всю оставшуюся жизнь и хранила в нем самые дорогие вещи: новую шаль, деньги, Степину красную рубашку, кусок драпа, красивые коробки от конфет, в которые собирала нитки, пуговицы, кусочки ткани, кусковой сахар, замотанный в белый платок. Только родила дочь, как мужа забрали на действительную. Муж пришел со службы, а на третий день -война. И опять – одна, хотя теперь уже с двумя дочерями на руках. И до 1946 года воспитывала их одна. Мужа отпустили с фронта поздно и детям пришлось к с ним знакомиться. Но ничего общая работа, заботы, тесный домишко ускорили время привыкания. Само собой сложилось, что умением вести рационально хозяйство, рачительностью, пониманием животных, нахождения выходов из трудных ситуаций она превосходила мужа. Он хотя и хорохорился, но во всех ответственных моментах пасовал и поступал как предлагала жена. В крестьянском хозяйстве, в очень простом и рутинном на первый взгляд, постоянно возникают головоломки: хватит или нет припасенного сена до весны, пора пускать тёлочку в запуск или повременить, сколько оставлять поросят себе, а сколько продать, пора колоть свинью или рановато, какое количество ярочек оставлять на зиму, как уладить дело, если собака укусила соседскую корову, забредшую во двор, что подарить молодожёнам, будучи приглашенными на свадьбу и так далее. Мотя их решала и, всегда, толково.

Она никуда не выезжала дальше колхозных полей. Вся ее жизнь и познания крутились вокруг деревни. Рядовые происшествия (чья- то корова отелилась, заболел ребенок, зарядил дождь, подрались два мужика, председатель кого -то отчитал за воровство, в соседский огород залезла чужая свинья) представлялись событиями важными, серьезными чуть ли не вселенского масштаба. Мотя, как и другие женщины, жила интересами деревни. Большой мир, конечно был, она знала о его бытии, но его как бы не существовало. И она не нуждалась в нем потому, что нисколько не зависела от него. А зависела от деревенского начальства, отношений с близкими соседями, погоды, в конечном итоге от собственного трудолюбия, прилежности. И не военная хитрость мужа с подвигли ее на страшно рискованное решение, а трезвые размышления и сложившееся ситуация. К ее чести за все время строительства она ни разу не пожаловалась, не поддалась слабости поругаться, выпустить злость на инициатора. На вопросы подружек и соседей, всегда постоянно отвечала одной и той же фразой «строится надо пока молоды, пока есть силы". Как представитель северного народа Коми, надеялась она так же на родню, на своих братьев и сестер. Но больше всего надеялась на себя: «Как потопаешь, так и полопаешь» - народная мудрость прочно засели в ее голове.

В общем, оба решились на отчаянный проект потому, что понадеялись на свое умение выживать в экстремальных условиях, на счастливую «звезду», удачу и трудолюбие.

Утро в деревне

С момента трудного решения, супруги принялись копить средства: деньги и водку. Почему не одни деньги? В СССР денежные рубли довольно не надежные вложения. Прямо сказать совсем рискованные. В 1946- 1947гг. засуха и продразвёрстка ll, привели к голодомору, умерло по скромным подсчётам 1,5 млн. человек. И деньги не помогали. В 1946 г. во многих колхозах страны оплата трудодней колхозникам не производилась или носила формальный характер. Тот же трудодень оценивался в 13 коп. То есть за день можно было заработать 13 копеек! И как на них прожить семье? Хороший работник вырабатывал 500 трудодней. Даже при оплате 30 копеек на трудодень, он мог заработать не более 150 руб. в год. На них можно было купить пару калош. И все! Вдобавок в 1947 году И. Сталин провел денежную реформу. В самые морозы приехала в Лукъяновку в кошёвке комиссия из района, остановилась в конторе и начала производить обмен старых денег на новые. Меняли один к десяти, на старые 10 рублей выдавали один рубль новыми. Комиссия спешила, считали деньги торопливо. Им надо было успеть еще в другую деревню. Кто узнал и, бросив все дела, прибежал в контору, тот успел обменять. Тех же кто отправился в поле за соломой или ухаживал за овцами дожидаться не стали. На прощанье успокоили: «кто не успел, пусть приедет в район к отделению госбанка. Там и обменяет». Сказали так для проформы, сели в сани, накинули теплые тулупы на себя и укатили. Колхозники матерились, проклинали эту районную комиссию. Женщины всплакнули: «денег и так кот наплакал, так и их отобрали». Доверчивые отправились в район. Зря. Возле госбанка, давка, ругань, очередь. В общем ограбили людей и вдобавок еще и намучили. Хотя как можно ограбить нищего? И мудрый Земец в конторе на разнарядке посмеялся:

-а как вы хотели? Не жили богато, нечего и начинать.

После денежной реформы Мотя, будучи мудрой женщиной сказала:

- им, сволочам, вздумается еще раз провести проклятую реформу. Все! В деньгах копить себе дороже.

Но даже с накоплением ненадежных денег возникали большие трудности. Раз за разом государство объявляло о выпуске добровольно- принудительных Займов государству. Это когда вместо заработной платы большую ее часть выдавали облигациями. И чем больше заработок колхозника, тем на большую сумму его принуждали добровольно «покупать» облигаций. Таким образом, денег в колхозе не заработаешь, пропадай на поле хоть сутками. По существу, во времена И. Сталина, и после него денег крестьянин не видел. Самый надежный источник для выживания или сведения концы с концами - домашнее хозяйство. Однако, что бы хоть что ни будь сэкономить и отложить на завтрашний день, требовалось обширное хозяйство в три, а лучше в четыре раза больше, чем требовалось для личного обеспечения. Расчет простой: одна корова – для себя, другая –на налоги и только от третьей чистая прибыль. То же касалось и овец, свиней, гусей, курей. В деревне забота одна -вырастить животину, зарезать и продать мясо на рынке вот тебе и деньги. Затем деньги домовитые крестьяне меняли на водку. Водка - валюта на все времена. Она не обесценивается, не реформируется, не портится и всегда пользуется спросом. Других возможностей накопить средства в деревне не существовало.

Трудовой день в деревне начинается задолго до рассвета. Если проспишь - свиньи завизжат, пронзительнее сирены, коровы заревут на низких частотах, так, что стены задрожат, гуси загогочут - мертвого поднимут. Звуки затерроризируют соседей. Будь у человека нервы из проволоки и то животный голодный рев, не выдержат. Если во дворе большое хозяйство, менее чем за два- два с половиной часа не управится. А надо не только накормить, напоить, подоить, переработать, но еще и к восьми часам успеть на настоящую работу. Потому вскакивают хозяин и хозяйка рано. Перво-наперво зажигается керосиновая лампа, затем один кидается к печи растапливать, бежать за углем, другой быстро бежит к погребу – набрать два-три ведра картофеля. Пока плита разгорается, один из них успевает наведаться к колодцу, притащить пару ведер воды. Печь растопилась – пора сыпать уголь. Наполняются ведерные чугуны картофелем, заливаются водой. Второй отправляется по стайкам: проверить, как переночевала животина, заодно кинуть молодняку вилок сена, другой. Заодно мимоходом просмотреть гнезда кур- несушек, собрать в ведро яйца, посыпать корма. Ведро со свежими яйцами заносит в дом и, не мешкая, хватает два пустых ведра и гонит бычков, молодняк на водопой. В колодце холодная вода, плохо для животных, но что делать. Поторапливайся крутить коловорот, набирать воду, выливать ее в пустое ведро, из которой животные по очереди пьют. Холодно, кожа у молодняка подрагивает, по хорошему, им то же требуется теплая вода. Да на такую прорву не нагреешь. Напоив, и набрав два ведра, скорым шагом торопится в дом, скотина сама найдет дорогу. Пока один поит, скотину, стайки свободные, другой хватает вилы, наводит чистоту. Навоза набирается целая куча, которую складируют рядом у входа. Вечером хозяйн выкроит время, накидает на тачанку или телегу и вывезет в огород. Теперь время наносить в стайки свежей соломки. Торопись, животина уже продрогла и рвется в теплое помещение. Утро пролетает быстро. А надо успеть еще задать корма животине на день. По два-три навильника каждой голове кинуть в ясли обязательно. Я не называю кто какую работу выполняет, она пока общая. Хотя скот напоить больше к лицу мужчины. В избе уже тепло, хозяйка ткнула вилкой в картошку - поддалась, готова. Вареная картошка вываливается в пятнадцатилитровые ведра, туда добавляется молоко либо обрат. Женщина хватает толкушку и энергично втыкает ее в мягкую картошку, не забывая подливать молока или обрат, да и зерновых смесей подсыпать. Пар, заволакивает кухню, если можно так назвать. И так полумрак, а теперь ничего не видно. Затем тяжеленые ведра тащит к корыту. Вываливает, свиньи жадно набрасываются и издают довольное похрюкивание. Хорошо! Но стоять любоваться некогда. Торопишься в дом. Там второй чугун с вареной картошкой для одной из дойной коров. А их у хороших хозяев три. Вываливаешь в то же ведро, чугун на плиту, засыпаешь в него картошки и заливаешь водой. Месишь, стараешься побольше засыпать зерновой смеси – коровы любят. И в стайку. Кормилица терпеливо поджидает, за ночь бедняжка промерзла. Ее широкие уши ловят желанные звуки. Она верит – хозяйка ее не забудет и даже свое крайнее оружие долгое, протяжное «му- му» не применяет. Вот отчетливо слышаться желанные тяжелые шаги и вместе с волной холодного чистого воздуха, в ноздри бьёт аппетитный запах пойла. Дойная коровенка погружает морду в теплое мессиво и со всем ее коровьим наслаждением втягивает в себя жижу. Холод покидает большую тушу, о чем свидетельствует подрагивающая шкура. Наблюдать в такие минуты за животными редкое удовольствие. Ведь все они зависят от тебя, а ты от них. Однако, смотреть, любоваться опять не когда. Надо брать чистую тряпку, вытереть вымя, ухватать подойник, подставить его к ближе к вымени и тянуть за титьки. Доение отнимает много времени, пожалуй, не малую часть утра. Передохнуть времени нет. Полный подойник несется в дом, выливается в специальный бачек и проверяется готовность картофеля. Если сварился, вываливает тяжелый чугун в ведро, в пустой заливает подогретую воду для Красули. Опять месит и ташит толченку второй кормилице Зорьке. Пальцы мерзнут на холоде, с трудом разгибаются. Два ведра надоила, хорошо. Молоко пусть стоит в доме до вечера, ничего с ним не случится. Плита освободилась, ставь на подогрев воду. Двери в дом то открываются, впуская холодный воздух, то закрываются. Печь раскалилась до красна, в избе жарко. На улице холодно. Хозяева снуют туда сюда, фуфайку снимать нельзя – простудишься. В суматохе не замечают, как розовеет небо на востоке. И он и она стараются поменьше шуметь, что бы не разбудить детей. Скотина поела, торопись принести несколько ведер теплой воды и попоить. Дети встанут в школу, надо им приготовить что-то покушать. Сварить супчик, поджарить картошки или спечь блинов? Глянула на часы, стрелка маленькая к семи:

-Не успею. Процежу им крынку молока, да поджарю яичницу.

Заглядывает хозяин. Ему надо на работу пораньше:

-коров напоил, стайки почистил, корма задал, воды наносил. Ну, ладно я в контору, ты тут управишься?

-Иди уж, управлюсь.

В сковороду нарезала куски сала, поставила на раскаленную плиту. Сало скворчит, соблазнительный запах, издает апетитный запах. Быстренько в сковородку набила десяток яиц. Их содержимое, соприкасаясь с горячим металлом мгновенно белеет и пузыриться. Вкусное поджаривается блюдо, поела бы да время в обрез. Перед уходом на работу, обязательно напомнить детям:

-ребята, я на работу. Не проспите. Молоко на столе, яичница на плите.

Уже направилась к двери, как в глаза бросается непорядок: «ах, растяпа, пока ходили туда сюда, расплескали воду по полу, не оставлять же сырой пол. Где ж половая тряпка? Куда могла засунуть? Вот, она, валяется перед глазами. В полумраке не отличишь от пола". Навела порядок, пора перекусить самой. Наспех выпила молока, отрезала краюху хлеба, кусочек сала, завернула в бумагу, положила в хозяйственную сумку и скорым шагом поспешила на колхозную работу (настоящую). «Там выкрою время, перекушу. А ведь многое не успела! Надеюсь дети проснуться во время – покушают и не опоздают на уроки».

Среди зимы выпадают несколько дней и недель, когда приходиться просыпаться по нескольку раз за ночь. Это когда корова стельная или свинья готовится опоросится. Вскакивают по очереди, зажигают лампу, накидывают фуфайку и бегут смотреть кормилицу. Проморгать время отела - смерти подобно. Корова может не растелится, ей надо помочь, а если сама растелится теленочек может замерзнуть. И в том, и другом случае, урон ощутимый. Так с меняя друг друга, словно солдаты в карауле, всю ночь и бегают, проверяют. Скотина начала телиться, отел тяжелый, помогай. Не хватает сил, торопись, к соседям, стучи в окошко:

- Зорька телится, помогите!

Отказывать не принято. Тебе сегодня помогли, завтра ты поможешь. Да и представить о том, что рядом мучается животное и не помочь, против крестьянского нутра. Соседи, без слов, накидывают одежонку и, проклиная свою долю, спешат на помощь. У теленочка уже показались ноги и хозяйн успел привязать к одной из них веревку. Мужики и бабы тянут за веревку, помогают страдающему животному. Время от времени приостанавливаются, дают время роженице (если так можно выразится) отдохнуть и сами переводят дух. теленочка выручили, корове помогли и пока они языком слизывает послед, люди присматриваются, стараясь определить- бычок или телочка. И то, и другое радость. Если бычок, за лето нагуляет вес и в доме прибыль, если телочка- будущая кормилица. Новорожденного бережно несут в избу. Новая забота. Несколько недель его требуется держать в тепле, ухаживать, выпаивать и прибирать за ним. От теленка вонь, конечно, но куда денешься, для взрослых привычно, а дети уже затыкают носы. Со свиней полегче, но то же надо вскакивать, проверять. Проморгаешь, свинья задавит несколько поросят. Опять убыток и люди засмеют. А бывало улыбалась удача. Она всем должна предоставлять шанс. И крестьянам то же. Зайдет утром хозяйка в сарай, смотрит, а корова ласково облизывает теленочка, кобыла- жеребеночка. Вот удача! Вот радость! Отелилась сама, родненькая. Такого сорта крестьянская удача! Есть песня и там слова «…и не до сна». Там людям не спится по причине весны! Крестьянину никогда не понять. Как может человеку не спаться? Упал и забылся. Не спаться может в одном случае, если ожидаешь приплода!

Вечером, те же заботы, почистить стайки, подоить коров, накормить скот, переработать молоко в сливки, сметану, творог, масло, умудриться приготовить ужин. Не полениться, выглянуть на улицу, если возле колодца народ не толпиться, принести пару ведер, на утро. И самое главное, поговорить с детьми:

- Ты в школу не опоздал?

Леня отвечает:

-Не ма, не опоздал. Первым пришел.

- А уроки выучил?

-Да, выучили.

-А почему не позавтракали?

-Мама не успели.

Ну ладно. С учительницей встречусь, расспрошу. Дети учитесь не ленитесь. Видите, как мы с отцом крутимся с утра до вечера, словно проклятые. А ученым че не жить. Старший сын ждет, когда она освободит стол, что бы заняться уроками, а младшие дремлют на печке. Наконец, все дела переделаны. Время заняться сепарированием молока, для чего собрать сепаратор (появися в доме воздно) и начать неспешно крутить за ручку. Сепаратор словно спросонья гудит, медленно набирает обороты. По одному желобку побежал обильно обрат, по другому – тоненькая струя сливок. Сливки- в кастрюлю, пусть густеют, обрат – телятам. Пропустила одним махом оба ведра молока, заодно перевела дыхание. Осталось неспешно разбирать сепаратор, горячей водой вымыть разные его чашечки, желобки, емкости. Последним усилием части сепаратора раскладываются на чистый рушник, на скамейку. Стол занимает Леня. Усталость наваливается моментально. Добраться бы до постели. И так каждое утро, без выходных и праздников, без отпусков и болезней. Каждое утро! Летом по- легче. Утром светлее, уже приятнее. Растапливать печь и варить не требуется. Но кормить, поить, доить отгонять коров в стадо надо. И главная забота носить вечером на молоканку молоко. Государство обложило налогами каждую голову скота и птицы. Триста литров от каждой коровы, а у нее три коровы. Почти тонна. Мотя тащит по два ведра за раз, что бы быстрее выполнить норму. Подоила, перевязала верх ведра чистой тряпочкой, что бы по дороге не попал мусор и вперед на молоканку. А она на другом конце деревни. Шагать почти километр. Скорей бы дети подросли – все помощь. А самое трудное впереди. Осенью, придется отпрашиваться у председателя на сутки, уговаривать соседок подоить коров, присмотреть за хозяйством и увозить тушу свиньй в город, на базар. В городе ждут унижение, полнейшее издевательство. Вначале легкие ополовинит ветврач, затем мясник отрубит себе лытку, потом придется стоять целый день за прилавком и выслушивать от горожан: «мне хозяюшка мякоть», «чего дорого продаете», «совсем обнаглели колхозники, за сало дерут три шкуры!». К вечеру, что не распродал, себе. И всю ночь добираться домой с мыслями «ругают, укоряют, совестят за что? За свой труд! А они, пробовали вырастить хотя бы одного поросеночка! Добывать корм, вставать ни свет ни заря. Дорого! За всю свинью выручила сто пятьдесят рублей! А как на такие деньги одеть детей, купить учебники, прикупить саржи, сахарку, спичек, керосина!». Базар, самое тяжелое непривычное дело, которое не на видит крестьянин всеми фибрами своей широкой души. При слове базар у него падает настроение. Дома трудно, но привычно, а базар чужое, даже вражеское поле, где каждый им помыкает, тыкает в глаза, обзывает, унижает, обирает. Нет, ребята, советский крестьянин люто ненавидел реализовывать результаты труда.

Однако выдерживали. Конечно, если бы не мечта о доме, можно было бы держать меньше живости, появилось бы время поболтать с соседями у колодца, узнать новости, посидеть вечерком на лавочке. Но кого винить. Сами так решили, никто не заставлял. А работа тяжелая, так не привыкать. Вся крестьянская работа такая рутинная, утомительная, ломовая.

Болезнь и смерть дочери

За время накопительства, много воды утекло и много событий произошло. Конечно, не радостные. Ничего нет тяжелее на свете, чем родителям хоронить своих детей. Степа и Мотя похоронили младшую дочь. Появилась на свет она в 1941 году. И всю войну и послевоенной время Моти пришлось с двумя малолетними дочерями бороться за выживание. Все трое натерпелись, и холода, и голода, и непосильной работы. Слава Богу, пережили, и войну, и послевоенный голод. Нина пошла в школу, учителя хвалили ее за память, прилежность. Но видно голод и холод не прошли даром Нина вдруг стала худеть, жаловаться на боль в груди. Никакие домашние средства не помогали. Дочь таяла как свечка. Лекарств у фельдшера, кроме карболки и йода отродясь не было. Мотя решилось на отчаянный шаг, на который мало кто в деревне решался. Как-то вечером, она достала из сундука тугой платочек с накопленными деньгами, сняла кофту, положила платочек на пояс, перевязала вокруг талии другим платком, так что бы деньги не выпали, надела единственное ситцевое платье. Затем подняла на руки Ниночку, та привычно охватила ее шею и отправилась в ночь в Абакан, в областную больницу. Подобрала время так, что бы к утру прибыть на место. Нина тихим голосом спросила:

-мама, куда ты меня несешь?

- в больницу, где тебя посмотрят, выпишут лекарства и вылечат.

Успокоенная скоро Нина заснула, только иногда просыпаясь спрашивала:

- уже больница?

- уже недалеко, спи, доченька Скоро придем.

Как руки выдержали. Ведь сорок с лишним километров. Шла, боялась разбойников и волков. На всю жизнь Мотя запомнились темная ночь и тепленькие ручонки. Утором добралась до областной больницы. А там народ со всего юга Сибири. Кони, телеги, арбы. Всем тяжело, все больные. Бесконечная очередь. Мотя сумела пробиться на прием к врачу. Женщина в белом халате осмотрел худенькую Ниночку и покачал головой:

-медицина бессильна. Нет у нас лекарств. Больница переполнена… - ее голос звучал участливо, доброжелательно. Как ему возразишь, что спросишь? …вы, отправляйтесь домой, поите теплым молоком, барсучьим жиром, всеми доступными средствами. Может поможет.

Мотя достала, заранее приготовленный платочек, развязала:

-вот, доктор, только вылечите…., - ее голос вдруг осекся, и слезы потекли из глаз.

Докторша, недоуменно посмотрела на измученную мать и вдруг то же заплакала. Она собрала деньги и снова завязала платок:

- если бы были лекарства! Нету! Может там есть, - она показала пальцем вверх, - а у нас нет, истинно вам говорю. И больше так не делайте.

Моте было стыдно, за неумелую взятку, за слезы, и больше всего за бессилие.

Ниночка поинтересовалась:

-дал доктор лекарства, которые меня вылечат?

Что ответить? Она успокаивала:

-дал, конечно, дал.

На обратном пути догнала подвода, люди оказались хорошими, подвезли. Дома доченька продолжала худеть и угасать. Не помогало ни теплое молоко, ни мед, ни травы. Много детей похоронили в деревне в войну и после. Нина умерла в 1949 году. Последние слова запомнились на всю жизнь «мама, я не умру? Я жить хочу». Мотя познала, как тяжело родителям хоронить своих детей. Не дай Бог. И вроде бы сделала все что могла, а чувство вины, что не уберегла, не сумела вылечить оставалось на всю жизнью. Винила только себя. А винить надо людоедный режим. Не она о том, что И. Сталин отказался от помощи Запада под названием «план Маршалла». Иосиф Виссарионович, в своем Кремле, решил за людей. Он же не испытывал ни в чем недостатка. А приняв помощь, сколько бы людей спасли от смерти, болезней и бедности! И Нину, возможно, вылечили бы. Лекарства бы нашлись. Присылали же их американцы в войну по программе «ленд-лиза» и готовы были продолжать отправлять и после войны. И не только лекарства, но и медицинские инструменты, высокотехнологической оборудование. Но ведь простой народ об отказе И. Сталина не знал и не знает даже в 21 веке. После похорон, как –то надежды на хорошую жизнь, на дом затуманились. Каждая нормальная мать помнит свое дитя до последних дней жизни. Мотя, так же ощущала ручонки Нины до конца своего не короткого существования. Никакие события не могли вымыть из памяти дочернюю внешность и всегдашнюю готовность оказать помочь матери. Помогли ей легче пережить трагедию хлопоты по строительству дома и рождение еще троих мальчиков. В 1950 году родился мальчик, назвали Колей, в 1952 году появился на свет следующий мальчик, имя дали Ваня. Приходили сами собой мысли: «одна дочь и трое ребят. Рано или поздно ребята подрастут. И на чем им спать? где готовить уроки? Хочешь не хочешь, а строить надо». И они продолжили увеличивать большое хозяйство, возить на продажу скот, собирать средства. Долго, несколько лет, пришлось жене и мужу, во многом себе отказывать (но только не детям) трудиться от рассвета до зари и испытывать унижение рынком прежде, чем собрать требуемое на первое время и денег и алкоголя. Надо было бы еще подкопить, да уж слишком сильно чесались руки – не терпелось начать строительство. Поторапливал и старый домишко, рассыпающийся на глазах.

У обоих была цель жизни. Она и помогала превозмогать невзгоды и препятствия, трудиться не покладая рук. Но прежде чем продолжить повествование, немного отвлечемся. Читатель вправе спросить: если в деревне трудились не покладая рук, а в городе в магазинах шаром покати, по куда же девались продукты питания.

Куда девались продукты питания в СССР ?

Лучше всего на мой взгляд отвечают на этот вопрос воспоминания знаменитой оперной певицы Галины Вишневской: «… до поступления в Большой театр я и вообразить себе не могла численность господствующего класса в Советском Союзе. Часто, стоя в Георгиевском зале у банкетного стола, заваленного метровыми осетрами, лоснящимися окороками, зернистой икрой, и, поднимая со всеми хрустальный бокал за счастливую жизнь советского народа, я с любопытством рассматривала обрюзгшие физиономии самоизбранных руководителей государства, усердно жующих, истово уничтожающих все эти натюрморты. Я вспоминаю свои недавние скитания по огромной стране, с ее чудовищным бытом, непролазной грязью и невообразимо низким, буквально нищенским уровнем жизни народа, и невольно думала, что эти опьянённые властью, самодовольные, отупевшие от еды и питья люди, в сущности живут в другом государстве, построенном ими для себя, для многотысячной орды, внутри завоеванной России, эксплуатируя на свою потребу ее нищий обездоленный народ. У них свои закрытые продовольственные и промтоварные магазины, портняжные и сапожные мастерские, со здоровенными вышибалами-охранниками в дверях, где все самого высокого качества и по ценам немного ниже официальных цен для народа. Они живут в великолепных бесплатных квартирах и дачах с целым штатом прислуги, у всех машины с шофером, и не только для них самих, но и для всех членов семей. К их услугам бывшие царские дворцы в Крыму и на Кавказе, превращённые специально для них в санатории, свои больницы, дома отдыха… В собственном «внутреннем государстве» есть все. Искренне уверовав в свою божественную исключительность, они надменно, брезгливо не смешиваются с жизнью советских смердов, надежно отгородившись от них высокими непроницаемыми заборами государственных дач. В театрах для них отдельные ложи со специальным выходом на улицу, и даже в антрактах они не выходят в фойе, что бы не унизиться общением с рабами»…

Туда и шло – многочисленному господствующему классу. На прихоти «хозяев земли русской», на обжорство, на снабжение «закрытых городов», на поддержку «дружественных режимов» и так называемых, союзников, людоедных диктаторов в Африке.

Деревня и смерть И. Сталина

Прежде чем продолжить «сагу» о строительстве деревянного дома, вспомним, чем жила страна в 1955 году. За два года до него «перестало биться сердце великого вождя». Всем казалось, что И. Сталин вечен и вдруг Левитановский трагический голос по радио! Неожиданно! Вождю то же, казалось, что он вечен (словно жид) и преемника не назначил. Это в Москве в центре города некоторые люди роняли слезы. В Лукьяновке никто не рыдал, не рвал на себе волосы от отчаяния и не думал даже каплю слезы выронить. Миф о Сталине, как творце Великой Победы, уже внедрялся в умы, но в деревне еще не укоренился. И укоренится не мог пока жили и здравствовали фронтовики. В их речах, не скрывалось:

- немцы воевать умели. А наши командиры дураки, ох и дураки!...». Косвенно, указывая на Главнокомандующего.

Другой миф о том, что со смертью вождя на нас нападут, что бы завладеть природными ресурсами, пропагандировался, но еще не проник во все «медвежьи углы» страны и в доверчивые души, каждого жителя. Ресурсы, сырье, только входили в ранг стратегических товаров, а когда вошли, то скоренько и вышли. Потому что заработали товарно- сырьевые биржи и любой товар, любое сырье можно было приобрести на бирже, что, согласитесь, дешевле, чем война, агрессия. О недавнем разорении села вождем ( мы уже говорили) люди помнили. И. Сталина деревня жалела, но как покойника. И не о преждевременной смерти «вечного» толковали мужики, их заботили житейские вопросы. Отменят ли «палочки»? Поясняю, «палочку» (единицу) работнику ставили за выход на работу (от 0.5 до 1.5 единичек за сутки). А в конце года, согласно, набранных единичек выдавали оплату продуктами. На одной телеге, запросто, умещалась все заработанное за год. На такую заработную плату никак не проживешь, даже по нормам блокадного Ленинграда (125гр. хлеба в сутки). Уменьшат ли, наконец, налоги с личного подсобного хозяйства? Ведь облагалась налогами каждая голова скота. Крестьянину не вздохнуть, ни продохнуть. Дадут ли председателю право отпускать работников в город, на рынок? Разрешать ли самому колхозу торговать своей продукцией? Снизят ли колхозам государственное задание ? Большинство мужчин опускали глаза к полу, что бы скрыть за теплевшую надежду на долгожданные перемены, на лучшую жизнь. Людей скорее заботил другой вопрос – кто в замен. Шли слухи о Булганине, Кагановиче, Маленкове, Берии. Фамилии знакомы, но ни о чем не говорили. Кто из них лучше, кто хуже. Какую политику собираются проводить тот или иной деятель? Кто «друг» крестьянина? Авторитетно и доходчиво ни один деревенский грамотей не мог растолковать. Но новые фамилии, уже изменения, уже новости. Это еще не заря хорошей жизни, а ее смутное предчувствие. Как ранней весной, еще холодно, еще не сошел снег, а под его покровом, уже пробуждается природа, уже активизируется жизнь жучков, корешков. Так и у труженика крестьянина росло и укреплялось предчувствие на улучшение. Откуда оно? То ли голоса детей на улице стали звучать звонче, то ли возможность раньше уйти с работы и побольше потрудится у себя на огороде, в хозяйстве, то ли железо в голосе начальника уменьшилось. Бесспорно, смерть вождя поразила, удручила, но и зародила надежды на перемены. 4 ноября 1955 года вышло историческое Постановление № 1871 ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Эпоха советского монументального классицизма закончилась, ей на смену пришла функциональная типовая архитектура. «Внешне показная сторона архитектуры, изобилующая большими излишествами», характерная для сталинской эпохи, теперь «не соответствует линии Партии и Правительства в архитектурно-строительном деле. ... Советской архитектуре должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений».Здания потеряли свою эстетичность и индивидуальность. Взамен резко увеличилась экономичность и строгая функциональность, что позволило обеспечить многих жильём.

Было объявлено, что коммуналки были не проектом советской власти, а вынужденной мерой в период индустриализации. Что проживание нескольких семей в одной квартире не нормально и является социальной проблемой. Что необходимо массовое строительство с использованием новых технологий. Так родилась знаменитая советская хрущёвка, ставшая символом плохого, неудобного, низкокачественного жилья. Но надо понимать, что хрущёвки стали огромным шагом вперёд по сравнению с тем, что творилось при Сталине. Главной целью стало обеспечение каждой советской семьи отдельной квартирой. Но это касается горожан, о жилье в деревне, о повсеместных халупах- развалюхах ни слова. Данный вопрос как бы не существовал. И его никто не будировал. Тем не менее деревня жила надеждой. И не зря. Среди многих имен громче других зазвучала фамилия Маленкова. Последний, действительно, обратил внимание на бедственное положение миллионов жителей села. Он выступил с предложением в два раза снизить сельхозналог, списать недоимки прошлых лет. Крестьяне отреагировали мгновенно, родилась популярная поговорка: «Нам товарищ Маленков дал и хлеба, и блинков». И как то само собой получилось, что однажды ранней весной, Степа взял в руки лопату и принялся расчищать перед хибарой землю от бугров, мусора, других неровностей.

Преодоление страхов

Он вначале сбил кочки и разравнял бугры земли на небольшой территории. Смерил ее шагами, получилось пять шагов на пять. Постоял, покурил, размеры показалиь маловатыми. Принялся расширять площадь. Работалось легко. Промерил шагами во второй раз– получилось пять на шесть шагов. Покурил, прикинул – опять маловато. На необычное действие обратил сосед напротив, подручный кузнеца Костя Земцов. Ради любопытства Костя подошел и то же закурил:

-ты сосед, чего задумал?

Этого вопроса он ждал и боялся больше всего. Вернее не вопроса, а реакции на ответ. Начнутся пересуды, сплетни, появятся выдумки, вранье. Еще он не желал расспросов, даже не желал, а не хотел тратить на них драгоценное время.

И он ответил:

- надумал строить дом, - стараясь придать голосу равнодушие.

-правильно. Молодец! -отозвался Костя, - твоя саманушка в войну совсем прохудилась. Срок ей. Подкупишь самана, кликнешь «помочь»…

Пришлось его перебить:

- буду строить из дерева.

Земец, хотел было продолжить, беседу, да осекся, он как бы напоролся на невидимую преграду. По его растерянным глазам, повисшей на губе самокрутке было видно, что бывалый сосед в замешательстве. Это Земец, который изловчился в начале войны, вывезти жену с тремя малолетними ребятишками из оккупационной зоны! А как воспримут остальные!? Шума, смятения, расспросов, как мы уже отмечали, Степа очень не желал. Ничего в них преступного не было. И все же не хотелось быть в глазах односельчан … предметом ежедневного пристального внимания и постоянных пересуд. По своей сути он не был героем и стеснялся …

-как деревянный! Ты шутишь! С ума сошел! У тебя ж даже дощечек на саманушку-то нет?

Стараясь прятать глаза от неплохого соседа Степа тихо произнес:

-так я же не сразу. Вот фундамент поставлю, займусь пиломатериалом.

Подручный кузнеца сдвинул на лоб фуражку, принялся чесать затылок. Он много что должен был расспросить, задать вопросы, подсказать, но так сильно растерялся, что молчком повернулся и пошел на работу. Степе того и надо было: «через кузницу проходит много народа за день, кузнец обязательно всем расскажет, люди поговорят и успокоятся». Земца заменил, проходящий мимо Бушуев Колька и которого так же привлекло необычное зрелище:

- чего ковыряешь? что собираешься делать?

Услышав ответ, не растерялся:

- не построишь! Да же и не мечтай. Используй лучше камень. Я вон стайки из плитняка сложил, скотина зимует не мерзнет.

-Да я бы не против, только Мотя заладила – «дерево», «дерево».

Поговорив еще для порядка, сосед поторопился к себе, сообщить жене Таньке поразительную новость. Теперь Бушуевы раструбят по деревне. И хорошо! Страшное случилось и ему стало легче. Он еще больше и уже смелее расчистил площадку, промерил шагами, вбил по периметру колья, между ними протянул бечевку. На всякий случай еще раз перемерил длину и ширину будущего дома, в края вбил колышки, по периметру протянул бечевку и принялся копать ров под фундамент. «Ну, вот началось!, - радовался в душе Степа, - тянучка закончилась, дальше станет полегче». Так он надеялся.

Новости разносятся по разному. В Нью-Йорке мальчишки, продавцы газет криками: «Экстренное сообщение! Экстренное сообщение!» возбуждали граждан. В деревне таких мальчишек не было, а газеты приходили с недельным опозданием. Да и их никто не читал. Но были свои любители, разносчики новостей. Одна из них, бойкая и хорошенькая Дуська-мордовка (она из соседней деревне, населенной мордвой). Дом ее находился на другом конце деревни. В войну она не уберегла и похоронила двух малолеток, муж с войны пришел, узнал, не простил. Стал жить с другой женщиной. На глазах у Дуськи. Это ж настоящая пытка. И Дуська, искала любой повод, что бы поговорить, не остаться наедине с грустными мыслями, отвлечься. Она и превратилась в главного разносчика местных новостей. Каждое происшествие для Дуськи словно, глоток свежего воздуха для подводника, особенно если у кого-то случалась беда. Откуда она узнавала? Весенними бурными ручьями или степными ветрами, притекали к ней первой события, могущие претендовать на новость. А задумка возводить новый дом- даже не новость, а бомба. Ноги сами собой направляются к колодцу, пронзительный голос разносится по околотку:

-умрете! Умрете! Что я вам скажу!

По исступлённости, надрывности звука голоса чувствуется, что событие действительно важнейшее и что Дуська не шутит. Соседки метались по хозяйству, торопились, время отправится по рабочим местам, дорожили каждой минутой. В то же время звонкий голос, словно набат, призывал спешить к колодцу. Первой бежит Нина Ковалева, за ней поторапливаются Дуся Щеглова и Таисия Терехова, бросают дела и направляются спешно на крик остальные соседки: Морька Рыбакова, Надя Румянцева и даже Настя Бродюкова.

А Дуська подбрасывает дровишки в огонь:

- че ты плетешься, как муха сонная, - накидывается на шуструю Ковалеву Нину. Та, обороняется:

- а ты че от дела отрываешь, че с толку сбиваешь.

-я от дела отрываю! Это я то! - Дуська аж задыхается от возмущения, - когда я от дела отрывала, да если бы не я, так бы и копалась у себя в огородах и стайках. А тут такое? Ну, прям ложись и помирай.

- Так говори, рожа твоя мордовская, уж, не томи душу.

А Дуська не торопится, она ждет пока все женщины околотка не подойдут. Задерживающихся же костерит не стесняясь в выражениях:

-плететесь как жирные утки, с боку на бок! Бессовестные. Люди вас дожидаются.

Дуська уже опытный разносчик новостей и прекрасно представляет о том, что эффективнее удивить толпу, чем оглашать новость по одиночке. Не торопится начинать, тянет время, ждет отстающих. И вот уже толпа принимается волноваться:

-так говори уже, раз собрала народ, время отнимаешь.

Да ей и самой не терпится, и как из огнемета, выпаливает горячую новость:

- Степа! Степа! Что отчебучил! Собрался строить дом, как у единоличников. Не саманный, а деревянный!

Ее сообщение не сразу доходит до сознания женщин. Они помалкивают, поглядывая друг на друга и все вместе на Дуську. Может она, что добавит. Наконец молчание прерывает чей-то недоуменный голос:

-ну собрался, ну и что? Домишко то у них давнишний, валится. Пора расширятся.

Тут уж Дуська, как ждала, дала волю:

-ты соображаешь че говоришь! Тетеря сонная, корова ленивая! Я же русским языком сказала. Деревянный! Как у кулаков! Соображай, а где он дерево возьмет? А кто ему будет строить? А откуда деньги? Тысячу лет никто возводил настоящие дома, все саманушки, саманушки. Надо в голове не куриные мозги иметь. Соображайте!

Странно, событие, действительно, сногсшибательное, а женщин не особенно взволновала. То ли еще полностью не проснулись, то ли не осознали его революционность, то ли решили дождаться его подтверждения, а может понадеялись на своих мужей: придут растолкуют. Они как-то вяло принялись перебрасываться фразами типа: «решил и решил, чего орать-то», «оглашённая, ни себе, ни людям покоя», «вечером обсудим».

Дуську аж затрясло от негодования:

-меня же и обвинили! Ну и наградил Бог соседками. Мать вашу так. Что бы вы без меня делали.

Женщины, переглядывались, послышались голоса:

-«не может быть!...», «Мотю угробит…», « жил бы как все…», « врешь Дуська…».

Эта реакция еще больше взбесила главную разносчицу новостей, ее, как говорится понесло:

- да, да, дом двухэтажный, под железной крышей, с колодцем во дворе, кладовой, скотиной на заднем дворе…

Стало ясно Дуська привирает, как всегда и народ принялся расходится.

Однако, неукротимая энергия колотила ладное тело Дуськи и, она выпросив велосипед у пацаненка Шурки Хисматуллина, покатила на Курятник. И очень разочаровалась, опоздав с новостью. Возвращалась, пешком, ведя велосипед руками и бормоча:

-что за народ! Поубивала бы. Откуда узнают? Раньше меня, надо же. Не деревня, а беспроводное радио.

В то время, все или почти все держали скот, скот надо было поить и потому основным местом распространения информации были колодцы.

- Соседка! Слышала! Степа решил строить дом. Да не простой, не саманный, а настоящий, из дерева! - распространяла новость у колодца шустрая и говорливая соседка Таня Качур. Качуровы жили по соседству со Степой с Мотей, то же в саманушке, хотя более просторной из двух комнат, у них родилось трое ребят, ожидался четвертый и жилищный вопрос у них стоял остро.

Весь день, взбудораженные новостью люди только и обменивались сногсшибательной новостью. Степа решив о том, что поговорят и забудут, ошибался. Даже ребятишки бегали по улицам и, не хуже Нью-Йорских продавцов газет, торжественно передавали новость:

-слыхали! Дядя Степа будет строить дом, как у немцев.

С этого дня, со дня расчистки территории под будущее строительство, за ним принялись не ослабленно наблюдать десятки любопытных глаз. Потому что аналогичная проблема возникала перед всеми многодетными семьями: Качур, Швецовых, Ковалевых, Щегловых, Синякиных, Купченковых… да разве всех перечислишь. Их так же заботило будущее своих детей. И произошло это потому, что он не знал глубоко забот и тревог своих односельчан. Масса хозяев, трудовых крестьян, задумывалось об улучшении жилищных условий и так же невыносимо тесно жилось в убогих, тесных, вонючих, хотя и привычных домишках. Они ни как не могли поговорить и забыть. Они следили за каждым шагом, переживали, желали успеха. Каждый надеялся «если Степа смог, я то же смогу».

Потому Степа с Мотей, сами не желая того, стали главными героями деревни на долгие месяцы и даже годы. Другая проблема не менее серьезная – как отнесется начальство. И если председателю не понравится, то помощи не жди и дело безнадежно. Была мысль пойти к председателю, обговорить. Но председатель не заинтересован в том, что бы работник отвлекался и он, конечно, запретит. Степа решил поставить председателя перед фактом: «что бы не отвертелся».

Разделение деревенских жителей на консерваторов и новаторов

Утром, как обычно в конторе, председатель, выслушивает информацию от бригадиров и учетчика, решает какие работы первоочередные, дает задание бригадирам, бригадиры озабоченны, кого на какие работы посылать, проверяют наличие вышедших. Рядовые колхозники живо вникают в общественные дела, делятся новостями, крутят самокрутки, покорно ждут задания. Получив, отправляются на конюшню, зерноток, курятник, коровник, свинарник, сад. На это утро народу больше, дым от цигарок гуще. Сидят, дымят, тихо и коротко переговариваются. Нервное напряжение, словно тяжелое тело, как бы висит в воздухе. Есть желание высказаться и более того выслушать мнение других. Как в каждом обществе, так и в деревне, люди разделяются на новаторов, пессимистов и консерваторов. Между ними завязывается вялая дискуссия.

- Построит. Он на сенокосе, за троих волохает. Мужик хваткий, - толкует дед Дараган.

- Легко сказать построит. За войну все пожгли: заборы, калитки, коновязи, даже фронтоны. Коня привязать не за что. Где лес? Где плахи? Горбыль? Обвязка? А окна? Двери? Стекло! Кирпич! Толь! Это языком легко ворочать, - торопливо тараторит другой старо житель деревни казак Шпартун.

Он был прав, ни одной дощечки в деревне не валялось. Пиломатериал взять неоткуда? Это не тайга. На сто километров вокруг степь.

-Те мужики, которые здесь жили раньше, которых раскулачили, те бы построили, слов нет, а мы нет, ныне народец пожиже, - доносится сквозь дыма осторожный голос.

-Насмотрелся на неметчину. Вот и дуркует. Там ведь как? Стройся, не хочешь-заставим. Так было до Гитлера и при Гитлере. А у нас, наоборот, колхозы, партейные начальники, установки. У нас жить человеку не дадут. Сталинщина! Мантуль и не рыпайся, - рассуждал буд-то сам побывал в далекой и неведомой Германии, рассудительный Точилкин Илья.

-А куды деваться? В саманушке жить же невозможно. Пока топишь –тепло, печь потухла – колотун. Отсюда простуды, болезни…нет, братцы и нам всем предстоит…. На начальство надеется не чего.

Сруб бы я поставил, - основательно и неспешно высказался Грушевой, - да, и где материала брать? Где лес?

Глаза невольно остановились на его необычайно мощных руках, на крупной фигуре. Сомнений нет, Грушевой построил бы. Впоследствии Грушевой поступил неординарно. Он понял, что в колхозе жизни нет и умотал в соседний угольный разрез. Заделался шахтером. Слава о его трудовых подвигах, выработках, о выполнении и перевыполнении норм, дошла даже до деревни. На это горазды были средства массовой информации советской власти. В деревне были в курсе о том, что его именем назвали улицу в шахтерском поселке. Но ведь сельское хозяйство лишилась работящего крестьянина.

-Да ты бы построил, у тебя бревно в руках, словно у меня спичка. А откуда кругляк, обвязка, доски?

- Да ты, что! Белены объелся? Силы и хватки мало. Требуются кроме леса еше и сноровка. Лет тридцать не строили, забыли уже науку. Где те люди? Где знания? Где инструменты? – разумно рассуждал народ, - без них никакая сила не поможет.

-Это только в газетах трубят «плавки», «перевыполнен план по выплавки чугуна», «новая домна», а ржавого гвоздя не купишь. Брешут, как собаки, - раздался голос из табачного дыма, - надорвется, погубит себя и Мотю.

-Вот что я скажу, не жили богато, нечего и начинать.

-Вечером сидим отдыхаем, о делах калякаем. А обратили внимание, сидим то на завалинках – лавочек, скамеечек нет. Пожгли. Табуретка - богатство! Какой такой сруб! Боже мой! Фантазер, наш вояка. германия ему башку снесла. И молодежь развращает. Хорошо если не построит. Ну, не получилось! Бывает, посмеются люди и забудут. А если повяжут? На Ордена не посмотрят! Ему же вредительство приписать, как два пальца…. , - монотонно пробубнил Якушкин Иван, и никто и даже сам он, не думал, как недалеко его рассуждения от истины.

- Глаза бояться, а руки делают, - высказал свою любимую поговорку Костя Ковалев.

- Забубенная головушка! Материалов -то нет и купить, стибрить негде, ничего у него не выйдет,- качали головами о пессимисты. У пессимистов все проблемы сводились к отсутствию пиломатериалов.

Новаторы, по сути, оптимисты, гнули другую линию:

- Курочка по зернышку клюет. Главное захотеть, Степа войну прошел, орденов заработал, на грудь не вмещаются, силища – девать некуда. Потихоньку, полегоньку… У единоличников то же ничего не было, а вон он какие домища грохали!

Консерваторы выступают позднее и не в конторе, а вечером на лавочках, попыхивая самокрутками, из самопального табака:

-Какой смысл пластаться, надрываться. На фиг надо! Жили бы как все.

Консерваторов большая часть деревни. По сути, консерваторы, прикрытые словесами, лодыри (в интересах потомков фамилии не называю). Они всегда противились новшествам, изменениям. Из-за них покинули страну много светлых и энергичных голов (Сикорский), и покидают до сих пор (Сергей Брин). Из-за них в стране не появился ни автомобиль, ни паровоз, ни самолет, ни азбука, ни вера, ни электричество, ни логистика и ни многое другое. Послушать бы консерваторов и в деревне ничего и никогда нового не появилось бы. Как жили в землянках, так и продолжали бы жить.

В это время в дверь открылась и вошел «виновник торжества». На него устремились десятки любопытных, насмешливых и глаз. Степа не относился к общественным людям, стеснялся быть в центре общественного внимания. Он со смущением уселся на край скамьи. Нарушил молчание Кравченко Миша:

-загробишь, ты Степа и себя и жену. Непосильное дело! Не та у нас власть! Не те порядки! Им там, - и показал пальцем вверх, - на уме ракеты, бомбы, НАТО. На крестьян им наплевать. У них один интерес – содрать с нас – семь шкур на свои забавы. Это тебе не Германия…

В этот момент, приоткрылась дверь конторки, в которой заседала верхушка колхоза: учетчик, бригадиры, счетовод заместитель председателя и сам председатель. И где дым пожиже, стулья со спинками и телефон. Учетчик Миша Катков произнес стараясь, придать голосу командирские нотки:

-Степа зайди. А вы мужики марш по рабочим местам.

Те к кому он обращался заулыбались от души. Катков! Приказывает! Это же анекдот! Он же в обычной жизни тихий, малозаметный человек. Он когда даже просто говорит, краснеет. И вдруг такое. Никто и с места не пошевелился. Степе не до веселья. В конторку зазывали по особым случаям: дать нагоняя, наказать, прочесть мораль, пристыдить, указать на плохую работу. Никаких провинностей он не совершил и даже обрадовался, хотя с еще большим волнением переступил порог. Сейчас решится самое главное. На него уставились те же любопытные взгляды, словно его видели впервые. Мелькнула мысль «сейчас начнут отговаривать».

-Мы тут с активом покалякали, насчет твоей затеи, - голос председателя звучал довольно доброжелательно, - и решили: пусть строится. Надо же когда- то и кому-то начинать. Прошло с войны десять лет. Затеял ты дело самостоятельно, у нас разрешения не спрашивал. Запомни, «уши выше бровей не растут». Отвечать перед властью тебе. На нас не ссылайся. Поможем чем сможем…

Его слова, после холодного приема в общей комнате, подействовали – теплота заполнила всю грудь и он не растерялся, удобный же момент:

-А чем можете помочь?

Председатель задумался:

-конем, лишний раз отпущу в город, - и голос его вдруг изменился, - от работы не освобожу, норму выработки не уменьшу, спрашивать буду, как надо…

Степа довольный вышел из конторки и опять попал под многочисленные любопытные, напряженные взгляды.

-Ну и как? – пробился сквозь дым, чей-то голос. Он неопределенно махнул рукой и заторопился к выходу. Домой не шел, а летел, словно на крыльях. Ведь лучшего не ожидал. Начальство не препятствует и даже поможет. А нормы мы с Мотей вытянем не две, а три. Но что он вкладывал в эти уши, которые выше бровей не растут? Вот незадача. Надо посоветоваться с Мотей, у нее голова светлая – растолкует. Жены уже дома не было, она угнала телят на пастбище. И что бы как-то изолироваться, не быть в центре внимания додумался запряч коня, загрузить на телегу плуг, налить в лагушенок свежей водички, отрезать шмат сала, пару луковиц, завернуть в тряпочку краюху хлеба и отправится на самое удаленное поле. Там в работе, в далеке от людей, надеялся пережить самое неудобное время. За детей не беспокоился - старшая Валя накормит и проследит.

Мужики с разнарядки так же расходились встревоженные. Внутри каждый понимал, что жизнь в саманушках не сахар, хотя и привыкли. Но рано или поздно вопрос жилья возьмет за живое. На поле " возмутителю спокойствия" в одиночестве долго находится не удалось. Первым его посетил водовоз Шура Кирилл, который, как полагается, никогда не приезжал на удаленные поля. Он молча и упорно разглядывал пахаря буд-то больного. На лице его читалась жалость и сочувствие. Степа попил с удовольствием холодную воду, сменил в лагушенке, на свежую и резко промолвил:

-посмотрел на диво дивное. Ну давай отчаливай. Не мешайся.

Шура Кирилл послушно развернул пару своих лошадей, везущих огромную бочку и отправился на другие поля. Следом наведывался учетчик Миша Катков. Миша слыл деликатным и даже стеснительным человеком. Он измерил сажнем, вспаханную черную, землю, сделал отметину у себя в блокноте. Закурили, как полагается, самокрутки. Миша все вздыхал, посматривал на пахаря и задавал обычные вопросы: «какое ожидается лето?», «не тяжелая ли земля?», «как тянет конь?», «есть ли в запасе лемех?». На все его вопросы Степа отвечал немногословно и утвердительно. «Лето, мол, ожидается засушливым, лошадь тащит плуг хорошо и острый лемех имеется в запасе». Разговор не клеился. Так и не задав мучающих его вопросов тихий Миша уехал. Больше никто не мешал и пахарь с удовольствием занимался важным делом. Возвратился он в деревню, уже на закате солнца. Хозяйки уже подоили коров, старики расходились с облюбованных завалинок, кое –где раздавались пиликание гармошек. Молодежь настраивалась на развлечения – водить хороводы, петь песни и частушки. И только неутомимые ребятишки носились по пустеющим улицам, на хворостинках с криками: «дядя Степа поставит дом как у немца!». Скоро и их позовут в дом родители и, прежде чем отправить спать, заставят отмывать на ногах цыпки. Неумолимо наступал час умиротворения. Деревня погрузится в дрему и только молодежь далеко за полночь будет водить хороводы, разгуливать и исполнять народные песни. С первого выхода с лопатой и официального представление общественности своих амбиций, отступать уже было никак нельзя. «Великая заматня» заканчивалась. Самое тяжелое, ненужное произошло. И слава Богу. Теперь руки развязаны.

Фундамент

Степа поставил перед собой задачу, поставить за лето фундамент. Капать землю для бывшего артиллериста дело привычное с войны, - бери больше, кидай дальше. Одно удовольствие. Ни каких остановок из-за отсутствия материалов, недобрых взглядов начальников, траты нервов. Не работа, а баловство. Играючи Степа окопал глубокой канавой большой огород от чужой скотины. Главное не копка, главное камень на фундамент. В вечернее время он запрягал фургон, кидал в него кайлу и ехал за три километра, на гору Кастусьевку, в каменоломню. Возвращался поздно и с женой, в темноте, растаскивали плитняк под будущий фундамент. Все лето 1955 года, вечерами и в праздники трудился в каменоломне. Работа в шурфе неудобная, требует навыков, специального инструмента. На то что бы нарубить плитняка, вытащить наружу, погрузить в телегу и привести домой затрачивалось много времени. Дело двигалось медленно. Пришлось бы возится до белых мух. Спасибо Кольке Зубову, местному и единственному шоферу. Он подсказал:

-ты, сосед, наготовь на готовую машину, а я вывезу. Возьму недорого.

Он воспользовался советом и начал только рубить, вытаскивать наверх, складировать. Кайло все лето при нем. В свободное время отправлялся на гору, долбить камень. Набирал на машину, бросал клич родне, коллективом накидывали полный кузов и так же весело с шутками разгружали. Дело ладилось веселее. И всего- то за две бутылки водки. И до его сознания дошла элементарная мысль: «самому все делать долго и нудно и если появилась возможность нанять технику или людей - нанимай, выгоднее». Эта истина сильно помогла ему в будущем. Растаскать камень по рву фундамента и уложить его то же требовалось время. Иногда приходи сосед Бушуй. Со своим молоточком он укладывал камень ровненько и прочно. Умелец! Он же посоветовал, разводить глину, что бы обмазывать плитняк. К осени вырос, из земли, ровный прямоугольник, из ровненько уложенного камня. Фундамент возвышался, и радовал взгляд. В уборочной лихорадке, даже изыскали время, обмазать внутреннюю и внешнюю поверхности раствором глины. Будущее основание стало еще краше. Оно как бы уговаривало: «Видите какой я ладный, крепкий. Любой вес мне ни по чем, никакой дождь меня не размоет, самое сильное землетрясение не развалит. Грех не воспользоваться». Жаль в нашей местности мало камня. Во Франции из него настроили жилища, дворцы, дороги. Их передают по наследству, пользуются веками. Это же какое облегчение новому поколению.

Фундамент стал любимым местом для ребятишек: играли, отдыхали, усаживались и болтали ногами, щелками семечки, потихоньку выковыривали камешки. Фундамент требовал продолжения. С каменным фундаментом забот и волнений не так много. Все работы зависят от самого. Главный вопрос – откуда брать сами материалы, сверлил мозг, оставался туманным. По сути, с возведением дома - два варианта. Первый вариант, спокойный, но медленный. Можно было начинать с заготовки необходимых материалов, а потом спокойно срубить дом и не спеша довести до ума начатое. Вариант разумный, спокойный, не сулящий нервных потрясений. Или начать строительство, то есть « бросаться в бой, а там посмотрим». Вариант сулящий постоянное напряжение, стрессы. Однако, более быстрый и надежный. Всю зиму муж и жена размышляли, какой вариант выбрать. И все больше склонялись ко второму. Жизнь показала, выбор был правильным. Выбрав спокойный вариант они, наверное, никогда бы не достигли цели.

Гл.III Повествующая о трудностях превращении грез в реальность

Великие достижения державы

Наступил 1956 год. Чем жила страна в  этом году?  О каких событиях ежедневно сообщали газеты?    Советские   хроники   полны оптимизма, впрочем, как всегда.  В авиации  появляется новинка – ТУ-104. Первый реактивный пассажирский самолет! Достижение!  Хотелось прихвастнуть на весь мир и  Н. Хрущев на трех ТУ -104 полетел в Англию.  Впервые руководитель советского государства знакомится с капиталистической страной.  Автомобилестроители  выпускают  чудо-автобус ЛАЗ-695,  легковые  автомобили «Волга» и Москвич -402 (Малая Волга). Промышленность осваивает   выпуск собственного  «козла» ГАЗ-66.  Московские спортсмены получают спортивный комплекс «Лужники». Наука так же не забыта – открывается  Научный Центр ядерных исследование в г. Дубна. Не отстает и культура (точнее кино).  В этот год  вышли кинокартины,  хорошо воспринятые общественностью: «Весна на Заречной улице» с  Николаем Рыбниковым и «Карнавальная ночь»  с ее «есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе?»,  На киношном небосклоне  восходит  новая кинозвезда -  Людмила Гурченко.  Режиссер Леонид Гадай  снимает «Двенадцать стульев».   В общественной и политической жизни так же   воспарил   Н. Хрущев, который  разоблачает   культ личности и  отменяет плату за обучение в старших классах и в институтах. Правительство обещает Японии отдать два острова. И настоящий триумф СССР –победы на зимних Олимпийских играх в Кортина-д. Амепеццо (Италия). Советские атлеты завоевали 16 медалей, в том числе 7 золотых и заняли первой общекомандное место.

Самолеты, автомобили, автобусы, научные институты, победы в спорте на мировой арене- хорошо. Что еще надо для развития страны!  Кажется громадина, под названием СССР,  мчится вперед, прогресс налицо и впереди  у нее прекрасное будущее. И попробуй докажи, что это не так.    В  нашей деревне, как и в других   о  бурной даже кипучей  жизни   большой страны даже не догадываются. Здесь   своя  жизнь,  другой быт, местные   новости,    заботы  и  приоритеты. Здесь не до кино и не до   гордости всего советского народа -  побед на Олимпиаде. Кинокартины   в колхозах  посмотрят с опозданием. И какое  облегчение  быта  несет победа откормленных молодцев на соревновании?  И каким боком касалась они жизни простой сельской семьй? В селе проживало в то время 70 процентов жителей страны. Да и в городе далеко не каждый был в курсе  выступлений  на Олимпиаде. То есть большинство людей  Советского Союза жило другой, иной, не официальной жизнью и их  ни сколько не волновало выступление  атлетов в малоизвестной Италии. А если  полистать газеты того времени, создается впечатление, что «вся страна, все  как один человек…». Обманчивая  картина. Сложно  в истории воссоздать реальную обстановку прошедшего времени.

Поиски кругляка

Самое основное, объемное и дорогое в строительстве дома – бревна на стены. Как их добыть? Вопрос краеугольный и совершенно не зря породил целую группу скептиков. Купить лес не возможно, не продают, рубить самостоятельно в тайге – фантазия - тайга недоступна. Да и кто разрешит! Перво-наперво Степа отправился в ближайший Богословский леспромхоз. Предприятие знакомое, мужиков из деревни на месяц ежегодно отправляли на лесозаготовки. Он знал немного начальство, некоторых рабочих, порядки. Первым по приезду попался, около конторы, инженер по заготовкам. Мужчина простой и доброжелательный. Узнав прибывшего, улыбнулся, подал руку.
-что привело, денег подзаработать?
Степе пришлось честно выложить цель приезда:
-строится решил, а леса тю-тю.
На красном полу обмороженном лице инженера, промелькнуло сочувствие:
-пожалуйста, видишь горы штабелей, - всюду действительно возвышались горы соблазнительного кругляка, - бери сколько хочешь. Никто и не заметит. Но как вывезти, дорога одна, на ней три кордона с вооруженной охраной. Один каким ни будь способом минуешь, а впереди еще два. Арестуют… припишут расхищение социалистической собственности в особо крупном размере… тюрьма.
А если выправить документы? – не отступался степняк.
-Бесполезно. Вывоз запрещен, никто не выпишет, а если и выпишет, все одно не выпустят. Один вариант, проделать обходную дорогу. Сможешь, по тайге, сквозь метровый снег! Да на расстоянии 30 километров?
Прокопать, пробуравить уйму снега нужна техника или полк солдат, одному и даже вдесятером не преодолеть. Все три поста Степа видел, охрана вооруженная в полушубках и валенках, с собакой. К ним даже подойти, начать разговор требуется смелость. Власть на содержание охраны денег не жалело.
- А как же государство вывозит?
А оно не вывозит. Весной по большой воде по реке сплавит и все дела. Небось, слышал про молевой сплав. На последние слова проситель не обратил внимания, а зря. Попрощавшись с дружелюбным лесозаготовителем, он на всякий случай побродил по штабелям леса, надеясь обнаружить хотя бы тропинку, проложенную на север. Бесполезно, ни одного следа, тайга и глубокий снег. С большим сожалением покидал леспромхоз, а ведь так надеялся.
Вторым делом, Степа объехал лесоперерабатывающие заводы: абаканский и минусинский. Оба охранялись, словно важнейшие военный объекты: прожектора, колючая проволока, вышки с охраной, собаки. Ему удалось попасть на проходную абаканского завода. Охранники оказались гостеприимными:
-заходи погрейся, чего мерзнуть. На завод все одно не попадешь, пропуск надо.
В помещении лето, буржуйка расколена до красна, дров не жалели. Расстегнул полушубок, достал из котомки, замотанный в тряпочку кусок сала, предложил угоститься. Старший одного отправил открывать и закрывать ворота, а сам с товарищем с удовольствием порезали сало на кусочки. Насытившись подобрели еще больше:
-хороший ты человек, мы тебя без документов пропустим. Только вначале скажи зачем прорываешься?
Пришлось высказать свою беду. Старший замотал головой из стороны в сторону:
-бесполезно, весь Абакан глинобитный. Ослабь охрану, разнесут, растащат по щепке. Населению пока не отпускают, на государственные нужды идет лес. Нам и то отходы, кору, опилки запрещено выписывать.
-так лепят же дома!
-лепят не дома, а бараки. Ты туда и обратись. Так же сплошные зэки. Они за кусок сала, черта с рогами продадут. Еще и сами погрузят. Наши абаканские проворачивают с ними дела.
Поговорив для порядка и согревшись, Степа попрощался с гостеприимными хозяевами. Вышел опустошенным.
Точно, такая же картина и на минусинском заводе.
Несколько недель отрабатывал в колхозе за пропущенное время, соображал. Решил воспользоваться советами охранников.
Добравшись до Абакана принялся обходить стройки. От разговора с бригадиром первого барака, упало настроение. Зэковский начальник, со смышлёными глазами, показал:
-видишь мается вон там, человек. Как только начальство отвернется, мы ему и притащим бревнышко. Он уже заплатил. За ним другой на очереди. В день - не более двух. А ты из деревни, такой расклад не устроит.
На следующей стройке, такая же ситуация – очередь и не более двух штуковин в сутки. А куда ему их складировать? И целыми днями караулить? Но тем не менее Степа обошел все стройки. Не сразу. Убедился конкурировать с горожанами не по силам. Так в бесплотных поисках прошла-пролетела зимушка - зима.
Вот и весна настала, как всегда, дружная, желанная, дождливая. А Степу она не радует. Сколько потеряно вы УВ трудов, хлопот, времени и все напрасно. Правда, кое что удалось решить. На одной стройке, к нему подошел бородатый мужик, Степа раньше обратил на него внимание, уж очень ловко тот орудовал топором.
-что собираешься строить? - приветливй взгляд излучал доброжелательность.
-Дом.
-само-то. У меня небольшая артель. Смастерячим за месяц- полтора. Недорого возьмем.
-Дак, я еще не решил…
-Вот мой адрес, это в районе Согры. Спросишь, Ковязина Петра, каждый знает. Отпуск возьмем, без содержания…. Только предупреди заранее.
Раз дают чего не взять. Степа положил бумажку в грудной карман. Он и не предположить не мог о том, как она пригодится и как ему повезло.
В феврале морозы отпустили и ему вздумалось использовать последнюю возможность - исследовать, пропахать близлежайшую местность, вытрясти из нее все, что можно. Хотя и представлял безнадежность. На коне верхом, объехал деревни, по расспрашивал, не строится ли кто? Все встречные, как один чесали головы и отвечали почти одинаково:
-мы уже и забыли о деревянных домах, поставил саманушку и будь здоров.
Наш строитель не успокаивался. Он дотошно объехал две ближайшие рощи. В рощах росли тонкие березы – нестроевой лес, да и находились они под бдительной охраной конных объездчиков. И все же Степа не опускал руки и неутомимо расширял и расширял поле поисков. Уже полностью сошел снег с полей, подсушило и ему верхом на жеребце пришлось объезжать оставшиеся деревеньки, лесочки, колки и ручьи. Ничего, ни одной зацепки. Поневоле в голову стала закрадываться мысль: «нет леса. Придется ставить саманушку». Но как о своем сомнении рассказать жене? Народ был оказался прав. Построить можно, были бы материалы. Сдаваться и отступать не хотел, да и не мог.

Вещий сон

Существует легенда о том, что великому химику Дмитрию Менделееву  периодическая таблица металлов предстала во сне.  И рядовому крестьянину также   спасительное решение пришло во время сна. Представляете!    Хотя не ясно  то ли это был сон, то ли воспоминание.   Он стоит будто бы на круче, на коне. Внизу бурлит и рвется река Енисей и он сам с восхищением и страхом рассматривал огромную массу воды неудержимо несущуюся в русле,  по степи. Тогда он полюбовался и поехал дальше исследовать местность. А сейчас во сне явился Енисей, в воде которого среди бурунов и перекатов мелькали бревнышки. С кручи, на вид маленькие такие. Шел сплав. Не тот ли молевой, о котором говорил инженер?  Тогда не возникло даже мысли по этим недоступным бревнышкам.   Степа проснулся, сел в постели,  охватив ноги. Задумался: «а ведь это шанс- добыть заветное бревно, единственная возможность.  Все другие варианты безнадежны».  Но как их выловить? Плавать он не умел, как и остальные мужики в деревне. Лодки отродясь не водилось и зачем она в степи. Да и выловить- одно, другое -вытащить на берег, поднять на кручу и увезти не так то просто.  Впрочем доставка не нерешаемая задача." Было бы что транспортировать, а уж  уволоку на собственном горбу". Решение проблемы не в Абакане, не в леспромхозе, а рядом, в двадцати километрах. Надо только хорошенько  обдумать технологию, приготовить  людей и инструмент.  От волнения снова лег и укрылся одеялом с головой. Оказывается и ученого и у землепашца решение может возникать во сне. С этих пор все мысли его занимала одна трудно решаемая, казалось, проблема. Как вытащить бревна из реки? Проблема доставки не особенно волновала. Думал, думал  и придумать ничего путного  не мог, но    верил, что рано или поздно он  добьётся своего.   Нечего теперь мотаться по степи и деревням, таскаться в город. На душе сразу полегчало жар уменьшился. И он уснул. Утром Мотя отметила:

-что-то ты, муженек, повеселел. То ходил сам не свой и вдруг расправил плечи, заулыбался. Что случилось?

Ясновидящий  ничего не ответил, нечего баб  просвещать в свои дела, и только ухмыльнулся.  Он придумает, обязательно придумает. Не такие задачки решал. Ищите да обрящите! Сказано в Священном писании.  Интересно, почему  этот призыв  не вписан в моральный  Кодекс советского человека?    Степа сгорая от любопытства,  не медля, сгонял на коне, еще раз на Енисей,  присмотрелся к берегу, к  бревнышкам, мирно плывущим по воде,  заметил людей на лодках, которые баграми отталкивали, приставшие к берегу бревна.  И еще раз сказал сам себе: «Степа – думай как их добыть? Другого варианта не представится». Крестьянский ум находчивый, решение родилось как бы само собой или Степа видел где-то подобную технологию, но не обратил внимание за ненадобностью  и теперь оно возникло. На всякий случай потолковал с председателем.

-Опасное дело затеваешь Николаевич.  Я закрою глаза.  Советую, если привезешь лес, не  сваливай возле  домой, найди ничейную территорию. Органы примутся шурудить.  Перероют деревню, обнаружат пропажу. Так мы ни причем и ты не причем. Валяются бесхозные, а откуда и кто привез знать не знаем.

Молодец председатель, без его подсказок  строится было бы сложнее.

Началась подготовка. Степа   добыл   три багра,  один длиннее другого,  запас дюжину скоб, подговорил  двух парней по моложе  Илью Хисматуллина и  его теску, родного брата Илюшу Кислана, договорился с Колькой Зубом.  И вот   в обычный день, рано утром, небольшая бригада из трех человек,  на Зилке была доставлена   к реке.  Парни молодцевато спрыгнули с кузова машины, Степа, задержался, сбросить  на землю багры, метровый ломик и два почти полных мешка, слез  сам и по товарищески, махнул шофёру рукой:

- гони обратно, вечером ждем. Не подведи!

Зуб нажал на газ, грузовик рванул с места.

«Степные рыбаки»

Енисей, вытекая из Восточных Саян,   попадает  в  Минусинскую котловину.  На  любого человека он производит  впечатление   мощью, многоводностью,  неудержимым движением.   А тут степняки! От роду не видевшие  воды, кроме небольших  озер.    И вдруг   - одна из величайших рек человечества.   Берег высокий обрывистый.  Вода  проносится с бешенной скоростью, буруны, омуты и круговерти, кружат головы. Непривычно, страшно.  Кажется  вот вот она захватит, захлестнёт и унесет с собой и никакая сила не  выручит, не придет на помощь. Помощники невольно переглянулись. На  потрясенных  лицах   читалось:

-вот это, да!     Полдня пути и такое! Живем, пашем  и  ведать не ведаем.

Постояли, пообвыкли.   Пора  спускаться  к берегу.  А тропы нет.  Разыскали  более пологое место. Чертыхаясь спустились. Степа с двумя мешками поотстал. Берег галечный, а вода чистая, словно из колодца, отдает холодом, береговая кромка узкая,  вода ближе, страшнее. Хисматуллин  первым замечает:

-плывут  лесины, плывут, вижу. Вот одно, а вон дальше еще одно.

Пригляделись, зоркие глаза степняков и различили кругловатую, покачивающуюся на волнах, рыжую   кору.

-Правда плывет. Не зря приехали. Да только, как   ее достать.   Глубоко. Плавать –то не умеем.

Однако,  крестьянская жизнь   вся соткана по поговорке «глазам страшно, а руки делают».  К данной ситуации она подходила как нельзя лучше.    Степа  принялся действовать.  Он  высыпал на гальку  содержимое одного мешка.  Перед глазами предстали десяток скрепленных между собой скоб, молоток, топор, вожжи. Парни молчали. А что задавать глупые вопросы, привез, значит надо! Степа тем временем снял с себя штаны и оказался в белых подштанниках. На  ноги натянул сапоги, размотал вожжи и  стал обвязывать одним концом себя вокруг пояса. Другой конец протянул парням:

- знаете   как на войне форсировали реки!  Сколько потонуло солдатиков!  Рвануло,  всех с плота. И топориком вниз.  Выплывали единицы.  Держите крепко. Вдвоем. Не дай Бог опустите.     Если что вытаскивайте меня из воды, - его  спокойный голос,  подействовал успокаивающе. Парни,  крепко ухватили за  вожжи.   А Степа тем временем, взяв в руки багор,  бесстрашно  шагнул в воду и  выскочил, буд-то ошпаренный:

-холоднючая,  стерва.

А  тут почти рядом с берегом плывет соблазнительное бревнышко.   Момент подходящий, пришлось ему повторно мелкими шашками заходить в воду.     Пару шагов  сделал, вода - по колено, еще пару шагов – уже по пояс. Хлопцы  настороже. Крепко вцепились в веревку.    Гарпунщик  дождался пока  добыча подплывет поближе, кинул багор. Промазал, длины  не хватило. В азарте шагнул вперед и вторично кинул багор, крюк крепко вошел в дерево,  но самого скрыло с головой.   Помощники не зевали.  Принялись аккуратно, хотя и лихорадочно подтравливать.  Вот показалась голова,   изо рта    выстреливали  брызги. Степа громко фыркнул, матюгался, но  багор из рук не выпустил.  Потихоньку, полегоньку,  ступая  вниз по течению,   подчаливали  человека, вместе с бревном к берегу.   Как  только ноги оперлись   о землю, дело  пошло успешнее. Наконец, втроем вытянули  бревно на берег.

Пловец   весь синий,  тело трясет.

- З-зме-рз, - стуча зубами  вымолвил он, - сейчас бы самогону.

На  него страшно смотреть.

И все же  победа! Бревно ровное, длинное,   покрытое  коричневой  корой, словно рыба чешуей,   ласкало глаз.  Пять минут труда, одно купание и целое состояние! Присели,  познавательно поводили по коре руками.  Однако,  радоваться рано.  Вдруг выплывет лодка с инспекторами.    Но как вытаскивать бревна наверх?   Степа  и  эту беду предусмотрел. Он сноровисто  топором, вколотил    в торец скобу  продел в нее вожжи и   ловко завязал хозяйственным  узлом.

Взобравшись наверх, принялись рывками подтягивать тяжелую добычу.  Бревно упирается, не сдается, но к нему у мужиков свой подход, своя хитрость.  «Раз, два, взяли» - и  дружный рывок,  «раз, два взяли» -и  опять рывок. И бревно медленно, по полметра, словно гигантский червь, сдается. Конечно, троих маловато, однако парни были далеко не из слабых, да и самого инициатора силушкой Бог не обделил, жаловаться нечего. И все же когда вытащили наверх,  обессиленные попадали замертво на траву. Отдышались, сердца пришли в норму. Все одновременно взглянули на  «рыбину». Вот она лежит.   И так просто! Невольно переглянулись. Брат Илюша выпалил:

-за целый день натаскаем, ое-е! Состояние! Ну и голова! Это же надо придумать! И не пилить, не обрубать, не кантовать! Не голова, а дом Советов!

Отдышавшись, Степа схватил  ломик и рывками  вырвал скобу, мимоходом пояснив:
-пригодится для следующего бревна.

-Давайте в воду заходить по очереди,-  предложил младший брат.

-Нет, Илюша, пока терплю, сам буду  мерзнуть. Мне не привыкать, на войне не такое  приходилось терпеть. А вы еще молодые, подхватите ещё лихоманку.

Воодушевленные и отдохнувшие опустились  к воде. Технологию немного  усовершенствовали. Теперь не кидались за каждым проплывающим бревном, ждали  проплывающее по ближе. Плавился  в основном сосняк, хотя попадались и кедры. Когда бревно еле виднелось над водой, пропускали. Это лиственница, прекрасный  строительный материал, да сильно тяжелый, на крутой берег не вытащить. Иногда везло, бревно  плыло само в руки. Его подхватывали в три багра и,  оно моментально оказывалось на суше.  Такой удаче, особенно радовался  инициатор. Одно бревно смотрелось, а когда их оказалось пять и все они  ровненькие, лежали  в ряд,  ласкали глаз, возникло желание посидеть на добыче, погладить руками,  насладится победой. Степа  достал, из заветного мешка, и расстелил скатерть,  кусок сала, завернутый в белую тряпицу, варенные яйца, луковицу,  булку белого запашистого хлеба.  Разместились на бревнышках.   Кушали с аппетитом, запивали  из ковша  речной водой. Поглядывали с крутого берега на реку грелись на майском  ярком солнышке.

- Старший сержант, расскажи про войну? – хитро улыбнулся   Илья Хисматуллин.

-Далась вам война, Че о ней рассказывать – лицо его нахмурилось.

-А ты расскажи, как на ней выжил?  Столько не вернулось.

-Повезло, пуля – дура не сгубила. А другим не повезло. Однако, парни на войне не надо быть пентюхом.  Лениться, зевать, много спать - считай погиб, - пояснял старший, с удовольствием, пережёвывая белое сало.

-А  я бы выжил там на войне? – не унимался Илья, - как думаешь?

-Вы бы оба выжили, ребята  хваткие.

- А раз  так, чего  заходить в реку не  даешь? Один ты уж точно простынешь, да и дело движется медленнее.

Тут только бывший войн сообразил, для чего  Илья  завел разговор про, надоевшую хуже горькой редьки, войну.  Пришлось согласиться

- уговорил. Будем рыбачить по очереди. Только  заходить  в воду в подштанниках и сапогах.

Передохнули,  скурили по одной самокрутки, погладили мягким теплым бревнышкам ладонями  и снова за работу.  Пообвыкли,  воду почти перестали опасаться. И даже вытаскивать на десятиметровую высоту приспособились, не так сильно выматывались.  За багрить и выудить бревно    требуется ловкость, глазомер,  меткость.  Тащить рывками,  синхронно. Трудились с азартом. В очередной перерыв сидели, прислушивались,  как успокаиваются биение сердец. Вдруг, самый младший схватил топор, спустился вниз и принялся крушить тальник. Сотоварищи изумленно наблюдали. Нарубив, целую гору, Илья принялся укладывать ветки по следам  бревен:

-вот увидите, легче пойдет, -  как бы ответил на безмолвный вопрос.

И действительно, следующее бревно пошло как по маслу. Не пришлось даже подбадривать криками"раз два, взяли". Степа довольный разговорился:

-а еще спрашиваете, выжили ли бы вы на хронте. Смекалка есть – выжили бы. Если, конечно, не шальная пуля. Смекалка, единственная надежная помощница солдата. Бывало тащим пушку по скале вверх, все применяешь и вагу, и колеса для облегчения снимешь, и часть скалы, подорвешь, и ствол на веревках подтягиваешь. И вытаскиваем. Хотя  кажется – ну не возможно. А однажды  «уронили» пушку в пропасть. А что было делать? Не вытащишь – свои тут расстреляют. Вытащить невозможно – немец в упор расстреливает, да и сил нет. Переглянулись и «нечаянно»  опустили.  То же следствие, то же наказание, но не расстрел же… - и внезапно замолчал, как  бы опомнившись, что  наговорил лишнего.

Встреча с казаками. Обмен  

Берега и река  только казались  безлюдными. Появление людей в подштанниках,  не оказалось не замеченным. Из-за поворота  с верху  течения плавилась   лодка. Все трое насторожились. Лодку гребцы направляли к ним.  По  длинным чубам, горделивому виду, безошибочно,  признали в них казаков из села Алтай. Между земледельцами и казаками   постоянно шли  схватки за землю.   В тридцатые года, с образованием колхозов, войны  затихли. За казаками закрепились пойма реки, заводи, острова и полоса шириной до пяти километров вдоль берега, за  крестьянами – степь. Однако напряженные отношения сохранились. Занятые  полевыми работами,    степняки  чрезвычайно редко оказывались  у реки. Сейчас  все трое  находились на чужой территории. От казаков можно любой подлянки. Степа  кинул быстрый взгляд  на молодых помощников – у Хисматуллина покраснело лицо, на скулах заходили  желваки, у брата,  вздулись мышцы на руках.  Оценив ситуацию, он  спокойным тоном прошептал:

-уймитесь хлопцы.  Я буду говорить, а вы помалкивайте.

Лодка тем временем причалила  к берегу, в ней два человека. Один постарше  с усами,   а у более молодого, роскошный длинный чуб, на котором удивительным образом  удерживалась фуражка с красным  ободком.

-Здорово сиволапые, - послышалось от старшего по возрасту и усатого.

-Здорово,  опора царского режима, - не полез в карман земледелец, стараясь придать голосу шутливость и доброжелательность,  и не давая опомниться, спросил:

-  из Алтая?

-Угадал.

-Как там мой свояк поживает, Ковалев Леня?

Гости  сразу же  сменили   кичливый  тон:

- он твой свояк?

-Добрый казак,- похвалил Степа  родню, -  уважаю.

- Настоящий казак,- уже миролюбиво кивнул  длинный чуб.

Опасная  обстановка, как бы разрядилась.

Казаки народ шустрый и деловой.  Старший сразу же предложил:

-купите рыбы, а?

Парни,  заглянули в лодку,   а на дне  полно   рыбы, разных пород.

-Да у нас отроду денег не было.

Длинноусый, сделал вид, что не слышит, достал из фляги три рыбины и подал каждому:

-пелядка свеженькая, попробуйте, пальчики оближешь, - и он ловко отделил филе от костей и подал Степе. Рыба, действительно,  прямо таяла во рту. Парни попытались повторить  движения казака - не получилось. Казак захохотали, насмеявшись от души,  старший, поднял рыбину:

-учитесь, запоминайте, -  и опять быстро пальцами освободил мясо от костей.

Степа добродушно отозвался:

-научимся. Рыба хороша. Давайте меняться?

-А что  есть?

- Денег нет, а  есть то,  что  дороже любых денег.

- Что может быть дороже денег? –  опешили оба казака и непроизвольно переглянулись.

Пришлось достать из мешка, замотанный в тряпочку квадратный предмет. развязать  его и показать    белое, толстое сало:

-Эх- хе- хе,  деревня и есть деревня, да у нас этого сала, как, у дурака махорки, - голос вновь звучал насмешливо, даже высокомерно -   были вы нищими, нищими и остались.

-А у нас не простое, а,  золотое,  на вареной картошке, обрате, вы еще такого не едали- ни сколь не смутившись   расхваливал Степа, беду и выручку крестьянина, - а  к нему в придачу еще и довесок.
И вытащил их мешка продолговатый предмет, аккуратно замотанный уже в белый  рушник и перевязанный  бечевкой.  Его пальцы, ловко  распустили  узел,  развернули  рушник и в   ладони оказалась   полулитровая   бутылка, запечатанная  коричневым сургучом, с красочной этикеткой, на которой каллиграфическим подчерком красовалась надпись «Московская».  В этих местах  она смотрелась  богато, соблазнительно и к месту.

-Вот это,  довесок!  Это ж самое настоящее богатство! С него бы и начинал. Да я  уже  лет пять   самогоном травлю организму. Годится. Забирайте рыбу всю. Мы еще наловим.
И он бережно двумя руками принял бутылку, словно ребенка,   поднял вверх, просмотрел на нее сквозь солнце,  поболтал  рассматривая пузырьки:

- даром, что  колхозники. Удивили, так удивили.

Парни схватили пустой мешок и принялись  загребать в него рыбу.

- берите всю, не оставляйте.  Вот мужики удружили.  Устроили праздник, - приговаривали, и старший, и младший  гости.

Мешок наполнили почти до верху. Рыба тяжёлая, вдвоем еле вытащили  мешок из лодки.  Младший братишка шустренько опростал второй мешок, его заполнили наполовину,  рыба закончилась. Казаки вдруг заспешили. На прощание, который по моложе и больше молчал, покровительственно  посоветовал:

- плеядку, распотрошите, помойте в воде, посолите и через пару часов можно употреблять. А щуку, карася, окуней, стерлядь,  дома жены пожарят. Баранина небось приелась.

Гости, довольные и верящие в свою удачу  отплыли,  спокойно и уверенно работая веслами. Сразу видно, хозяева реки. Напоследок, перекрывая шум реки,  донесся голос:

-осторожнее, мужики, здесь много  фармазонов всяких  шныряет.

- Чалдоны! Передавайте привет свояку.

Совету казаков прислушались, распотрошили около десятка крупных пелядок, промыли в воде, засолили.  Степа довольный проронил:

- учитесь! Драку затевать, нам не с  руки.

К ловле бревешек приноровились, в воду заходили по очереди,  время отогрева увеличилось.  Затаскивание бревен на кручу отнимало  гораздо меньше  сил. Хорошо, что встретились с казаками. Свежая пелядка прекрасно восстанавливала силы.

«Степные рыбаки» - продолжение

-Не забыл бы Зуб? – начали  беспокоится парни, -поймать, вытащить – полдела, А как доставить до места?

-Не забудет, я ему Московскую обещал, - успокоил Степа, хотел казакам сплавить, да сдержался.
Николай Дьяченко (Колька  Зуб)- парень бравый,  герой Отечественной войны, любитель (один из двух на две деревни)  выпить, уважал соседа. Во-первых, как фронтовик фронтовика, с которым  не мало времени  пображничали,  отмечая  Победу.  Во-вторых,  как домовитого хозяйни,  у которого можно всегда  перехватить  кусок сала,  а,  главное, кринку молока, для старшей дочери Нины и младшего сына Вити. Потому Степа надеялся "Зуб – не подведет".

- Тогда мы спокойны, за бутылку он на край света примчится, -  согласились хлопцы.

За день натаскали   восемнадцать   «рыбин», а  требовалось   с полсотни.  Могли  бы больше, да нужные бревна плыли редко и иногда  раздавался гул моторки, приходилось таиться.   Устали неимоверно. Не  услышали, даже как подкатила машина.  В ней еще  трое  ребят – Кускашев Ваня, Ковалев Костя и Устымов Володя.   Зуб  сам ловко  открыл правый  и задний борта. Вшестером,  скоренько   накидали «улов»  в кузов. Боковой борт закрыли, а задний притянули веревкой  к  нижнему ряду,  что бы не болтался и не оторвался.  Вновь прибывшие примостились в кузове на бревнах, укрылись брезентом,  а продрогшие «рыбаки» забрались в кабину.  Мотор заревел, машина тяжело тронулась с места.  Жук  опытный шофер,   понимая, что примятая трава оставляет след,   направил грузовик к тракту. По нему проехали километров пять, затем круто взяли на запад, к своей деревне. Возвращались долго.  Машина как бы блуждала по степи. В деревню прибыли уже   в темноте.  К своему дому Степа  бревна не повез.   В центре деревни, рядом с  кузницей образовалось болотце, густо заросшее камышом, пикульками, крапивой. В  нее  и свалили весь  «улов».  Гурьбой  отправились праздновать  удачную  "рыбалку". Я помню, эту ночь, помню,  как  ввалились в хату,   воодушевленные  и  довольные мужики, как радостно обмывали  удачу, как бахвалились друг перед  другом удалью. Мама жарила щук на коровьем масле и обильно посыпала луком, в конце жарки вбивала в сковороду несколько яиц  По хате разносился дурманящий запах. Сковородки с  рыбой моментально съедались,  одна за другой.  Бутылочка развязала языки,  не хуже меча Александра Македонского. Возникли и политические темы:

-этого леса! До самой  Тувы. Выделили бы колхозу делянку. Мы б зимой добывали, отстраивались  всем было бы хорошо, и государству, и колхозу, и колхозникам.

-Правильно,  в тайге, лесозаготовителей полно, - говорили парни, которых посылали  зимой на лесозаготовки, -и куда гонят лес? И почему  для крестьян начальство жмотиться?

-Да дурное оно, дурное!

Однако, дальше  чем "начальство дурное",  разговоры не шли. Например, каким образом  поменять начальников крестьяне не задумывались. А жаль.

В конце пиршества   Мотя, раздобрившись,  вручила каждому по объёмному  свертку рыбы. А ранним утром запах рыбной жарехи пленил деревню. Хозяйки готовили ее не замысловато: обильно заправляли большую сковорду коровьйм маслом, в кипящую массу добавляля обработанную (хотя и с головой). вываленную в муке цельную рыбу, по мере появления поджарочной корочки посыпали крупно порезанным луком, в конце готовки разбивали, в почти готовое блюдо, несколько яиц. Никаких специй и кулинарных изысков не применяли. И так "за уши не оттянешь". Домашние животные так же приняли участие в пире: рыбные отходы, для свиней, курей, котов, собак - деликатес. Таким образом, Степино начинание принесло в деревню маленькую радость. Сам удачливый рыболов засыпал  довольный. Начало обещающее! Дело двинулось!  Он  был уверен, что лес в камышах никто не  утащит.  След останется. И куда   прятать  пяти- шестиметровые лесины?   Тащить  у государства одно, а у человека – другое. Откуда появилась   идеология, выраженная в трёх словах: «тащить у государства  не зазорно»?  «Тащить у Сталина»  было бы точнее. «Не зазорно»  - моральное оправдание, то есть не стыдно перед односельчанами.  Ответ, находим в истории Великой Отечественной войны.  На оккупированных  немцами территориях крестьяне ждали, что немцы   распустят  колхозы  (в некоторых хозяйствах люди сами делили инвентарь, землю).   Надеялись напрасно, гитлеровцы  колхозы не отменили. Почему? Им нужны были продукты питания, а колхозы, самый эффективный способ  выкачивания из  деревни  продукции. И. Сталин и А. Гитлер  действовали одинаково. Разница в том, что вождь грабил родных крестьян, фюрер- чужих. Но если государство забирало  почти весь урожай, то,  что оставалось делать крестьянину? Брать свое у государства.  И брали. Простой пример. В миллионах домашних (личных подсобных) хозяйствах держали скот. Без скота в деревне прожить было невозможно. Хорошо известно, что крупному рогатому скоту, кроме сена и соломы, требуется зерно (в любом виде). А от куда обычный селянин мог  брать зерно, если в личных подсобных хозяйствах оно не выращивалось?   Источник один – колхозные поля, склады, хранилища.      Однако, до колхозов доводились строгие планы- задания по производству зерна, мяса, шерсти и других продуктов. После выполнения плана все, что оставалось подлежало распределению между колхозниками  пропорционально количеству выработанных трудодней. То есть - остаточный принцип.  В специально возведеннных амбарах оставалось мало. Но и на  этом государство не останавливалось. После выполнения плана, до хозяйств доводились сверхплановые задания. И уже после их обязательного выполнения на трудодень доставалось такое количество зерна, которого  могло хватить разве, что на прокорм птицы (кур, гусей) и то проблематично. У крестьян был один выход –  «добывать»  зерно самостоятельно из бункеров  комбайнов,    с зернотоков, амбаров, от   колхозного скота; сено и солому- с полей; силос- из силосных ям. Причем изворачиваться, ловчить, менять на водку или самогон. Других источников зерна,   не существовало в природе.    И  каждому крестьянину, у которого во дворе содержалась хотя бы одна голова  крупного рогатого скота, свинья или овца, можно было выжигать на лбу, любимое  клеймо  Екатерины II Великой «вор».  Жила у нас  в деревне одинокая женщина  по прозвищу Устымиха. У нее погиб  на фронте муж и сын. Устымиха от горя  ушла в прострацию, перестала ходить на работу в колхоз,  общаться с соседями, жила огородом, да выращивала каждое лето  бычка. Бычок этот, все лето пасся. Так вот   даже Устымиха баловала своего животного  зерновой смесью, меняя его на бражку.  Справедливости ради, отметим о том, что при социализме  тащили все: рабочий с завода- гайки и прочие железки, строитель со стройки – кирпич, цемент, доски, гвозди;  транспортник – бензин, масла,  Ученый -из института спирт, колбы, бумагу и даже скрепки. Лучше других пристроились работники мясо-молочной, перерабатывающей и пищевой промышленности. С хлебокомбинатов выносили хлеб, масло, изюм. Из конфетных фабрик: конфеты, сахар, сливки, шоколад. Из мясоперерабатывающих предприятий – тушенку, мясо.  Труженики  вино-водочных заводов, занимали привилегированное положение  Водка – валюта, на которую можно было  выменять любой другой товар.  Колбаса по популярности мало уступала  алкоголю.

В  отношении вынести (слямзить, позаимствовать у государства)  жители села   занимали более низкую ступеньку. Если пролетариат  выносил  готовую продукцию, то крестьянин предстояло еще немало потрудится и  из сена, силоса, сенажа, произвести мясо, масло, сметану, творог. Всеобщее расхищение социалистической собственности, не  являлось секретом  от власти.  О нем знали и на предприятиях, и совхозах, и  больших кабинета.   Знали и делали вид, что не  замечают.  Были ли в курсе выше (область, край, федерация) ? Уверен, знали. Таким образом,  идеология «от государства не убудет»  приняла массовый характер и родилась она в советское время. Остается добавить, что слово «воровать» крестьяне   презирали  и не употребляли.

Во- время короткого сна Степану  приснился плохой сон:  река несется мимо, шумит, бурлит, а  он    с головой под водой, крепко  багром держит  бревно и не может выплыть на верх. Вдруг  вожжи обрываются его несет и крутит водоворот,  он задыхается от нехватки воздуха. Его охватил  такой дикий страх, что даже проснулся. В   комнате темно, на печке угадывались мирно спасшие дети, рядом -  жена.

«Надо  же приснится такая  зараза, -   мелькнуло  в голове,  - а ведь я действительно мог утонуть.  И как она с детьми?".

Мысль возникла  и исчезла. Усталый организм опять  погрузился  в небытие. С рассветом, он соскочил отдохнувшим и готовым к  новым приключениям.  Страшный ночной сон забылся.

На утро  из разных концов деревни  поплыли  соблазнительные запахи  жаренной рыбы. Деревня, привыкшая к баранине и свинине  объедались речной рыбой.  Всех интересовали подробностями   ловили бревен.   И каким образом   в деревне любая тайна становится известной  моментально?  Не объяснить. Назовем явление «тайны сибирской деревни».

Утром председатель вызвал " удачливого рыбака" и  наказал:

-правильно, что не повез домой. Обнаружат  лес, а чей он?  Попробуй  дознайся. Никто в деревне не признается. Лежат бревнышки, а откуда и чьй, знать не знаем.  Полдеревни мужиков побывало на болоте. Гладили руками. Я сам, не выдержал, подъехал, полюбовался. Лес что надо!   Но  ты пока сделай перерыв.

Степа  даже не смог скрыть улыбку, а председатель продолжал:

-  народ отпускать больше не могу, посевная. Крутись сам, как знаешь. Отсутствие одного еще не заметно, а троих – донесут куда надо. Я за тебя в тюрьму садиться не хочу.

Слова всемогущего начальника деревни кого хочешь опустят на землю,  только не   фанатично преданного своей идеи человека. На прощание председатель напутствовал:

- домой перевозить станешь, не оставляй на виду, спрячь.  Ты же на въезде из города.

Человек – хорошо, а лошадь лучше

С перерывом председатель не прав.  Молевой сплав - по большой воде. Закончилась вода, нет сплава. Каждую минуту бревнышки плывут, покачиваться ...уплывают.  Варежку разевать  не время. Степа рискнул отправится   на "рыбалку" в одиночку.    Хапать казенное рискованно, а там где  брал и оставил следы, появляться  вдвойне -втройне опасно.  Он проявил благоразумие  и  отъехал от старого места  на километр выше по реке. Разведал, в каком месте  более пологий берег, там распряг любимого жеребчика, хомут не  снимая, и   привязал за узду к телеге – пусть  пока ест сено. Сам  спустился   вниз,   перетянул  себя по пояс вожжами, а другой конец привязал к растущему на берегу ивняку.  Решил на всякий случай подстраховаться. В прошлый раз были втроем, ребята сильные, сообразительные, хваткие. А один есть один.  Неуютно.  Взял багор и принялся высматривать  добычу.   На реке  ни души и  вода как буд-то успокоилась. Покачивающиеся на волнах редкие бревнышки проплывали мимо. А вот оно, родимое,   рукой подать.  Привычно забагрил и подтянул к берегу, вытянуть полностью на сушу не хватало сил.    Он привычными ударами  вколотил  в   торец   скобу,  привязал к ней  длинную веревку, которую выпросил у плотника, поднялся  по круче, отвязал жеребчика, к  гужу прицепил веревку "татарским узлом" , тронул коня за повод. Лошадь хотя и напряглась, но шла легко. Вскоре  показался конец бревна, затем оно во всю длину оказалась на траве.   На всякий случай оттащил улов подальше от берега   Задумка удалась. На сердце облегчение. Работать показалось даже легче, одна лошадь может свободно заменить пятерых  не хилых мужиков!  Пожалел, что один, вдвоем,  управились бы  гораздо  ловчее. Один наверху с лошадью, другой у реки. Понимая что безопасность прежде всего, ему удалось  усовершенствовать технологию, сведшую риски к минимуму.  Теперь он ложился  на круче и следил за выплывающими бревнами. При  лучах солнца   они, как бы сигнализировали, «гарпунь!». И  как только, появлялось то, которое  должно проплыть  в пределах достигаемой, Степа, быстро спускался вниз,  крюком багра цеплял, вбивал крепко  скобу, привязывал веревку,  поднимался наверх и конем вытаскивал улов подальше от воды, ломиком вырывал скобу, привязывал лошадь  к телеге и снова  ложился,   подкарауливал, спускался, гарпунил,  поднимался на берег, привязывал веревку к лошади, вытаскивал улов на верх, вырывал скобу…. Приходилось часто бегать вверх вниз, зато выросло чувство собственной защищенности. Если  не дай бог, появиться  какие ни будь «фармазоны»  и пока они причалят, пока поднимутся, он успеет запрячь жеребчика. И ищи ветра в поле. Собственная почти сто процентная неуязвимость, придало спокойствие, уверенность и количество "рыбин" прибавлялось. Лёжа на берегу и высматривая добычу,  предавался думам (человек постоянно о чем - то размышляет и не может остановить работу мысли, как не может остановить  биение сердца): «одна лошадь заменяет троих мужиков. Спокойно. Надо заменит и пятерых. Сильная животина, ничего не скажешь. Как сильно она помогала  людям, на протяжении тысячелетий, а. Что бы делал древний человек без лошади? Как крестьянствовал? И лошадь, в свою очередь, нашла в человеке кормильца и защитника. Все хорошо, все правильно. Только зачем  надумали кавалерией  атаковать фашистские танки? Сколько бессловестных животных погибло на моих глазах?  Миллионы! Жалко. Вот чем наш брат отплатил благородному и нужному животному. Полезней лошади животного нет…».  Он размышлял, а дело  двигалось, жеребчик без особых усилий вытаскивал  на высокий берег одно бревно за другим.   Возникла мысль, если  лошадь легко вытягивает, то почему  пропускать лиственницу - лучший материал  на нижние венцы и на матки?  Попробовал  загарпунил тяжелое дерево – лошадь, конечно, напряглась, но вытащила. Теперь он не пропускал ни одного  проплывающего вблизи берега, бревнышка. Сосна,  пихта, лиственница – все сгодится.  Как-то  высматривая добычу, обратил внимание на  крупный предмет, плывущий с верху.  На бревно не похоже. Затаился. Неопределенный объект  подплыл ближе и приобрел черты лодки с людьми. Лодка поравнялись с ним и глаза   различили  шесть фигур.   Один сидел на носу и вглядывался в бинокль, четверо работали веслами, последний рулил.  Все внимательно и напряженно рассматривали берега. «Что за люди? Чего высматривают? В степи  просто: ежели  легковушка, - значит  партийный  начальник, ежели тарантас, запряженный гнедой с хорошей сбруей – как пить, деревенский начальник, а если верхом на коне – объездчик. А тут на реке, свои законы и правила.   Куда плывут? Почему с биноклем? Не их ли имели ввиду казаки, когда предупреждали о фармазонах?».Когда лодка скрылась за поворотом, рыбак продолжил свою ловлю с удвоенной осторожностью. К вечеру один натаскал  больше лесин, чем втроем  в прошлый раз. Степа, на случай, прихватывал с собой  бутылочку Московской. К сожалению,  казаки -рыбаки больше не подплывали.     К вечеру, как  обговаривали,  подкатил ЗИЛок    с   тятей, братьями и соседями.   Они удивились  невиданному богатству.

-Как   удалось? Ну ты и хват!

- Кончай базарить, быстрее грузим, пока не поймали, - прикрикнул довольным голосом  удачливый рыбак.  Вшестером накидали почти полный кузов, люди расселись кто в кузов, кто в кабину     и машина укатила, а Степа   отправился в след. Лошадь дорогу выбирала сама, так, что в  пути даже выспался. В деревне заехал посмотреть, уложили ли добычу как надо, затем заскочил домой, прихватил, заранее приготовленный  узелок с едой и отправился  в конюшню, поменять коня  и, уж оттуда,  прямиком на пашню. Норму надо выполнять. Председатель  хотя и относиться по доброму,   но и  его не надо подводить.   Солнце  ярко  освещало  бескрайную степь, жаворонки щебетали,  на душе  радостно и легко. Пока все  шло, как по маслу, не сглазить бы.

В ночном

Опять три  дня ударного труда в поле и заслуженный день отгула.   Степа хорошо понимал, что  на взрытый в двух местах берег обратят внимание разные сплав- заготовительные конторы, и  инспекторы. Уже  по слухам  по соседним селам шарилась милиция. До Лукьяновки не добрались, далековато от реки. В то же время  заготовленного может не хватить. Запас не помешает. Крайне требуется  дополнить. Что делать? Отправится в третий раз очень рискованно. Поймают, накажут и  добытое  отберут. А промедлить, сплав закончится и прощай дом.   И он решил   рискнуть: «Где наша не пропадала».    На всякий случай, придумал новую тактику. Ох, и  изворотлив  русский мужик. Если прижмет, найдет выход из почти любого положения. Века приучили.    В третий раз, надоумился уговорить своего отца Николая Филипповича и отправились они   на ночь глядя, справедливо рассуждая,  "какой дурак  в темное время   отважиться  мотаться по  бурлящей реке?". В темное время Енисей, как бы   успокоился и тихо журчал, вода переливалась серебристыми лучами.  При свете луны черные силуэты  добычи,  ясно,  просматривались в воде. Степа остался внизу, багрил бревна, отец вверху, с помощью лошади,  их вытаскивал.  Работа спорилась и все темное время, никто и ничто на удивление не отвлекало внимание и не мешало.   И опять мысли, и опять о лошади. «Надо же, три нехилых мужика тянули на себе жилы, надрывались, а одна лошадь вытаскивает на поверхность груз и даже пена на боках не выступает. Сильная животина, что и говорить она не подведет, кормить, поить, чистить только и требуется …давече, Горбуненок Ванька, совсем ещё малец, а заскочил на коня и давай скакать по полям.У бедняги,  аж по бокам выступили клочья пены. Загнал животное. А ты, его накормил? Ты за ним ухаживал?". Любителю лошадей даже почудился зуд в руках. "Ох и надрал бы я ему уши! Фашист! Самый настоящий", -мысли о  лошадях отвлекали,  укорачивали время. Работа спорилась. Вообще с тятей работалось  всегда  вольготно и  спокойно. Уже с противоположного берега поднималось солнце, вода в реке начала  светлеть и переливаться блёстками, запели в кустах ивняка птицы,  занималось    не весенне, а летнее доброе, теплое и прекрасное утро.  Утро которое особенно ценят рыбаки, художники и отпускники.  Они им любуются, восхищаются, наслаждаются. А "рыбак",  порядком продрогший, не замечал красоты,  он жаждал бревен, все реже и реже плывущих по реке. Хотя   целая шпалера  бревен высилась около реки,  но ему казалось - маловато, вот ещё бы парочку. Солнце поднялось повыше, пора  прибыть грузовику.  Зуб подвести не должен. И вообще- то пора сматываться с места преступления.

- Батяня, слышишь меня? - раздался хрипловатый голос не громко.

- Слышу, не глухой, - донеслось в ответ.

- Пора сворачиваться. Собирай веревки, инструмент, запрягай коня. А я  лопатой закидаю следы. Оба понимали свою беззащитность, потому сработали быстро.  Не заставил ждать себя и долгожданный звук мотора. На этот раз,  наслушавшись о дивных событиях на реке,  прибыли Костя Ковалев, Гриша Дараганов, Колька Заикин, Вася Белаш, Семен Миронов,  Колька Плахотнюк.  Новички, разинув, рот глазели на невиданное количество воды.  Пришлось прикрикнуть:

-хватит пялится, затянет как в омут.  Пошевеливайся соколики!

И только когда  перекидали  весь «улов» в кузов,  разрешил мужикам спуститься вниз,  испить речной водицы, прогуляться  вдоль берега. А сам кинул прощальный взгляд на реку, противоположный берег, густо заросший  тальником: «красивое место, -   промелькнула мысль, -почему  наши предки не поселились здесь? Жаль покидать, но лучше здесь  больше  не появляться».

Тятя пожелал возвращаться на коне. Не  признавал  он машины.

С кузова грузовика ещё раз  главный рыбак посмотрел на Енисей и с торжеством в голосе произнес:

- в степи рыба не водится, а в реке ее полно,  мы, степняки, изловчились натаскать крупных рыбин.

В ответ - здоровое ржание:

-да, уж! Рыбины что надо!

Колька Жук   крутил баранку, заметая следы. Удача продолжала сопутствовать.

Между делом, Степа выкопал  на заднем дворе или точнее подальше от трассы канонир, как под пушку: с двумя рядами ступенек, бруствером (со стороны дороги), ровным полом и тремя брусками, положенными, так, что бы по ним можно было спускать бревна.

Эксплуататор

Степа, как уже говорилось, вывалил бревна в центре деревни, почти в болото, заросшее высокой осокой, крапивой, полынью. Собственно на ничейной территории, как посоветовал председатель. Долго бревнам лежать не пришлось. Подвернулся удобный случай, какой-то чин то - ли из района, то- ли местный, распорядился  в деревне поставить лесопилку. Очередная глупость. Зачем она в безлесной местности? Что пилить? В России много творилось глупостей. Привезли, значит, пилораму, выгрузили, установили и даже назначили начальником Зайцева Федьку– присланного на излечение в деревню раненного война. Феде повезло выздоровел (некоторые, присланные на лечение, умирали), женился, народил детей и пополнил ряды колхозников. Степа не задумывался какой дом ставить бревенчатый или брусовый. Какая разница! Дом он есть дом.   А когда появилась лесопилка сообразил, что брусовый лучше и теплее, надежнее противостоит дождям, наконец, приятнее смотрится. Грех не воспользоваться! Не жевать же на ходу варежку, что бы упустить подвернувшуюся возможность. И он немедленно отправился к начальнику лесопилки или как там его, руководителю, директору, заведующему. Федя, как буд-то его ждал. У него самого руки чесались - хотелось опробовать технику, проверить себя,  заработать. Завидев издалека гостя, он отбросил тяпку в сторону и поспешил к воображаемым  воротам.  Они быстро сговорились начать работы сегодня же, вечером. Счастливые владелец бревен решил никого не отрывать от дел и придумал каким образом управиться одному. Он раньше оговоренного времени подъехал к  лесопилке, вытащил шкворень, потянул за вожжи.   Телега мягко, передней частью опустилась на густую траву. Остался передок, в упряжке, Степа направил укороченную повозку к месту сваленного леса. Там  довольно легко погрузил один конец бревна на ровную площадку передка, закрепил его надежно веревкой и направил лошадь в обратном направлении и хотя другой конец волочился по траве, лошадь шла легко, без усилий, что его порадовало. Не любил он, напрягать самое полезное в крестьянской жизни животное. Жалел и всячески оберегал, холил, подкармливал. И благородное  животное его ни разу не подводило. Конюх старался его коня никому не отдавать. А желающих на  ухоженного, сильного коня хоть отбавляй. Вот и сейчас не было бы коня, как бы он выходил из сложного положения.  К приходу начальника Степа совершил второй рейс. Заяц, первым делом линейкой вымерял толщину бревна и сообщил:
- бревна добрые, получается брус 22 на 24 см.  Попадутся потоньше - брус то же потоньше. Согласен!
Степа махнул рукой "делай как знаешь". Заяц  ещё некоторое время устанавливал пилы, настраивал подачу. Наконец, завел мотор. Вдвоем ломиками они закатили первое бревно, туда куда надо. Кто смотрел, как работает пила, тот подтвердит о том, что можно долго и безучастно смотреть на разделку  бревен, на появление гладеньких соблазнительных досок (ещё увлекательнее видеть рождение ровненького бруса), на молодцеватую  удаль рабочих,  орудующих ломами, вздыхать смачный запах смолы и опилок и получать удовольствие. И Степе, неожиданно, выпало счастье сыграть роль такого зеваки.
На звук мотора от клуба прибежала группа парней. Они  так же раскрыв рты наблюдали новую для них технологию. А потом вдруг самый сообразительный Гололобов Вася прокричал:
-дядя Степа, как интересно! Можно помочь!
И не дожидаясь ответа повел парней к брёвнам. Вшестером взвалили бревно и понесли. Сотня метров приличное расстояние. Но парни крепкие, привыкшие к труду, даже не запыхались. Посмотрели на работу пил и  отправились  за следующим. А двое принялись орудовать ломами. Столь активного напора молодежи ни мужики не ожидали. Степе от нечего делать собрал телегу, уселся на место седока и закурил цигарку. Он наблюдал, работа спорилась. Одна мысль  подпорчивала настроение:
-парни волохают. Грех не заплатить. А чем?
Выручил все тот же бойкий Гололоб, выбрав момент, он подбежал и прокричал звонким голосом, стараясь перекрыть звук мотора:
- мы все перетаскаем и погрузим на телегу, а ты нам оставишь отходы. Все равно их выбросишь!
Степа смутился. " Ничего себе отходы! Не какие не отходы, а полноценный горбыль. Шустрый парубок! Гололобовы они все такие"
А потом сообразил. " Платить то все равно придется.  Горбыль, конечно, жалко, самому нужен. И зря что ли нырял в ледяную воду, рисковал. 60 Бревен!  Горбылей 240.  На целый домишко с крышей! И ещё забор в придачу! Соглашаться или нет?  С одной стороны, негодно ему войну, старшему сержанту, выглядеть перед молодежью скрягой, но и простофилей то же не с руки. На смех ведь поднимут.  Благодаря их помощи, он выиграет во времени. Один бы провозился, а они уже пятое бревно разделали".  И прокричал в ответ:
- черт с вами. Один горбыль от одного бревна.
Лицо Васи как бы застыло, глаза выражали растерянность. Пришлось добавить:
-самый толстый и все отходы. Договорились!
  Вася ожил, подбежал к товарищам, что- то сообщил, те закивали головами.   Хозяйн бревен не переживал "60 горбылей и вдобавок отходы, достойная оплата, согласятся. Куда денутся. Выбор у них небольшой. Или шляться без дела по деревне или хорошо заработать". Вася в ответ приветливо махнул обеими руками "мол, согласны". Обоюдное  согласие достигнуто. Работа пошла веселее.
Степа наблюдал, как я уже говорил, на не надоедаюшую картину и вдруг странные, неизвестные до этого момента, мысли появились в его голове.Он с малых лет начал трудится. И всегда работал на «дядю»: на родину, на колхоз, на семью. И другой жизни не представлял. Человек обязан на кого-то трудится, казалось ему, таков закон. И все окружающие поступали так же. Волохали за трудодни, за мешки зерна, за право косить сено на государственной земле. И вдруг, все изменилось, наоборот. Теперь люди работали на него. Азартно подносили бревна, энергично ломами закатывали на полотно, весело укладывали на телегу. При чем переговаривались «как замечательно пахнет», «горбылек что надо». И эта их энергия передавалась ему. Настроение приподнималось, он сидел курил цигарку, посматривал и излучал довольство. Привыкшие к работе руки отдыхали. Пожалуй, впервые в жизни они не участвовали в труде, когда другие вкалывали… Очередной брус лег на телегу, так, что она жалобно скрипнула и прервала мысли. В это время Заяц заглушил мотор:

-хватит. В потьмах работать себе дороже -до беды не далеко.

Он сунул ему в руку три рубля, Заяц заморгал еще чаще, он всегда так делал, когда испытывал удовольствие, а Степа хлопнул вожжами по спине лошади, она напряглась, колеса жутко громко заскрипели. Телега медленно тронулась.

- Должна выдержать,- приободрился, - сена по весу не меньше гружу.

Добровольные помощники принялись делить отходы. До слуха доносились радостные голоса:

-я маме сколочу табуретку, что бы корову было легче доить.

-а я, заделаю дыру в стайке. Такой материал сжигать, нельзя.

-а у меня охвостья пойдут на отгородку для цыпляток.

«Видишь сколько радостей у людей, совсем обеднели», - мелькнула мысль и пропала, ее место заняла новая мысль «давать работу людям, хорошо ее оплачивать, большое дело!

- а я, поправлю крест на могиле отца, - донеслась последняя фраза.

Она ударила по ушам: «Это же Сашка! Каменшикова Пети сын, -узнал он голос. «Петя воевал, пришел израненный, недавно похоронили и забыли. Правда, в Родительский день он навестил товарища и не обратил внимание на крест. Если успел сгнить, выделю Сашке целый брусок».

Проезжая уже впотьмах мимо отчего дома он громко и победоносно прокричал:

-тятя, Миша, Ильюша. Помогите!

А что не торжествовать? Дело то слаживается.

Вдвоем с батей, братья смылись на танцульки, опустили свежие, липкие от смолы, белые брусья в заранее приготовленную яму. Полюбовались в темноте на белеющее в темноте дерево, подышали ароматным запахом, покурили, как водиться. Вот оно крестьянское счастье! И отец, и сын не часто испытывали равного удовольствия. Заметно похолодало, тятя поежившись отправился домой. А ему пришлось немедленно выслушать от Моти выговор:

-раздаешь. Простофиля. Кто нам хотя бы полено дал? Шиш. Еще дом не построил, а уже материал расфуфыриваешь. Хозяин называется.

Но несмотря на ворчание радостное состояние, что он сделал людям добро продолжало согревать душу. На следующий вечер картина повторилась. Только ребята ждали с нетерпением уже заранее. Дело пошло еще слаженнее. На шум и гам подтянулся местный плотник Рыбаков Иван, по прозвищу Морьком-бродом. Откуда оно взялось и прикрепилось к Ивану никто уж  не помнит. У него¸ как почти у всех столяров, отсутствовали два пальца на правой руке: большой и указательный - следы профессиональной травмы.

-Степан Николаевич! У меня два сына растут. Давай я тебе сплотничаю блоки и рамы. Возьму не дорого.

По тихому голосу, чувствовалось, что Морьком-бродом просить не привык и ему страшно и не удобно. У Степы даже закралось подозрение -«не сам просит, жена направила». В душе сомнение: "какой он плотник? Из берез готовит оглобли, гнет дуги, да полозья. А с настоящим  деревом дело имел?  Косяки - серьезно. Но опять таки другого нет. Какой бы ни был, а плотник.

-Как же ты сделаешь? Сам то ты столяр не плохой. Но у тебя же нет инструментов. Ножовка, да рубанок.

Рыбаков упрашивал:

-сказал сделаю, значит сделаю. А как не твоя забота. Ты оставь мне пару бревен. Я их распилю, в столярке высушу. А летом, выстругаю. Не бойся.

Степа нахмурился. Каким образом он распилит? Как выпилит пазы? И отказать то неудобно. Человек хочет заработать. Нужда заставляет. А с другой стороны, его проблемы. Кто еще? И вдруг сообразил «жена, Морька, она ж с него не слезет. И сама трудолюбивая баба. Поможет».

Зайцев смачно, высморкавшись, подтвердил:

- Рыбаков не подведет, если не запьет. А пить ему не на что.

На всякий случай, строго переспросил:

-точно сделаешь. Не посадишь в лужу!

- да я еще мальцом был, мы с отцом при царе и в НЭП плотничали рамы, двери, блоки. Не сомлевайся. Ты мне денег, сколько не жалко заплатишь.

Степа с большим удовольствием махнул головой в знак согласия и показал на четыре готовых сосновых бруса:

-твои, два еще на двери.
Морьком-бродом продолжал ныть
-ребята тащат бревно, как раз подойдет. Вели распилить на три части одна 15 см. и две по 8см. Сделаю косяки что надо. Я не поленился, изучил их в магазине,. Высушу, выстругаю, выберу долотом. Мне бы заготовку!  В июле исполню, залюбуешься. Ну ей богу не пожалеешь. Возьму то всего 10 руб.
Степа не выдержал:
- вот привязался словно репий. Договорились. Забирай. Черт с тобой. За качество прихвати ещё горбылек.
Не веря счастью, обычно флегматичный деревенский плотник, проявил расторопность, бросился к хлопцам, велел положись брёвнышко в сторонку, вытащил линейку и принялся его измерять.
Степа же со своего командирского пункта довольный наблюдал суету, слушал тарахтение мотора и сердце обливало теплом: "все это благодаря мне. оставалось наблюдать, как непрерывно подтаскивали бревна, как укладывали их на телегу" . На третий день, зоркие молодые глаза обнаружили, запил на одном из бревен. Зайцев внимательно рассмотрел и промолвил:

- какой –то воришка, решил схитрить, отпилить с метр и утащить. Да просчитался. Ножовка тупая, ржавая, зубья не разведены. Пошоркал, пошоркал и бросил. Только руки сбил, бедолага.

На пятый день все заготовленное оказалось распиленным и доставленным к месту будущей стройки. Как печальное следствие, пилораму разобрали и увезли на Центральное. Счастье улыбнулось в очередной раз Степану Николаевичу - успел бревна распились в брус.

Обвязка- новая проблема

Прошло десять лет после войны.  В  разоренной Европе уже через пять лет  восстановили промышленность,  сельское хозяйство, транспортную систему. Люди  сбросили лохмотья и принялись  щеголять  в цивильной  одежде,  разнообразить стол. В СССР  разорительные последствия войны, выглядывали из каждого дома,  угла, куда ни сунься. Пустые полки продовольственных магазинов, полное отсутствие  любых строительных материалов, нищенская заработная плата,  разбитые  дороги, длинные бараки, с загаженным вокруг пространством-картины 50-х годов нашей страны.  Нищенски и  жалко  выглядела наша деревня. Особо неприглядный вид придавало отсутствие  деревянных строений. Как  пожгли все дерево в лихолетье, так и стояли  крохотные  саманушки без заборов, коновязей,   туалетов. Подъедет хозяин к дому, а  коня привязать не к чему. Для защиты огородов от скота копали вручную глубокие канавы.  Но совсем без дерева  колхоз  функционировать не может.  Километрах  в 12-ти от деревни находилась березовая роща.  Она и выручала. В ней  власти разрешали, на самый крайней случай,  срубать несколько берез: на  полозья,   колеса, ремонт телег, клещи хомутов, черенки для лопат и вил, волокуш при заготовке сена, ручки бичей.  И все таки - береза не строительный материал. История социализм полна, как квашня с тестом  до краев, глупостями, несуразицей, идиотизмом. И они как тесто лезут и лезут   на верх. И конца и края им нет. Разве не идиотизм, когда  деревня задыхается от отсутствия пиломатериала, люди ютятся в  «хижинах дяди Тома» а недалеко  нескончаемые массив тайги.   Она горит, гниет,  но ни одного дерева не сруби, ни употреби на пользу, независимо колхозу или колхознику.  Почему бы не выделить участок в пару гектар (а лучше пару десятков) леса  каждому  колхозу?  Это же такая мелочь! У  мужиков хватило бы сметки, трудолюбия, таланта, что бы  в зимнее время, заготовить и вывезти стпойматериал. Ну разве бы обеднело государство!  Наоборот, крепче живут  граждане, крепче держава.  В  школе учителя рассказывали о том, как велика наша родина. Как много в ней лесов, полей и рек.    И они не обманывали.  Но  выходил ученик из школы, построенной когда-то кулаком,  и   видел приземленные саманушки,  бедность, отсутствие палисадников, ворот и так далее. И как сообразовывалась эта «картина  углем» с  тем, о чем  рассказывали учителя?  И какие собственные выводы   смог сделать учащиеся?    Умозаключение шли сами на ум. Огромная территория,  природные богатства одно, а  уровень жизни людей  иное. И они не взаимодействует.  Раздвоенность детского  сознания налицо.   И только повзрослев,некоторые   замечали   явное противоречие и несуразицу, между природными богатствами и собственной бедностью и делали выводы: «то ли начальство  у нас   дурное,  то ли  ему наплевать на  нужды народа,   то ли  специально держало колхозы в нищете». Все три  вывода  не красят социализм и не воспитывают патриотизм. В деревне без пиломатериала никак нельзя: прогнили нижние венцы, протекла  крыша, сломалась дверь, сгрызли перегородку в амбаре мыши, сломались улья, сгнила лестница  и так далее и тому подобнее. Постоянно требовалось   чинить, обновлять,  расширяться, возводить новое.

Мы прервались в том месте, когда, самым распространенным словом в деревне стала «обвязка».  Вечером на лавочках, утром  в конторе на разнарядке, только и слышалось «стопориться дело из-за обвязки», «достанет Степа обвязку или не достанет», «где  взять обвязку?», «ее  ведь в реке не поймаешь!» и «на обвязке наш  хронтовик зубы сломаить».   «Обвязка», «обвязка» и еще раз "обвязка". Все пересуды  о ней проклятой. Не о культе личности, не о докладе Хрущева 21 съезду КПСС. Это событие даже не второстепенное, а третьестепенное.  И опять деревня разделилась. Одна считали- достанет, вывернется, другие – похохатывали «ага, достанет. Пойди туда не знаю куда».  Наиболее азартные даже спорили.  Сжимали ладони друг у друга, третий разнимал. Спорили за просто так, ради принципа.    Как в городах спорили,  чья команда победит «Спартак» или «Динамо». Конечно, инициатор строительства, задумывался  заранее обо всех материалах.   И об обвязке, и о тесе, и о гвоздях, со скобами,  рамах, дверях, стекле, кирпиче, толи и так далее.  И верил,  добудет, вывернется, вытянет из себя жилы,  а проблемы решит.   И  отступать, сдаваться  даже не думал. Дом вот он, кажется  протяни руку и достанешь. И заживет он  счастливо и богато. Не хуже фашиста. Что же за такое эта загадочная обвязка? Что  за диковина? Почему на ней свет клином сошелся?  Нынешнему поколению  этот термин из лексикона предков  незнаком, выпал из разговорной речи и забыт.  Поясняю, под обвязкой наши  прародители   понимали - лиственный брус, различной длинны на нижние венцы, на половицы,  на матку и желательно, на опорный брус и  стропилу, а так же длинные обрезные и необрезные плахи, бруски на обрешетку и прочие дела. За лиственницей дело не стало,   на первые два венца «на рыбачили», а за все остальное тьма непроглядная.   Хуже всего Степан Николаевич даже не  знал как к  этой обвязке  подступиться. Если бы знал, он  придумал бы способ решения. Купил бы или  на крайней мере стянул. Ночи бы не спал, на горбу таскал,   а своего бы добился    Все же   затея  Степана Николаевича и Матрены Макаровны    попахивала авантюрой.  В степи, где ближайший лес в 80-км,  в отсутствие  дорог и  транспорта?  Истинная авантюра! Но таков  характер русского крестьянина, чуть дали свободу, даже не свободу, а   намек на нее, еле уловимый ее запашек, как он, словно, тончайший камертон отзывается. Почти половина деревни   озаботилась  неразрешимой проблемой. Правда, одна часть от скуки, другая для спортивного азарта и только, третья, с желанием оказать помощь. И   когда  много мозгов участвует в решении какой либо проблемы, решение находится, в самых казалось неразрешимых ситуациях. То ли закон такой существует, то ли еще по какой причине. Но нет таких  вопросов, на которые бы люди не находили  решений. И чем больше народу привлечено к проблеме, тем она быстрее и успешнее решается. Велика ли проблема обвязки?  По нынешнем временам, яйца выведенного не стоит. А по тем, прошлым, сталинским временам  задача довольно серьезная.

Ваня - чучундрик

Однажды, когда  Степан Николаевич  с лопатой  возился на строительной площадке, подъехал на гнедой кобыле худощавый  Ванька Качур.   Высокой посадкой головы, длинной и тонкой  шеей, кадыком и выступающим носом,   Иван имел  неуловимое  сходство с орлом на гербе  бывшей   Российской империи.    По характеру Иван  был чучундрик еще тот.   С ним не приходилось скучать. Рассказы, прибаутки, частушки веселили любую компанию.  Была у него любимая частушка, которую он исполнял:

Раз ку-ку, два ку-ку,

Третий раз попал в муку,

Сам в муке, он в руке,

Жопа в кислом молоке.

Частушка абстрактная, непонятная,  а   хохотали каждый раз  до упаду. Любил он также по задираться, по ячится.  Хотя до драки ни разу ссору не доводил.  Однако, каждый человек имеет недостатки, имел его    и Иван.  Губил его язык. К нему как к никому другому подходила поговорка «язык мой – враг мой». Правду матку резал не взирая на лица.  И еще он не мог  он устоять перед красивой фразой, даже метким словцом.  И умел он  талантливо придумать  эту фразу, т.  За эту слабость  Бог его страшно наказал.  Из-за его  глупой фразы,  погибла   жена красавица Оля и остался Иван Качур один с тремя  малолетними детьми на руках  (об этой истории отдельный рассказ).   Прозвище в деревне дается не зря.  В  нем   селяне раскрывают весь характер человека. Ивана звали "Ванька Качур". Акцентирую, не  просто Ванька, а обязательно с фамилией, тем самым, подчеркивая  отличие от   нарицательного  Ваньки не  помнящего  родства.   В  скором времени  его поставят руководить конторой по заготовке скота (Заготскот).    Должность большая, ответственная,  связанная с наличным денежным оборотом.  От  начальника  Заготскота зависела у кого принять скот, когда  и по какой цене. Ванька Качур начал трудится добросовестно, а потом  не малые   наличные деньги  вскружили голову  и принялся  он  придумывать мошеннические схемы,  обманывать частников,     пьянствовать,  разбалтывать свои «секреты». Нашлись  «добрые люди» - донесли куда надо и кому надо.  Ивана арестовали, навели следствие, факты подтвердились судили, впаяли срок.    Из заключения пришел совсем другой человек: постаревший, осунувшийся, обозленный.  На вопрос, за что его посадили, отвечал, всем одинаково: «там так прижмут,  что во всем признаешься, чего было и чего не было». Что он имел ввиду, когда  говорил «прижмут»? Пытки?  Улики?  Никто не мог добиться. Но  я забежал сильно  вперед. В настоящее время, Иван  чабанил и с отарой овец избороздил всю округу.  Вот такой гость неожиданно посетил место будущей  великой  деревенской стройки. Было видно, да Иван и не скрывал  что у него    внутри  "бомба" и  она вот- вот взорвется. Он не мог стоять на месте, ходил  разглядывал фундамент, трогал руками, крякал иногда выдавая из себя фразы:
-грустишь! А зачем размахнулся? Не хочешь как все! В кулаки решил записаться….,  - Иван,     входил в свою тарелку, куражился, канючил.

А сам   лихорадочно придумывал как  приступить к  настоящему разговору, как поразить Степана. Начать со слов: «-радуйся! Я твою  проблему решил….». Нет не годится. Длинно. А если: «Степан Николаевич, с тебя литр водки! То же не пойдет. Похоже не вымогательство. Разговоры пойдут о нем, как о пьянице, не хорошо.Надо так, что бы фраза пошла гулять по деревне, словно блудная корова. Что бы люди говорили: Ваня Качур учудил. Слышь что он сказал...». Сказать «знаю где добыть обвязку», уж очень обычно, скучно. Этим не удивишь. Надо что-то этакое! Что бы  даже у Степки, руки затряслись, что бы… А то внутренняя "бомба" просилось наружу  разрасталась, давило на сердце, грудь, не давало  дышать.

Хозяин   посмеивался, для виду отбрехивался:

- приехал поиздеваться? Если так, получишь по шее.

Ваня знал тяжелую руку и говорил примирительно:

-эх, ты! А еще хронтовик. Подожди у меня…. И вдруг выпалил:

- будет водка- будет обвязка!

Так  лопается переспелый арбуз и сок  брызгает в лицо. Словно косой резанул «вжик!»и замолчал. Вот она настоящая бомба! Взорвалась!   Три слова!   Ему они на ум не пришли секундой раньше. Она  возникла  неоткуда. До произнесения автор  понятия о ней не имел. Ваня сам ее услышал впервые и она ему понравилась так что повторил:
-будет водка – будет обвязка!

А хорошо! Коротко, ясно, образно.  Она не исчезнет,  пойдет гулять по деревне.   Ай, да я, какой  ушлый! Какой язык сочный, спартанский! Пойдет точно! Он не  только гордился собой,  и    наслаждался произведенным эффектом, но и почувствовал облегчение, как буд- то  снял с  плеч  большую тяжесть. И так удачно, как в сказке «Стань передо мной, как лист перед травой».
Услышав « …будут доски»  Степу, действительно,   ошарашило.  «Ничего себе. Сколько искали, сколько спрашивали  все  бес толку. А тут  «будет водка- будет обвязка».   Так просто! Может ослышался?».

А Ваня  довольным и мягким голосом повторил:

-че  вылупился как истукан, сказал же «будет водка-  будет обвязка».

Тут только до  него дошло -   розыгрыш! Это же  Ванька Качур!  Куражиться!

-Трелишь нервы! Погоди у тебя то же дети. Изба то же нужна позарез, посмотрю…

Лукич, довольный произведенным эффектом, разгруженный от  фразы,    затарахтел так, что   пена выступила у края губ, а его большой кадык заходил  словно  пила:

-это я тебе говорю, понимаешь, я, Качур Иван!  А не какой там балабол!   Приказываю - готовь  литр,  запрягай племенного жеребца в добрую телегу и надежную   сбрую. Работа предстоит  каторжная. К  вечеру подъеду. Задание понял?

И принял позу – один в один с  гербовым орлом.  Вторично, насладясь, изумленным  лицом собеседника,  "гость"  вскочил на телегу, крикнул «пошла», ударил вожжами по  крупу  гнедой кобылы,  колесе загремели  и телега покатила  вдоль улицы. Ну и   как такому  артисту  поддаться, как   довериться?   И все же хозяйн, на всякий случай  запряг   лучшего вороного жеребца, по прозвищу Гранит, в телегу положил соломы и  сумку с   тремя бутылками водки, каждую из которых бережно обвязал полотенцем.   И  принялся поджидать. К вечеру  пришел Иван.

-Приготовил! Молодец.

И по- хозяйски, отвязал жеребца,  взял в руки вожжи, крикнул:

-прыгай, Нечего рассусоливать:

Ему ничего не оставалось, как подчиниться. Вначале  Ваня правил молча,  однако  безмолвие не его натура    и он  принялся громко рассказывать:

-  пасу овец. Вокруг ни души, муторно. Словом перебросится не с кем.  Вдруг слышу гул мотора, по надрывному  звуку  определяю-сильно  нагруженный.  Продолжаю пасти. И представляешь, Степ,  через часок  опять гул.  Мы  чабаны народ наблюдательный.   Одна машина  - случается,   а две не с проста.  Я  легонько  направляю  отару  в ту сторону откуда звуки и   в примятой траве, разыскиваю следы протектора и по ним  гоню отару.  Гоню, гоню, уже Ивановку миновал.  Хотел  заворачивать. Проехали машины и что? Возможно они  уже  за сто километров. А я, как дурак, за ними отару гоню.  Но у меня же чутье, нюх. Меня, ты же знаешь, просто так не возьмешь.  Не останавливаюсь и не сворачиваю.  Только вперед.  И представляешь, далеко за Ивановкой, в неглубокой лощинке, вижу  сваленные пиломатериалы.  Зрение у меня ого- го. Подъезжаю ближе, вначале выскочила и залаяла  собака,   за ней   вышел   человек с ружьем. Я, естественно, труса не праздную. Ору на него:

-убери пса!  Кто  такой? Откуда взялся? Почему мешаешь пасти овец?

Страху стараюсь нагнать. А человек с ружьем не обиделся,  вначале   посадил пса на цепь, затем выстрелил в воздух  для острастки и   принялся зазывать в гости:

- проходи мил человек, чаю попьем, поговорим. Я тут без людей   скоро сутки, изнываю. Машина приедет, разгрузиться и уедет. Словом перекинуться не с кем.

-Я, в душе человек добрый, ты же знаешь. Привязал коня,   угостил его салом, табачком. Покурили, поговорили.  Словоохотливый  охранитель  несметного сокровища и  разболтал о том,  что   Геологоразведка, собирается    строить помещения, что бы   искать в  нашей местности  нефть.  И еще выведал, что  сторож   «не  любит выпить». Будучи не дураком, и зная твою беду, я заколол жирного баранчика, для друга ведь ничего не жалко.  Учти,  Николаевич!  Животину колхозную для тебя не пожалел. Не вздумай проболтаться. Оставил ему котел    рассказал, как правильно жарить баранину и наказал:

- вечерком  наведаюсь с другом и товарищем, с   настоящим фронтовиком, посидим, поговорим, водочки выпьем, о  жизни покалякаем. Вопросы к тебе есть. Может  поможешь нашему горю...

Слышу в ответ:

-приезжайте, почему бы ни помочь хорошим людям. Помогу чем смогу.

- Я, как можно скорее,  загнал овец в кошару,  распряг кобылу и   поскакал в деревню. Дружок! Лесу там, горы. Выбирай какой душе угодно. Главное договориться со сторожем….

Пока  Иван  вел свой рассказ, проехали Ивановку и углубились в безлюдную степь.  Вот она глубокая лощина и кучи пиломатериалов. Самое настоящее богатство! Иван не обманывал.  Не зря его спрятали подальше от человеческих глаз, да еще на охрану  отрядили вооруженного человека с собакой.  Узнай,  местные мужики из ближайших деревень, растащили бы все  моментально.

Бурразведка – богатая организация

Чуткий пес подал голос, из-за  штабеля показался человек с ружьишкой.  Узнав Ивана он начал тарахтеть без остановки:

-заждался, наконец-то.  Я все приготовил, жду не дождусь. А это твой товарищ? Хорош! Как звать, величать?  Хронтовик? С какого фронта?

И не дожидаясь ответа, продолжил:

вот вы из колхоза? Хотите, колхозный анекдот. Приезжает комиссия из района в колхоз. Заходит в контору, председателя нет на месте. Спрашивают у  секретарши:

- где председатель?

Она отвечает:-сеит.

Удивились. Апрель месяц, еще снег  не сошел, а председатель уже ведет сев. Поехали на поля - ни одной души. Вернулись в контору – председатель на месте, сидит  костяшки на счетах  перебрасывает. Спрашивают:

-мы приехали, тебя нет на месте. Женщина сказала, что ты сеешь? Как так!

Председатель улыбнулся:

-так она у нас букву «р» не выговаривает.

Сторож заливисто хохочет,   берет лошадь под узды и ведет ее к привязи.   Довольно ловко привязывает. И не замолкает ни на  секунду. Словоохотливый каких еще наши мужчины не встречали. На что Дуська Мордовка за словом в карман не лезет, а этот  рта не дает раскрыть.

-… проходите, у меня все готово, будьте как дома, не забывайте что в гостях, я  на войне ранен….,   слова сыпались без остановки,  словно  дым из трубы в мороз. Человек не говорил  одни сутки, а словно  молчал целый год.  Ванькин знакомый, наверное,  самый   разговорчивый человек на планете. Причем пока говорил,  выражение лица  менялось от доброго, до непонятного.  Слава богу, сторож оказался еще и гостеприимным хозяином. К визиту тщательно приготовился: посреди куч пиломатериалов соорудил самодельный стол и  такие же скамьи. На столе  алюминиевые чашки, краюха хлеба,  граненые стаканы,  а рядом на железной  решетке стоял котел, от которого шел соблазнительный запах  жаренной баранины.   Степа не произнеся ни слова,  поставил на стол  водку. Сторож и Ванька потирая руки,  быстро уселись. За   первым двести граммовым стаканом   начались рассказы о войне.  Жаждущий обвязки, слушал  историю ранения  нового знакомого у которого не узнал даже имени и  бросал  плотоядные взгляды    на  горы пиломатериалов. Богатство невиданное! В одной  куче навален   горбыль, слева   от него  не меньшая гора   плах,   справа  куча досок,  по другой стороне    в навал-  бруски  разной толщины. Они соблазняли, манили, притягивали взор  и он дал себе зарок мало пить и не уезжать  без груза. После  второго стакана,  Иван, все же выбрал время и спел свою любимую частушку, посмеялись.  Инвалид захмелел и  вдруг  замолчал, словно о чем то задумался.   Наконец-то возникла пайза и возникла возможность вставить свое слово:

-как хронтовик хронтовику скажу откровенно,  строюсь, пиломатериал нужен. Погружу пару досок, «незаметно же  будет». Словоохотливый сторож,  махнул рукой:

- как хронтовик хронтовику, бери, бурразведка – богатая организация, у нее не убудет.

Степа подогнал коня к первой куче и принялся  затаскивать на телегу  длинные плахи. Они не входили в телегу , часть свисала до земли. Будут волочится оставлять след, тормозить движение. Но уж сильно они приглянулись и Степа  загрузил с десяток.

Мужики между тем хмелели и болтали разную чепуху. Степа подошел и опять спросил?

-А  бруски можно положить?

- Та грузи, мил человек, сколько хочешь, - махнул рукой сторож -  завтра еще привезут. Геологоразведка богатая организация.

Уж тут то  он отвел душу. Бруски размером 10х5х600 мм  укладывал и укладывал, пока не сообразил «Конь то увезет, а спицы не выдержат». Бросил для порядка еще  с десяток  понравившихся  досок и вернулся к собутыльникам:

- заканчивай  орелики, пора по домам.

Ребята  уже чуть тепленькие, возражать не стали. Выпили, как полагается  на посошок. Степа уложил нового товарища на его лежбище, затащил Ваньку на воз, взял в руки вожжи. С сожалением кинул взгляд на  оставляемые сокровища, прикрикнул «пошел», ударил вожжами по спине жеребчика, лошадь напряглась, телега медленно тронулась с места.    Неразрешимая, казалось проблема, обвязки, решилась на удивление легко.  Степа шагал рядом с телегой,  сердце билось радостно и такие же думы в голове:  «Бог на свете есть. И он обратил внимание на нас, на крестьян. Как обрадуется жена! И тятя! Выдержали бы спицы, да не наступил бы  конь копытом в  барсучью нору. Спасибо Ваньке и сторож молодец. Навещу его еще разок.  По морде не ударит». На  утро возник вопрос, куда прятать привезенное?   Скрыть от  любопытных  глаз проезжающих,   определенно  негде. Посоветовавшись муж и жена  решили  рискнуть.  Пиломатериал  рассортировали:  плахи отдельно, бруски и доски то же. Сложили любовно штабелями. Каждую доску, каждый брусок  клали осторожно, словно те были из стекла. А со стороны дороги отгородили  саманной стеной. Не так бросается в глаза. Он , не уважал бы себя, всю родовую и все крестьянство,  если бы  проворонил счастливый  момент.  Уже на следующий вечер,     прихватив алкоголя, сала и яиц, повторил визит к разговорчивому и душевному  сторожу. Старый знакомый встретил радушно:

- а, приехал!   А водки привез?

- Не только водки и закуски.

-Дай я привяжу коня, а ты проходи, да не бойся собака не тронет.

Гость  разложил на столе  привезенные продукты. Выпили по стаканчику,   закусили. После вчерашнего сторож  менее словоохотлив.   От спросил:

-ты с какого фронта?

Равнодушно ответил:

- Волховского.

- о, сосед,  а я с Калининского?  Нам есть о чем поговорить.

-да не люблю я вспоминать ее проклятую. А  пропустить  наркомовские – с удовольствием. Выпили,   поругали, как водится, командиров. Выбрав момент, он откровенно сознался:

-я к тебе не о войне приехал балагурить. За лесом.

-Так я тебе, мил человек ещё и помогу. Они вдвоем нагрузили арбу горбылем, плахами.   На прощание Степан рассказал анекдот:  -приезжает значит   городской  в гости в деревню. Захотелось попить молока. А хозяевам некогда, управляются по хозяйству. Они и говорят: «возьми ведро и подои корову сам». Тот берет подойник и идет  в стайку. Через некоторое время возвращается и говорит:- «нет у вашей коровы молока.   Доил, старался, не течет». Хозяйка удивляется: «как нет!  Я же еще не доила. Пойдем посмотрим».

Заходят, значит в сарай, горожанин в доказательство начинает доить, молоко, действительно не течет. Хозяйка и говорит:

-это же не корова, это бык.

Сторож захохотал и сквозь  смех  проронил:

–  это он вместо титек тянул за, за… вот дурак.

Просмеявшись промолвил:

- ну даешь, это ты меня за прошлый раз уел. Уел  крепко. Понимаю.

-зачем ты так. Просто анекдот. Продавай хороший человек. Водки тебе оставляю, закуски гора. А мне, рано на работу.

Расстались большими друзьями и крестьянин, довольный, отправился восвояси. Он шел рядом с арбой, держа в руках вожжи. А жеребчик, рвался домой.  Пришлось ускорить  шаг, за тем забраться на воз. Вокруг темная ночь, тишина, незнакомые очертания холмов, от которых веяло враждебностью.  Ему вспомнилось,  такая же ночь, только холодная.  Там далеко, почти на другом конце земли.   Как      он в составе дивизионной разведке, бродил по тылам фашистов в поиске языка. Промерзший и голодный.  Вспомнил, как им не везло и как немцы их обнаружили и как они убегали… Тело напряглось, на лбу выступил пот: «я же как пришел, ни разу не вспоминал  проклятое время, это все   сторож, он  растеребил душу.  Ушло, и забыл и нечего  ворошить прошлое». Ему, действительно,  захотелось отогнать от себя    тяжелые воспоминания о фронтовых скитаниях.  Для чего соскочил с  воза и пошел рядом.   За дышалось  легко,   приятные думы полезли в голову «везу  несметное богатство. Странно получается. Покупать за деньги, невозможно. И денег таких я бы не заработал в колхозе, трудись хоть сто лет. А у кого то этого пиломатериала, гора.   Два воза набрал, а никто и не заметит. В одном месте пусто, в другом  густо. И пусто в деревне! Дали бы крестьянину свободу. Он бы такого  наворотил. И   государство завалил продовольствием, и сам бы   из бедности выкарабкался. Че  у нас за начальство  такое дурное».  Для убедительности,  провел рукою по горбылю: "тепленький, желанный, драгоценный». На востоке уже загоралась заря.

На следующую ночь он совершил  ещё один вояж, угостил нового товарища и привез воз толстых брусков.  Дай время, Степан Николаевич, перевез  бы  все запасы    бурразведки, какой богатой она бы не была,  к себе во двор, да   к одному сторожу добавили  ещё и охранников. Бурразведский начальник -  не дурак. Знал какой ценностью  обладает дерево в степи.  Дай Бог здоровья, новому товарищу, имя которого  так и осталось неизвестным. И не только ему, но и его  жене и детям. Да дело не в имени, главное человек ведь хороший. Теперь уже самые устойчивые скептики деревни оказались посрамлены.  Брус и обвязка, серьезная заявка на успех.Ванек -чучундрик  же подсказал:

-для  укладки венцов потребуется много мха. Езжайте на Шардайку там ее как у дурака махорки.

Легко сказать "езжайте на Шардайку". Она большая. Но все же собрались, на всякий случай прихватили лопаты, вилы и топор, отыскали моховое место и, руками наскребли мха полную телегу. Стал вопрос, где и в чём хранить? Свалить во дворе, животные растаскают, солнце иссушит, ветер развеет. Закидать в птичник!  А куда курей? Пришлось занимать у соседей мешки. Наполненные мешки с мхом дожидались своего часа в темных и прохладных стайках. Степа с Мотей, как настоящие крестьяне,  упорно и неустанно преодолевали трудности,  искали и находили выходы из безнадежных ситуаций и дело двигалось.   Исхудалые, не выспавшиеся они  не прекращали  движения к цели.  Соскакивать с постели с восходом солнца и целый день трудится в бешенном темпе, без выходных и проходных, перекусывая и досыпая на ходу дано далеко не каждому.   Женщине    приходилась   труднее. На нее плечи, кроме работы в колхозе  еще и четверо детей,  огород, скотина.

Обвязка  по сути, трамплин к началу строительства. И опять в деревне разговоры. «Повезло! Что говорить! Сам возьмешься такого счастья не прибудет», «не стала бы буррзазведка строится и сидел бы наш смутьян со своим брусом».  И, действительно, повезло.  Степан Николаевич,  согласно кивал головой, но про себя отметил,  что чем   больше он работал и меньше спал, тем больше везло.  А ведь везет дуракам и пьяницам. Нет, ребята тут что-то другое.

На семейном совете   решили, хотя  фундамент имеется,  брус и обвязка на месте, а затевать дело рано. Наймешь плотников, поставят они  сруб, а дальше?  Нужны еще тес, половая рейка, стекло.   Второй раз приглашать же не будешь. Пока  же  начинать  не с руки.  Надо начать и кончить. И все. Пусть целое лето,  и еще осень пройдет, заготовленный материал лежит, никуда не убежит.  Строить можно и зимой, а заниматься заготовкой  материалами - летом. Действительно, пригласи  бригаду плотников, возведут они сруб, поставят стропила,  а чем накрывать крышу?  Теса ж нет. И будет  чернеть и гнить сруб.  Бесхозяйственность да и только.  Ее можно терпеть в колхозе, ее много в государстве, но у себя лично, бесхозяйственность – позор. Таким образом, головы заняли думы о новой заботе, о  тесе.

Самая дорогостоящая проблема

В послевоенное время крыши крыли землёй, глиной, дранкой,  собранными по миру обрезками досок, кто пошустрее изворачивался -толью. Однако тес, последнее слово в новых технологиях. Лучше крыши, покрытой тестом, наиболее продвинутые,  даже представить не могли. Тестовые крыши у больших начальников. И в разговорах между супругами,  чем другие слова,  то же повторялось:  «тес», «где достать тесу?», «кто  бы помог?», «знать бы где он и какой он?».  Тес превратился в новую головную боль. Разъясняю, тес же  это  выструганная до блеска рубанком доска, с проведенными фуганком ложбинам для стока воды,  толщиной 20- 25 мм, шириной 10 – 15 см. и длинной до 4.5 метра.  Тес материал свехдорогой, сверхдефицитный, по сути, единственный.  Без теса нет крыши, а без крыши нечего  браться за  сруб. После бруса и обвязки проблема тема приняла краеугольное значение.  Ведь  его не  поймаешь в реке, не  обменяешь   на водку, не изготовишь на пилораме.  Можно только купить. Но   где?  И за какие деньги? Тес- на все золота. В проблему  выструганных досок, вовлечено половина мужчин деревни.  Разведку высылали  и в Алтай (бывший районный центр),  в Белый яр (нынешний центр района), и в Абакан. В столице области тес   был,  целый завод работал. Однако, подступиться к нему, как мы уже знаем, не было ни какой возможности.  Там каждую тесину складывали в пакеты, пакеты надёжно стягивали железной лентой и куда- то отправляли. Степины глаза  теперь скользили по крышам, изучали кровельные материалы. Крыш покрытыми тестом редки, единицы. Прекрасно  отдавая себе отчёт о том, что тес-золото, он  почти сдался и  высказывал  желание заменить тес на горбыль или дранку. Хотя мечта его бледнела! Однако, Мотя  упорно стояла на своем:

-тес и только тес. Руки опускать ни в коем разе.

В конторе на  него давили:  «езжай к директору   – фронтовику не откажет».

А Степа, как и любой деревенский житель,  терпеть не мог просить,  робко чувствовал себя в чиновничьих кабинетах.      Томиться в приемной!    Унижаться!  Мямлить невразумительное начальнику. Да не стояла в стройцехе тема теса, по разговорам там гнали   горбыль плаху, брус и  бруски. И   оттягивал  как мог время. А   лето  в зените, материал - без движения, подталкивает лучше шила. Веское слово сказал шурин  Щеглов Алексей Степанович:

-езжай. В морду не ударит, а ударит не рассыпишься.  Откажет, так хоть  надеяться зря не будешь.

Его короткая, как всегда, и логичная речь, возымела действие, придала уверенность.

Жена не медля,  поддержала:

-чего тянуть.  Ходишь мотней трясешь!  Завтра же отправляйся!

Деваться некуда, Степа утром приоделся в чистое, пожалел, что  боевые награды не сохранились, хотя пару Орденов отыскались, вдобавок кое какие медалюшки (сленг фронтовиков),  он положил их в карман, надеясь  нацепить перед заходом к директору  и  отправился пешком на Центральное.

Директор Медведцкий

Руководитель совхоза  -  не председатель колхоза,  который живет   в деревне и который доступен  в любое время суток.  Это начальник более высокого ранга. У него уже приемная со строгой секретаршей, непрерывно стучащей на пишущей машинке, толпящиеся   в ней   подчиненные (управляющими отделений, главными специалистами, просто специалистами,  профсоюзными и партийными  вожаками), а также  командированными   инструкторами района, проверяющими  и контролирующими органами (Партийного контроля, ОБХСС, налоговой инспекции), сельсоветскими работниками, посланцами различных организаций и др.  Кроме того директор  совхоза - солидный кабинет с мебелью, телефоном и   персональная  машина с водителем.  Все это его отделяло от обычных работников и, чего греха таить, возвышало, возвеличивало, фетишировало.     И хотя на дверях  висела объявление о времени приема   по личным вопросам, оно никогда и ни в одном хозяйстве  не соблюдалось.  Все директора, как правило, управление огромным хозяйством замыкали на себя. Демократически управлять даже и не пытались. Конечно, им приходилось выдерживать сумашедшую нагрузку: мотаться по отделениям и фермам, проверять качество сева, подписывать горы документов, посещать районный и областной центры, присутствовать на бесконечных совещаниях и активах, единолично решать судьбы рабочих.  Я не перечислил и десятой доли  директорской нагрузки. Тяжело, конечно. Но ведь ни один директор не подал заявление на увольнение.  Власть над людьми затягивает, слаще нее только еще большая власть. Руководил огромным хозяйством вновь образованного совхоза «Россия» Медведский  Тимофей Степанович и управлялся  довольно успешно.  Два предрешений  в те времена наказывались: пьянство и воровство.  Пьянствовали пока не многие. С злоупотребляющими алкоголем еще беды  большой не испытывали, справлялись.   С воровством  ситуация  тупиковая. Все  доставали, воровали, тащили, брали свое, называйте, как хотите, -  начиная с создания первых колхозов, используя  моральную идиологему    «и все вокруг  совхозное, и все вокруг мое».   Тащили  и во времена И. Сталина (нарушая Закон о   Трех колосках),  и после И. Сталина, и  во время Н. Хрущева и после Хрущева, а уж при Брежневе размах воровства достиг нереальных размеров.     Не «доставать»  крестьянин «соль земли русской »  не мог. Иначе вымер бы. А вместе с ним и вся страна. Начальство потому  и закрывало глаза. Но и не  наказывать было нельзя. Растащат совхоз!   И  заводить уголовное дело -  не выход – кто работать будет. Приходилось  балансировать на  золотой середине. Арестовывали и   давали сроки особо «вороватым», которые неоднократно попадались на глаза начальству.   Почему и пошла поговорка «Вор не тот, кто ворует, а  тот,  кто попадается». Молва народная разносила – в такой- то деревне посадили  такого- то за два мешка комбикорма, в другой -такого- то  за  воровство  воза  сена.  В совхозе «Россия»  посадки то же случались,  хотя реже, чем у соседей.  Если ловили (а такие случай нередки)  директор стыдил или  крепко  избивал, приговаривая: «Что же ты делаешь, негодник. Не думаешь о детях. В тюрьму захотел. Завтра посажу».  Уклонится или   ударить в ответ директора, смелых не находилось.  На следующий день  если избитый выходил на работу,  проступок аннулировался.  Мне трудно судить о   законности использования  рукоприкладства. Сказывалась ли здесь  вековая рабская натура,  когда милей   отношение «барин-крепостной", чем  "гражданин - гражданин".  Либо люди вынуждено приспосабливались к обстоятельствам. Так или иначе, Медведского люди  любили: - «бьёт, но не садит. Хороший директор». Избитый  с синяками на лице, даже  похвалялся: «Тимофей Степанович приложился.  Легко отделался, а  морда лица заживет»  и… продолжал  добывать прокорм животным.

Вот к какому  руководителю  толкали обстоятельства простого работника с периферии, пожелавшего  построить дом.    Надо отметить о том, что директор  наделен законным правом,   оказывать  помощь работникам  совхоза (кормами, деньгами, материалами), но в  таких мизерных количествах, которые   никак не решали проблемы. Например, на выписку кормов под личные нужды, устанавливалась норма на год. Этой нормы  зерносмести,  хватало свинье на одну неделю. А чем кормить остальные  двадцать семь недель? А если у совхозника не одна чушка, а больше?  Бывало часто директор превышал отпущенную ему норму. Он подвергал себя риску быть  вызванным на бюро райкома, получить выговор, лишится партбилета, кресла.  Сталин умер, а сталинизм оставался. Перед конторой толпились группы людей и подкатывали новые просители на телегах, мотоциклах,  "бобиках", «ЗИЛках». Позднее Степа определил, стоило директору отлучится и площадь  моментально пустела. Кабинет директора  находился на втором этаже. Приемная мизерная, душная. Просители теснятся,  кто как может, кому достался стул, а кто толпится в полутемном  корридоре. От многолюдья растерялся, что даже забыл о наградах.  Шансов пробиться у него равны нулю. И вот почему? Очередь не соблюдалась. Кто наглее, тот и прорывался. Но и это не главное. В первое утро после двух часов томительного ожидания из двери быстрыми шагами вышел моложавый мужчина с залысинами. Секретарша объявила:

-директора срочно вызвали в район, сегодня приема не будет.

Во второй день  ожидания, Степа немного пригляделся к своим коллегам.  Местные сторожили- просители от скуки  выдавали  емкие  характеристики выходящим:

-это главный агроном, - показал новый знакомый на  моложавого мужчину в пыльном костюме, - милейший человек, к сожалению от него ничего не зависит...".

- А это рабочком, путевки распределяет, вымпелы передовикам вручает,  выпить не любит, скоро уберут...

- видишь человека в добротной  куртке, - Степа кивает головой, - запомни, главный инженер,  в авторитете, замещает иногда самого директора, если напортачил, на глаза не показывайся…

Показали  ему и  розовощёкого  крепыша, с рыжей гривой на шее:

- прораб, на месте не застать. Мотается в тайгу, лес выбивает.  Стройцех держит в руках. Мужик прожженный, хитрющий, снега зимой не выпросишь. Зато, если дал слово, сдержит. Немецкие корни. За это директор его уважает.

И опять из двери выскочил директор и   почти побежал. Секретарша  пояснила:

-в Смирновке, загорелся коровник. Прием  откладывается.

На третий день знакомый голос секретарши объявил:

-сегодня прием отменяется. Директор готовится к  бюро обкома. Завтра он уедет на Бюро и то же приема не будет. И так продолжалось долго: то пожар, то бюро, то понос, то золотуха.

Помощь бывшего соседа

В очередной день, Степа вышел на улицу, закурил  папироску.  Вдруг его окликнул знакомый голос. Степа присмотрелся, да это же Витька Земцов, недавний сосед. Сидит себе в директорской Победе, сигарету курит. Витька отслужил в армии, получил там корочки шофера, демобилизовавшись  женился, переехал на Центральное и возил на Победе самого директора.

-  дядя Степа, а ты что тут баклуши бьёшь? Ты же все время в работе.

Степа обрадовался знакомому лицу, расплылся в улыбке:

-здорово, сосед. Вот собираюсь попасть к директору. И не могу.

- И не попадешь. Я ничем твоему горю то же помочь не в силах.

Бывший сосед развел руками. Постояли, потоптались. И вдруг лицо Виктора преобразилось:

-есть идея! Используем смекалку. Хотя она будет шита белыми нитками. Но что не сделаешь ради хорошего соседа.  Тимофея Степановича, часто вызывают в район, то на Совещание, то на отчеты. Ты выйди за деревню и карауль на тракте. Мы будем ехать, я остановлюсь, что бы тебя подвести. Директор возражать не станет. И ты по дороге изложишь свою просьбу. А я поддакну, он меня уважает. Я его младшего сына Ваньку спас. Степа слышал эту почти легендарную историю. Виктор совершил тогда чудо. По проселочной дороге на всех газах промчался двадцать пять километров за полчаса. Врачи районной больнице сообщили о том, что еще бы десяток минут промедлили и парнишка бы умер прямо на руках отца (Медвецкого). Машину угробил, а человека спас.

Мысль понравилась и Степа с большим удовольствием покинул надоевшую хуже горькой редьки, приемную и вообще контору со всеми ее начальниками.

Сидеть долго не пришлось, директорскую серебристую Победу увидел издали. Она не ехала, а летела по ровной степи. Витька лихо затормозил, открыл дверцу со словами: «прыгай сосед». Внутри легковушки  никелированные  детали,  чистые сидения, коврики, на переднем сидении расположился сам директор.

-Так вы соседи?- равнодушно задал он вопрос.

-Соседи, бывшие, - пояснил Виктор, - Степан Николаевич, передовик,  фронтовик. Грех не подвезти.

-А что ты делал  на Центральном?- не поворачиваясь спросил  Медведский, - сенокос, как тебя управляющий то отпустил?

Степа уже немного освоился:

-к вам хотел попасть, не удалось. Дело неотложное.

- Что за дело?

С удовольствием изложил суть своей просьбы. Витя не спеша объезжал колдобины, бугорки, давая время поговорить.

-Тес! Это золото.  Да и не делаем мы его. В стройцехе другой ассортимент.

бывший сосед , молодец,  не стал отмалчиваться, замолвил словечко:

-Степан Николаевич,  первый фронтовик, у него больше всех наград. Надо бы помочь.

-А чего не одел? - удивился директор.

Тут только он вспомнил о кармане с Орденами и медалюшками.

- Да вот они,- и достал из кармана пиджака горсть блестящих железок.

- А чего ты их прячешь! Да были бы у меня боевые награды, я бы с ними спать ложился.

В это время автомобильные колеса пробежали  отмеренное расстояние.

Степа просил остановиться около конюшни:

-запрягу коня и в поле.

Он открыл дверь, собираясь покинуть мягкую, уютную кабину. Неожиданно сам директор вернулся к прерванной теме:

- насчёт теса не обещаю, но что ни будь придумаем. Жди.

Начались томительные минуты ожидания. Ничего нет хуже, чем ждать да догонять. Степу мучили вопросы: выполнит ли Медведский обещание? Или давно забыл?  Сходить напомнить? Но при одном воспоминании о приемной, желание напрочь исчезало.

Не так был прост директор. Не так давно к совхозу присоединили четыре близлежащие колхозы. Ичто такое совхоз- еще не все, присоедеиненые познакомились и даже название хозяйства произносили с трудом. Ругань, наказания, пока действовали. Однако, на них далеко не уедешь. Требовалось придумать как объединить разрозненнные деревеньки в один хозяйственнный механизм, что бы люди почуствовали себя рабочими социалистического предпрития. Средства поощрения (талоны на паласы, Почетные Грамоты) уже не действовали и, скорее, вызывали насмешки. Более действеннные «пряники» (талоны на ковры, на мотоциклы) распределял район. А там свой правила. Да и награждало ими государство, а не совхоз. Вот если бы какие блага распределило хозяйство, совсем другой Макар. Люди обязаны почуствовать принадлежность к какой-ни будь социальной группе, ощутить ее защиту. Тебовалось найти вариант, показывающий о том, что совхоз защитник и помощник. Что он для своих рабочих ничего не пожалеет. И так поощрить, что бы во всех отделениях заговорили, проснулись от спячки. Тес! Космос. Очень уж дорог. Для работяги даже и не мечта, да и для начальства то же. Однако и шум поднимется вселенский и через много лет не забудут. Директор долго советовался с прорабом, считали экономику. Одновременно он собирал информацию.   Управляющий,  отозвался,  о Степане Николаевиче, как «работает за троих»  (и не  кривил душой).  О  Моти, управляющий, отозвался, как  передовой телятнице.   Секретарша даже звонила  и в школу  интересовалась, как учатся дети.     Старшего учительница Лизавета Филипповна Дзингель охарактеризовала  лестно «лучший ученик школы». На самом деле лучшими учениками были Леня Болотских и Шура Гурков.  Таким  образом, в девятилетнем возрасте  сын   внес посильную долю в  строительстве дома. Фронтовик, орденоносец – лучшую кандидатуру трудно подыскать. И Степан Тимофеевич решился. Риск, конечно огромный. Победила политика, не экономика. Три человека трудились в стройцехе с десяток дней, осваивая невиданную продукцию. Вокруг толпились люди, разглядывали, удивлялись, трогали руками. Но зато какой эффект! Шум пошел великий. Почти все производственнные показатели удои, привесы, настриг шерсти поползли вверх. Авторитет директора вырос. Иногда слышалось: «мы, Россияне». Ни до, ни после на царские подарки директор не отважился.А виновник торжества ни о чем даже и не догадывался. Он ждал, надеялся, надеялся и ждал. В душе проклиная начальство за медлительность, скрытость, равнодушие

Триумф

Как -то среди бела дня,   Степу  вызвали в контору и председатель сообщил:

-в чем дело не знаю. Тебе  велели запрячь арбу  и ехать в стройцех.

Как только до ушей донеслось «в стройцех», сердце забилось тревожно и радостно. Но почему  гарбу? Гарба - для перевозки сена, соломы.  Хотя вместительная.С радостным ощущением и недоумением  на лице  не медля  отправился на конюховку, где запряг коня  и   поехал  туда куда велели. По дороге грела радостная мысль «гарбу, потому что она длинная, борта высокие как нельзя лучше подошла  для перевозки пиломатериала». И предчувствие не обмануло. Возвращался   Степан Николаевич триумфатором.  Наверное,  такое же возвращался Цезарь  из Египта. Разница в том, что Цезарь ехал на колеснице, а    вслед за ним шли легионы,  вели пленных, несли добычу, а наш "виновник торжества" шел рядом с телегой, под завязку загруженной    беленькими, ровненькими, гладко отструганными, одна к одной, свежепахнущими  досками, а за ним бежала толпа ребятишек и даже взрослых.  Но чувство победителя, триумфатора  не зависит от масштаба.  Что делать,  выросло поколение не видевших  в короткой жизни отструганной доски. Покрикивая на пацанов: - не лапайте грязными руками», «осторожно! Сломаете»  он, с  избранными, бережно даже благоговейно, сложили в штабель, невиданной чистоты доски.  В заключении скажу,  что память о директоре Медведском жива до сих пор, хотя прошло   более 70 лет со дня смерти. И то правильно,  человек мыслил государственно. Если крестьянин строится, то это же хорошо. Потому не бросил слов на ветер, пошел на служебное преступление. Теперь  фундамент окружала масса материалов:  штабеля бруса, обвязки и теса,  между ними  мешки мха. Время начинать  «стройку века».   Он глядел на массу материала и терялся: "как  распорядится? С чего начинать? Я же в строительстве ни в шубу рукав". В   памяти возникали сами собой слова: «За месяц-полтора поставим сруб. Не дорого возьмем».  Люди за полтора месяца берутся поставить. И все! Всего полтора месяца! Однако,  запросил Петр Ковязин довольно крупную сумму денег.  Для крестьянского хозяйства  цифра неподъёмная. Почти целое  состояние! Таких денег ни у кого в деревне отродясь не водилось, да и для колхоза то же сумма  не малая. Что делать? Со своими сомнениями поделился с Мотей.  Они пересчитали все свои накопления, прослезились. Не набралось и трети. Обошли, каждый свою родню. В сумме пообещали около ста рублей.

Соседи  настаивали:

-ставьте сами.  Есть кому помогать. Потихоньку, полегоньку выстроите. Деньги сэкономите.

Родня  - дед, братья, шурины, то же говорили:

-нас много, поможем. Разберемся. Топор с детства в руках.

Решение приняла, как во все ответственные моменты,  Мотя.

- как ни дорого,  выкрутимся. Раньше  будем вставать, позже ложиться.

Степа  думал, думал и  ничего придумать не смог, как отправится на поклон к председателю.

-Знаешь  денежных делах я не специалист, позовем  нашего  бухгалтера (счетовода).  Он что ни будь придумает. Бухгалтер пояснил:

- скоро повезем продавать излишек  шерсти.   Выручку могу не оприходовать и не отвозить в кассу. Однако, осенью  придется вносить. Центральная бухгалтерия  обнаружит  недостачу. И нам каюк.

-Ну что наберешь к осени? –  поинтересовался председатель, - большего не проси.

Степа моментально сообразил, что если сдать всю скотину и еще подзанять у родни и соседей, то наберется даже большая сумма. Он кивнул головой в знак согласия.

-Вот значит и порешили. Я же обещал тебе «поможем, чем сможем».

Шел домой и радовался - «в деревне без председателя никуда».

К его удивлению Мотя  отказалась от совхозных денег:

- пошли они куда подальше. С государством шутки плохи. Кабала! Век потом не рассчитаемся.

Глава семьй оторопел. Он уже в мыслях представлял новый дом, крышу и всего-то через  полтора месяца.

- ты чего?  Решила,  самим строить! Ничего себе вчера одно, сегодня другое.
В ответ донеслось:

-Нет!  Езжай договаривайся с артелью, а деньги я достану.

И голос ее звучал уверенно. Осталось довериться,  отпроситься у председателя на  денек, что бы смотаться в Абакан и договориться, конкретно с  абаканским знакомым. Предварительно долго раздумывал  отправляться в город на двухколке или верхом?  Решил верхом, так быстрее. Искомый  адрес  нашел без труда, люди показали. Дом ему понравился, среди глинобитных избушек и мазанок, он выделялся, особенно смотрелись ворота: добротные, высокие. Хозяина дома не оказалось, однако  хозяйка оказалась приветливой:   лошадь завела во двор, самого усадила  за стол,  напоила чаем. Ждать пришлось недолго. Бородатый Петр узнал Степу, приветливо поздоровался. Сговорились быстро.

- Мне нужно четыре дня. Предупредить товарищей, отпроситься на работе, собрать инструмент, подготовить жидкости, - высказался Петр, - приезжай на большой телеге, груза немеряно.
Степа  возвращался  в темноте и  жалел о том, что не выбрал двухколку «улегся бы на мягкую солому и дремал бы  до самой деревни, а в седле не подремлешь». Всю дорогу мучили сомнения "нанял впервые в жизни и людей то незнакомых. А вдруг шаромыги! жулье! Построят, а на следующий год,  стройка  развалится?  И деньги немалые пропадут. И ни дома, ни денег". Вернулся домой под утро и ещё раз походил мимо сложенных аккуратно бруса, мощного горбыля,  широких  плах, досок, брусков, теса: "И это все придется распределить, дать уму,  сложить как надо. Нет, сам не потяну. Пригласить спецов - решение грамотное. Мотя глупость не скажет. А за качество беспокоюсь напрасно. Следить буду, проверять, контролировать. Я же не какой ни будь дохлый интеллигент".

"Кофе пьют и в кино днем  ходют»

После войны, как и до войны,  почти каждого советского человека приписали  к определенному месту и   заставили трудится на конкретном заводе, фабрике, колхозе.   Каждого. Но не всех.  Горожане искали и находили возможность  выжить, не умереть с голода, поправить свое материальное положение.  Разными путями (договаривались на производстве, брали отпуска или вообще  на свой страх и риск, увольнялись)  объединялись в  небольшие бригады и  шабашили. Твердо решив, нанять артель, супруги вдруг остановились перед двумя  проблемами. Первая  из них – где плотникам жить. В  маленькой саманушке самим было тесно.  Супруги   решили построить специальное помещение.  Саман у них был припасен, глина то же, накормить и напоить «помощь»- не проблема.  Перед выходным днём объявили о "помочи". Народу пришло много,  саманушка вырастала на глазах и за день   возникло  небольшое помещение. На следующий день доделывали вдвоем: обмазали внутри и снаружи глиной, поставили маленькое оконце и двери,  слаженные местным плотником. Затем  Мотя с сестрами  выбелили стены,  Степа с братом Мишей послали доски на пол,  соорудили три топчана,  стол,  скамью и табуретку.  Длинными гвоздями прибили к стене  доску. В нее сколотили гвозди по меньше. Получать вешалка. Мотя  выпросила на ферме кусок марли и заверила вход, что бы не  залетали мухи.  Внутрь, занесли венечную полынь,  приятно пахнущую и отгоняющую    насекомых. Получилось довольно уютное жилье. Сами удивлялись, как же раньше не сообразили,   теснились в теплое время в избушке. Плотникам жилье должно понравиться,  даром городские. Другая тревога- забота возникла, неожиданно, как    туча среди ясного неба. Мотя тащила от колодца на коромысле два полных ведра. Шла  и мечтала "у немцев хорошо, вода во дворе. А у нас  колодец далеко. Рядом с домом был, да в войну  засорился, затем разрушился. Чистить  было не кому, мужики на фронте.    Надо по новому восстанавливать. Никуда не денешься.  Да некогда, мужиков на работу гоняют, с утра до позднего вечера. А восстанавливать колодец, крайне  надо, а ещё лучше провели бы водопровод. Я бы развернулась...».

Ее   мечты прерывает   звонкий голос Тани, моложавой соседки:

-подойди к нам, сказать  хотим тебе важное.

Мотя поставила ведра на траву, вытерла пот со лба, кинула взгляд на голос. Около Земцовых собрался почти весь околоток. Сидят люди, греются на солнышке, от смрадного воздуха отдыхают.   «Хозяйство проклятое, если бы не оно, сидела бы так же, слушала  бы байки белорусов. Они много видели, интересно рассказывают.

-  Далеко к вам  шагать.  Говори так, я ж не глухая тетеря.

-вы чем собрались кормить своих  городских?

- Как чем? – не останавливаясь, удивилась Мотя, - накормлю тем,  что сами едим: жаренной картошкой,   яичницей, салом, молоком, сметаной, квасом.  При случае зарублю курицу, наварю супчику, запеку гуся, нажарю котлет... Делов то, - и добавила с гордостью, - уж поесть у нас есть чего.

Таня даже засмеялась:

-ну даете. Ну деревня!   К вам приедут   люди городские, культурные,  избалованные. Они  и жрут по городскому и еда у них особенная. Не станут они  уминать картошку, да пить молоко.  У них на обед три отдельных блюда: на первое,  на второе, с  гарниром и подливом и на третье  – компот или кофе.

А бывалый  сподручный кузнеца, добавил:

- добавь еще,  что перед обедом  они привыкши к салатикам и винегретам,   а после обеда у них десерт.

Услышав столько незнакомых наименований,  Мотя так  растерялась, что выпалили, первой, что пришло на ум:
-да у меня и чугунов столько  не наберётся.

В ответ донесся еще  звонче смех, на скамеечке хохотали от души. И как только веселье стихло, сердобольная Федорка  пояснила:

-ага, чугуны.   Мой сын Володечка рассказывал, что  варят пищу в городе  в алюминиевых кастрюлях. А едят из железных чашек и тарелок. Обязательно двумя пальчиками, в которых держат вилочку.   А пьют, не как мы из кружек, а из стаканов и бокалов…, -  увидев расстроенное лицо соседки, осеклась и уже тихо   поселила добавить:...не обижайся. мы же   стараемся тебе помочь.   Ты пока муженек их не привез, походи по деревне, поспрошай кастрюли, чашки, вилки.  Иначе обидятся уедут.

Тут она совсем упала духом, опустила голову, машинально повернулась к оставленным ведрам. В след раздался  речитатив Земчихи:

-ой, мамки мои. Ты не расстраивайся, соседушка. Не переживай, наработаются, сожрут и из чугунов. У меня вон дети набегаются, чугун картошки за раз  съедают и ничего.

Все прекрасно знали о том, что Земчиха кормила  детей, вареной картошкой в мундирах,  один раз в сутки, вечером.  Пацаны,   хватали  горячие картофелины, очищали от кожуры, посыпали крупной солью и большим аппетитом уплетали. Ее слова утешили, но не намного.

Во двор хозяйка входила   расстроенной и  озабоченной,  не замечая ни тяжести  ведер, ни кочек  ни колдобин.  «Навалилась беда так беда. Шла спокойно, несла воду и вот тебе, подруга. Выворачивайся как хочешь. И думать не думала и гадать не гадала. А беда нашла».  Новая тревога поселилось в голове. Чем кормить горожан и из чего.  И чего бы не делала, а мысль о кормежке никуда не исчезала. Будь они неладны эти городские, такие привередливые. И что такое кофе, салаты, винегреты, десерт, первое, гарнир  и подлив? Откуда она их возьмет?

Своими мыслями поделилась с мужем.

-Вот дура, баба! Деревня и есть деревня.  Проголодаются сожрут из чугуна, да еще нахваливать будут. Голод – всех равняет и интеллигента и работягу. В окружении жрали все,  что раздобудут,  и убитых лошадей, и желуди. И солдаты и  генералы. Да, что  наши. Чистюли немцы – волокли лопатку убитой лошади. Сам  наблюдал.  И не забивай себе голову, глупостями, а кофе, я беру на себя.  Пачки кофейного напитка стоят  в магазине на полке с коих пор. Никто не берет. Приготовлю – пальчики оближешь.

-Люди  добрые подсказали: не едят они нашу простую крестьянскую пищу, им нужны неведомые салаты, винегреты. Привыкли кушать с тарелочек,  вилками.  Пьют из фужеров, стаканов. А где я это все возьму.

-Еще раз тебе заявляю, не бери в голову. Это начальство питается особо. А простой работяга  ничем не отличается от нас деревенских.

Он  для убедительности  купил  пачку кофейного напитка, вскипятил  алюминиевый трехлитровый чайник молока и засыпал в него   всю пачку разом. Попробовал, добавил туда сахарку и предложил – «пейте и попробуйте только  сказать, что не вкусно».

Все потянули кружки под носок чайника. Степа разлил и ждал отзывы: "сладко" - закричали дети. Взрослые так же похвалили:" а что вкусно".

-Вот видишь.  Не переживай. Наработаются, все со стола сметут.

Мотя успокоилась, но червь тревоги продолжал точить душу:

-а ну как привередливые попадутся? Позору не оберешься. Колхозницей обзовут, уедут к себе кино смотреть.

Слово "колхозник" производное от "колхоз". А вот   кто первый и когда  в это слово  внес  особый презрительный  смысл, неизвестно.    И вышло оно из народа или от власти  истории не интересно.    Колхозники не имели никаких прав, ни права на передвижение, ни право на свободу, не говоря уже на декларированные в Конституции права на информацию,  свободу слова, собраний.   Его обязанностью было трудиться и довольствоваться остаточным принципом – то есть  получать то, что осталось в колхозе после выполнения обязательств перед государством. Что бы выехать на  небольшое время в город, колхозник обязан был получить справку от председателя. А что бы продолжить образование, требовалось каким то образом выйти из членов коллективного хозяйства. Голосовали «за» неохотно, так как государство с выходом молодого парня или девушки, задания и налоги не уменьшало.  Колхозники были самым  угнетаемым сортов людей в СССР и  даже людьми второго сорта.  Ниже них  на социальной лестнице находились разве, что заключенные  и сидельцы  ГУЛАГа. Потому в этом слове концентрировалось обездоленность,  отсталость, забитость, бедность, незащищенность. И не случайно презрительное   прозвище «колхозник»  было подхвачено и получило широкое распространение. В дальнейшем  колхозником  стали называть любого,  кого хотели унизить, обидеть, обозвать. Понятие  колхозник (член коллективного хозяйства)  в СССР  трансформировалось  в обидное, прозвище, и соответствовало понятию вахлак, деревенщина неотесанная. Но даже не это главное. В советские время жители страны резко разделились на две большие группы: рабочие и колхозники.

В свою очередь, колхозники не  оставались в долгу. Сила действия, рождает противодействие. Они  вынужденно   начали  показывать так же негативное отношение к городу и горожанину, как бездельнику: «че им не жить. Отработал  восемь часов и свободен. Хочешь на лавочке сиди, хочешь в кино иди. Воду им не  носить,  за скотом не ухаживать. Денег полный карман. Не жизнь, а малина». В глазах колхозника горожане представлялись   избалованными неженками, этакими баловнями судьбы.  В деревне за всех высказалась Дуська-мордовка:

- че им не жить! Утром кофе пьют, днем в кино ходют».

И эти две социальные группы людей  деревня и город жили в одном государстве, существовали каждый сам по себе  и почти  не соприкасались. Их  встреча происходила в одном месте – на  рынке или как в то время говорили на базаре. Расходились с базара  обе стороны   раздраженные и недовольные друг другом. И  последствия  такой встречи не добавляли солидарности. А в общем-то, и  горожанам, и колхозникам приходилось не сладко. Горожане ютились во времянках, бараках, общежитиях, питались скудно. Колхозники страдали безденежьем,  одевались  в замасленные   фуфайки, рванные полушубки.  Не отражает  взаимоотношение двух миров  скульптура «Рабочий и колхозница».  Это придуманное, не реалистическое искусство,   это представление той же горожанки (архитектор  В. Мухина).   Там колхозница скорее похожа на спортсменку, чем на  работницу сельского хозяйства. Ее   не возможно представить, торгующей мясом или сметаной на рынке.  А уж в поле с  серпом, под палящим солнцем? Тем более.  Да и серпы в колхозной жизни  занимают короткое время. Их заменили  на косы (литовки), затем сенокосилками. Интересно, как в Советском Союзе  подогревалась ненависть к определенным группам, слоям:  "красногвардеец –белогвардеец",  "большевик –   меньшевик",  "бедняк -кулак", "атеист – верующий".  Первые хорошие, правильные, вторые- злодеи,  негодяи. Ярлыки  присобачивали запросто.  «Враг народа», «подкулачник», «троцкист». Высказал своем мнение. отличное от других - инакомыслящий, диссидент, изгой.    Ни в каком государстве или народе  подобного разделения общества на недружественные  страты не наблюдалось. В наше время легко и непринужденно припечатываются  те же ярлыки «иностранный агент», «пятая колонна», «либераст». Я ни разу жизни не  встречал чистого "либераста",  представителя "пятой колонны", "русофоба".  А ведь обзывают, вешают ярлыки. То есть российский народ продолжают стравливать. И вот теперь горожан  ждали в деревне.  В первый раз.  И потому интерес к приезду плотников  не бывалый. Готовился весь  околоток.  Матрене не пришлось даже ходить по домам. Люди сами несли, кто кастрюлю, кто  тарелку, кто вилку…. В те времена поездка в город целое событие. К нему готовились заранее. Поездка в одну сторону занимала  минимум полдня. Моста через реку Абакан не было,  переправлялись паромом, приходилось простаивать в очереди  многие часы.  Отпросившись на  день у председателя,  Степа  вечером  отправился за плотниками. К концу  следующего  дня,  почти вся улица собралась на любимом месте, разговаривали и поглядывали  в сторону горы Боиновки. Дети прекратили игры, они первыми  рассмотрели повозку и лошадей  и закричали:

-дядя Степа везет плотников!

-Городские! Городские едут!

Корова Зорька решает проблему

Как только раздались крики «едут», «городские на Боиновке» и в ту же минуту забежал сынишка Леня и в доме     закипела работа. Лето, жара,  загодя еду  не приготовишь. Мотя  растопила печь,  поставила в большой кастрюле воду греться, затем выбрала курицу покрупнее, зарубила и принялась ее разделывать. Дочь Валя, всячески ей помогала. Она чистила картошку, достала из колодца мясной фарш, нарезала  мелко лук. Леня так же старался, но только мешался. Кинули  в кипящую воду, разделанную курицу и принялись  лепить котлеты, из приготовленного заранее фарша.   Степа, как договорились, сделал перед деревней остановку у озерка, попоил коня, поправил сбрую, дал себе и плотникам возможность освежиться водой. И ко времени въезда в деревню,  все деревенские яства   были готовы: в кастрюле прозрачный бульон с  желтыми пятнами жира,  сквозь него проглядывала  бело-желтая лапша,      в центре покачивалось белое мясо курицы; в  большой чашке, покоилась  куча нажаренных сочных котлет;   в алюминиевой чашке  белела сваренная крупно,  рассыпчатая картошка; в сковородке на плите   ждала  яичница,  с ослепительно  белком  и ярким¸ до боли в глазах  желтком и кусками коричневого сала  прочно впаянными в глазунью. Что бы придать красоту стола в центре поставили кринку с молоком.   На всякий случай, для подстраховки, в печи, закрытой заслонкой,  раскинув лапы, томился начиненный гречкой желто-коричневый  гусь.  Еще на столе, краюхи нарезанного домашнего хлеба, а в большой глиняной чашке соблазнительно покоились шанежки, обильно смазанные сметаной, пирожки с творогом, яйцом и луком.  Рядом, на скамейке, в ведрах   кисель и квас.  Мотя мудро предусмотрела  напитки. После долгого путешествия утолить жажду первое дело. Приготовили все что   могли и как могли. Из  Абакана  глава семьи   возвращался с видом победителем,  таким же,  каким вернулся с войны. На телеге восседали трое мужчин. Они неспешно стали выгружать маленькие и большие ящички, в которых проглядывались плотницкие инструменты: пилы, ножовки, сверла, огромные циркули, рубанки, топоры и масса других незнакомых предметов. Затаив в дыхание и раскрыв рты  взрослые и дети  разглядывали незнакомцев.  Люди как люди, даром из города. Одеты в запыленные пиджачки, брюки заправлены в кирзачи,  как у местных, хотя  чище, ухоженнее. На лицо ни чем не отличаются от  обычных деревенских мужчин.  Приезжие, в свою очередь,   удивились толпе народа. Что случилось? По какому случаю?  Они  недоуменно  смотрели на разинутые рты ребятишек, на устремленные на них любопытные глаза женщин и  на насмешливые взгляды мужчин. Степа быстро сообразил, неуместность ситуации  и стараясь сгладить ситуацию добродушно  прикрикнул:

-че  вылупились! Цирк устроили. Представление окончено. Расходитесь. Дайте людям отдохнуть. Устали с дороги. Ещё насмотритесь.

Народ начал потихоньку расходиться.  Но с лавочки никто даже не пошевелился.  Остались так же ребятишки, которые  с не меньшим любопытством, продолжали рассматривать невиданные инструменты: огромные циркули, рубанки, пилы, уровни. И только когда их занесли во двор, вернулись к  играм.

Зорька решает проблему

- Накорми людей, -  устало и одновременно бодро попросил Степан и его голос громко прозвучал  в тишине. Деревенские  не ошибались,  приезжие,  оказались, действительно, культурными людьми, они тщательно  помыли руки с мылом,  вытерли полотенцем. И вошли в приготовленную для них   хибарку. В нее вход любопытным запрещен. Приготовленные кушанья на столе и на плите городских, конечно, поразили. Мотя разлила из кринки по кружкам молоко:

- выпейте с дорожки.  Вон, в  ведре, еще холодненький  квас. Мужики взяли в руки по ломтю хлеба, потому, что его нельзя было не взять,  так как  выглядел слишком аппетитно и принялись за молоко. Первая кринка закончилась быстро. Мотя сходила за второй, которая так же не  долго оставалась наполненной. И ещё раз Мотя сходила за третьей -молока  не жалко. И третья кринка молока доставляла удовольствие.

-Ну и едят,- промелькнула мысль, - городские! Буд-то с голодного края прибыли.

Она   из кастрюли разлила суп по чашкам, затем  на огромную тарелку, которую оторвала от сердца, лучшая подруга Стюра Дороганова,   наложила гору сочных котлет,  рядом поставила полную алюминиевую чашку картофеля, положила вилки. А плотники продолжали  налегать  на молоко и хлеб. Другие блюда, смотрелись то же соблазнительно,  но они на них только косились.  Тревога нарастала: «Не едят, а жрут,  никаких продуктов не напасёшься».  После четвертой кринки, хлебнули немного супчику, для любопытства попробовали котлеты.   Заканчивая трапезу,   старший промолвил:

-ну, и вкусное молоко. Я еще такого не пробовал. Ты знаешь, хозяюшка, ты больше нам ничего не готовь. И эти яства убери. Только молоко и хлеб.

А как же салаты, винегреты, первое, второе…», - растерялась Мотя.

-Они нам  дома приелись. А где мы  еще такого божественного молока вдоволь попьём, -поддержал старшего самый молодой плотник.

Горожан понять не сложно. Аппетитнее  свежего молока, с белым, пушистым, запашистым  хлебом домашней выпечки, мало  какая еда в Сибири может сравниться. А любимица «Зорька»  давала  лучшее во всей деревне молоко. Хозяйка ко всему готовилась, а тут   обладание ее покинуло. «Ведь  так переживала,  ночей не спала, собирала по деревне посуду, советовалась с знающими людьми  и на тебе. Все зря. И куда девать суп, гуся, котлеты, яичницу? Картофель пойдет свиньям. А все остальное!», - жаловалась она соседкам. Если бы горожанин  знал, какой камень снял с души,  какое облегчение вызвали его слова.   Ситуация разрешилась сама по себе. Не надо варить  щи, готовить котлеты, жарить мясо, чистить картофель, мыть посуду и так далее.  Но, с другой стороны, она на всю жизнь заполнила  то лето 1956 года.  Интеллигентные плотники  съедали по  две булки за день,    да на семью уходило   не менее булки. Итого три булки в день.   В печи можно было за один раз  выпечь четыре булки. Получалось, что  почти  каждый день требовалась   выпечка.  Приходилось  ежедневно   заводить опару,  вставать   в три утра  и месить, месить  тесто.   Стараться, ведь чем  лучше промесишь, тем пышнее, запашистее,  мягче булки. Это  тяжелая мужская работа.  А потом еще  топить и стоять у жаркой печи. И так  чуть ли не полтора месяца. Помогали выдерживать нагрузки сияющая цель и работа самих плотников.    С молоком дело обстояло  попроще. Подоила  утром и вечером коровенку, отпустила ее в стадо, разлила  сквозь  марлю по кринкам,  и  занимайся   своими делами. Дальше  работнички сами управятся: кринки и кружки на стол поставят, булку хлеба из кадушки достанут.

Самый сложный и нервный вопрос решился легко и просто.   В жизни часто так бывает. Человек готовится, думает, истязает себя   и, в страхе, отступает. На самом деле ж нерешаемых проблем нет.  Глаза бояться, а руки делают. Надо решится, сделать первый шаг, бездействовать, сидеть на лавочке, точно ничего не будет. Первое знакомство между горожанами и  сельскими жителями состоялось

Проект дома

Рано утром, плотники принялись вытаскивать из ямы брус, подбадривая себя молодцеватыми выкриками,  "раз - два взяли", "ещё разок", "братцы, навалились". Околоток весь проснулся от шума, хотя настоящий шум и гам был впереди, но жители же не знали. Чуть по позже, управившись по хозяйству, подошли родные братья и сестры. Дело пошло веселее.  Петр Ковязин ("Бригадирыч") ходил  и указывал  в какое место, что   откладывать. Рассортировав материалы по длине и толщине, принялись сортировать его по породам, что заняло огромную пдощадь. Сделав большую часть работы братья ушли. Плотники пообедали и, без отдыха, начали разглядывать и измерять  каждую брусину, каждую плаху, каждую горбылину и так далее.  Петр   карандашем делал пометки  в простой ученической  тетради. К вечеру все трое сели за стол и долго о чем то рассуждали, спорили, по очереди  брали карандаш и рисовали. Степа управлялся по хозяйству, но голова его  была повернута к столу, за которым расселись горожане, а ухо ловило каждое слово.  Потом один из них, кажется Гоша, сам принес  хлеба и молока в кринках.  Мужики с удовольствием  отужинали. И только потом Ковязин, убрал кринки и кружки с обеденного стола, пригласил заказчика,   положил перед собой карандаш и  тетрадь.

-Садись  уважаемый! Я, Степан Николаевич, должен тебе высказать свои соображения и  согласовать с тобой, как заказчиком проект дома.

Вступление бригадира медом по душе.

...А ты в свою очередь, слушай, соглашайся или не соглашайся. Смелей  высказывай замечания,  пожелания и предложения.

Степа даже растерялся. Видя его замешательство, бригадир  добавил:

-  сегодня мы потратили день  на  рассортировку  измерение, оценку. Ты  сам видел- голос его звучал подкупающе  доброжелательно и рассудительно, - ведь плясать придется от того что имеем. Правда? Мы можем замахнутся на огромный домину , а материала не хватит,  можем, наоборот, ужаться и  пиломатериал окажется лишним.  Нам это  надо?
Подкупало это «нам». Степе осталось прокачать головой из стороны в сторону и буркнуть короткое "нет".

-Подсчитав и измерив весь брус, доски, горбыли, тес, бруски, я составил проект дома. В моем проекте кое -каких материалов не хватает, но, думаю,  ты их добудешь по ходу дела. Мы же договорились поставить сруб  и накрыть его крышей, настелить пол и  потолок, вставить косяки и рамы. Это я на всякий случай уточняю. Остальное доделывать придется вам, хозяевам, кладовую, сени, крыльцо. Оштукатуришь, побелить, покрасить. Ты подтверждаешь?

Заказчик опять кивнул в знак согласия и понял,  что ему придется только кивать, да соглашаться.

-Начнем с сруба. На самые первые венцы   пойдут вон те длинные лиственницы. Углы рубить «в кулак», «в обло», «в лапу» и так далее не советую. Зачем портить брус? Местность не подвержена землетрясениями,  основа каменистая, наводнений не бывает.  Дом  водить не будет. Мы посоветовались меж собой и предлагаем тщательно торцевать каждый брус. Щелей меньше. А брус  через каждые восемьдесят сантиметров садить на шканты, для крепости. Кстати, лиственницу пускать на шканты жалко, ее и так в обрез. Постарайся в ближайшие день,- два добыть твердое дерево. Начни  прямо с завтрашнего утра.  Далее на лиственницу  лягут венцы из сосны потолще, чем выше сруб, тем брус тоньше.   На ветреную сторону я определил самые толстый материал. Внешнюю сторону сделаем под одно, а внутренняя получится разной толщины. Ничего не поделаешь, таков материал. Выравнивать придется Николаевич самостоятельно. Набьешь вот таким образом дранки ромбом, – он изобразил по диагонали листочка три линии и пересек их тремя линиями с другой стороны диагонали, -  и глиной  забросаете пустоты, выровняете,  потом побелите на два раза. Откуда брать планки?  Частично, в ходе наших работ  появятся. Оставшуюся часть придется добывать около  лесоперерабатывающих заводов,  если удастся,  около столярных мастерских то же отходы можно купить,  не проблема. С известкой - помогу. У меня свояк работает  шофером, навозил всего, повернуться во дворе не возможно.  Получатся беленькие ровненькие стены. Работа, конечно, большая. Рядом, вот посмотри, коротыши - на меж оконные проемы.

Он, явно, гордился сделанным

- а с этой стороны, отложен горбыль, который я пущу на перекрытие потолка. Хорош! Ни  одной червоточины! Века  прослужит.

Точно, он явно не только гордился, но и радовался качеством пиломатериала.

- эта куча пойдет на сени, кладовую, - и он подвёл к толстым плахам. Они шестиметровые. Что ещё надо!  Две комнаты. На перегородку отобрал кедровые доски.

Степа не знал как реагировать? Кивать и одобрять, словно, китайский болванчик?   Не солидно, все же он хозяин. И обязан, высказать свое мнение, сделать замечание, что- подсказать. А ничего на ум не приходило.  И он принял для себя решение,  делать вид, что  раздумывает, нагибался, дотрагивался до стола, хмыкал, неопределенно кивал головой.
-Уточним по окнам. Рекомендую пять окон.  Одно на восток, другое на запад и три на солнечную сторону. Размеры!  Вот они, высчитывал долго, но к таким стекла легче подобрать.  Ты говорил,  косяки у тебя заряжены. Хорошо! Пусть завтра плотник подойдет, я ему выдам размеры и что бы он  через пару дней их доставил. Если не успеет, я ему отправлю помощника.

-Успеет, успеет, -  слушатель рад,  подать голос.

В доме, и летом, и зимой - солнышко.   Вот в этом месте,  советую поставить печь. Видишь отгородку,  я разметил. Можешь уже подготавливать основание: укреплять галькой, камнем, валунами. Высота  от пола да потолка в районе 2.20-2.3- м. На большее бруса нет. Да ты не расстраивайся – высота само то. Со срубом закончили.

-Этот штабель на крышу и ещё останется на  покрытие сенцев и кладовки. Оштукатуришь, замажешь, побелишь взглянуть любо дорого. Получится как в городе.

Хозяйн снял с головы  кепку и вытер влажный лоб.  Как это в городе? Ему даже не представлялось. Но на всякий случае пробормотал:

- и в городе живут по разному.

Бригадир пропустил мимо ушей его замечание и продолжал:

- на чердаке   пропустим одну матку,  нашлась у тебя такая  крупная сосна. Вон она. Выдержит любой вес. Придется  поглядывать - хранить от воды и влаги.  А на пол – две матки и из листвяжин, что бы не гнили.     Листвяные  же доски пойдут на пол в сени и кухню (нагрузка больше)-  часто носится и проливается вода.  Доски я то же отложил отдельно. Перейдем к потолку.  Нагрузка ляжет на него приличная. Потому   на перекрытие мы отобрали горбыль по толще. Подтешем с обоих концов, пройдем ножовкой,  щелей не будет,  замажешь саманной глиной. Прекрасный утеплитель. Чем толще, тем лучше. Изнутри то же  штукатурка. Теплу уходить не куда. В самые трескучие морозы в избе  будет комфортно.
Пол  - он должен выдерживать нагрузку. Под него подобрали и отложили  доску пятидесятку. Беда в том - нужного объема не набирается.  Придется использовать сороковку. Ее постелем   в те места, где  нагрузка поменьше: кровати, стулья.  К сожалению, небольшие неровности останутся, придется их прикрыть половиками,  стульями, комодом. Ничего не поделаешь?
Крыша -  досок,  теса хватает. А на стропила подходящего материала не  обнаружил. Лучше всего подходят неотесанные,   молоденькие сосенки, они ровные,  длинные, крепкие, смолянистые, долговечные.  Знаю где их  прикупить по дешевке.  У меня во дворе.   Если найдешь пару добрых коней  вдвоем смотаемся и привезём. Им сносу не будет. В открытой степи ветра шквальные, не мне тебе рассказывать, да еще с дождями. – фронтоны не держат. Мой совет отказаться от них. Предлагаю четырехскатную крышу.

Бригадир внимательно взглянул слушателю в глаза:

-улавливаешь! Согласен? Да! Или фронтоны?

Степана аж прошиб пот: «Фронтоны или скаты»? Дела-а!

-вы специалисты вам виднее.

-договорились. Скаты! Еще попомнишь нас добрым словом. Конек  маракую поднять повыше   на длину теса. Кровля –круче, дождевая вода, роса, иней быстрее скатывается. Ветер уходит вверх по касательной, избу порывы ветра не трясут.  Да и внутренний объем  чердака увеличится, что немаловажно.    Опорный брус  ставить не буду. Если доставим тот материал, о котором говорил, стропила выдержат любую нагрузку. Запилы и зарубы  на   мауэрлате и стропилах - минимальные.  Для надежности укрепим скобами. Есть скобы?

- нет.

-Ну и хорошо. Нам потребуются  специальные скобы. Есть где заказать?

Слушатель рад подать голос:

-сосед у меня кузнец, мужик хороший.

- Ну и ладно.  Внутри чердака разместим стеллаж и  выйдет ещё одно нормальное  помещение. Хранить шкуры, зимнюю одежду, обувь, разный хлам, который выбрасывать жалко. Важный вопрос как накрывать кровлю?  Материал на обрешетку  отобрал, очень даже неплохой. Тес  то же добрый, придраться не к чему.  Однако, гвоздями приколачивать не  будем. Железо и дерево не дружат. Гвозди заржавеют, сгниют, тес ветер вырвет… Закрепим специальными деревянным крепежом.  Потеряем время на его заготовку. Потому извини, если какую недоделку оставим. Зато лет тридцать кровля ни капли внутрь не пропустит и ни одну доску не оторвет. А дальше..., дальше будет видно. Другой вопрос – свес кровли. Хочу у тебя спросить.  Длинный или короткий?  Большой сохранит сам сруб, но ветер …  Короткий же, наоборот. Выбирай.

Оратор сделал перерыв в своей речи,  достал сигарету, с наслаждением затянулся. И  как то так   добро и даже ласково   посмотрел на Степу.

«Где же я видел такой взгляд? Знакомый», -но вспомнить не мог.  Бригадир покуривал, ждал ответа. Хозяин, что бы не выглядеть абсолютным болваном, резанул:

-длинный.

- и я так считаю. Тем более материал, тес по длине  подходит. На северной стороне вделаем слуховое окно. Соорудим так, что ни одна капля дождя не попадет внутрь. Дверцу держи открытой, так лучше:  грибок, сырость, конденсат  - главные враги дерева.  Только если северный ветер с осадками, закрывай. Хотя с севера дует редко.

Карниз! Карниз потребует материала. На него обычно мало обращают внимания. Напрасно. От него зависит, парусность, но не это главное. Воздухообмен! Только нам потомственным плотниками дано знать все хитрости карниза.  Я пущу на него двадцатку.  Гарантирую служить будет вечно.  Утверждаешь!

Пришлось привычно кивнуть головой.

Ему понравилось, что пока  они  обсуждали проект (назовем так) остальные не сидели без дела – доставали инструмент,  еще раз измеряли,  сортировали, подтаскивали по ближе к фундаменту, тщательно  накрывали пиломатериал от солнца.    И все это время находились под  любопытными взглядами  соседей. Причем, одни  уходили, другое подходили.

А бригадир не отвлекался:

- что я  маракую о сенях и кладовой? Имеются плахи толстенные, смолистые. Впервые такие  вижу. Я долго соображал, куда их присобачить с пользой? А почему бы не пристроить кладовку. Мерил, мерил.  2 метра или даже чуть по шире,  на 6 метров, запросто. Брусков хватает, а  верх накрывать придется тонкими досками, больше нечем. Помахать топориками, конечно придется и    кладовка выйдет холодноватая. Однако, если крышу утеплить, то терпимо. Хлеб, сало, муку и прочее хранить  будет возможно.  Жаль утеплителя нету.

Степа, слушал, кивал головой, а сам про себя думал:- "а мы бы строили сами, как бог на душу положит. В каждом деле своя голова. Решение нанять специалистов правильное" ,   и отважился произнести по делу:

- а вон  кучка досок. Забыли про них?

- я,  виноват, забыл тебе сказать. Они отложены не просто так.  У кладовки стены длинные, со временем начнут высыхать коробится, играть.  А мы эти коротыши распустим вдоль и через метр  придадим стене жесткость. И последнее, на остатки  материала  есть возможность примастерить  крыльцо.  Обрезки бруса положишь в основание, плахами, досками обрезками накроешь. Размеры 3м. на 2,5м.  Сделать навес и перила поставить, материала не хватит. Пока. Жизнь покажет. Останется что-то доделаем,  не останется,   у крыльца не будет навеса и перилл.

Так они обошли весь отсортированный материал.  В конце, голос бригадира зазвучал громче:

- дом получится светлым, теплым, простоит долго. Сколько тебе лет? Гарантирую на твой век  хватит и еще детям останется.  Вот так он будет смотреться   и он  протянул листок с рисунком,  - если есть какие соображения говори, не стесняйся, время ещё терпит?

Степа взял пальцами хрупкий листочек, боясь его порвать и принялся рассматривать. На картинке нарисован ладный домик, с указанием размеров.

- Покажу жене, главное, что бы ей понравилось.

- Хозяин барин.  Еще раз уточним. За нами дом под сдачу: сруб, кровля, пол. Все плотницкие работы. За тобой все остальное (сени, кладовка, крыльцо) и обговоренная сумма денег. Так?

-Так!

Расстались довольными. Бригадир пошел ужинать, а хозяйну ещё требовалось почистить у коров,   принести пару вёдер свежей воды, подкормить курей и уток…

Активная деятельность  на месте будущего строения  между тем продолжалась:  возводился  длинный и широкий  верстак,   сооружались  козлы, готовился пиломатериал на первое время. И только в темноте, плотники  скрылись в своей избенке и  стройка затихла.  В маленьком окошке   загорелся свет от лампы.

«Вечеряют», -  решили  зрители и начали расходится.

Мотя долго рассматривала, рисунок при лампе, молчала, молчала и наконец высказалась:

- мы люди темные, неученые. Что подсказать! Я думаю неужели заживём  в  доме как на рисунке? Не верится. Ей Богу.

- Заживём, заживём, куда денемся, уже через месяц - приободрил свою половину глава семьй.

Первый день на стойке прошел многолюдно, толково в результате к вечеру "родился" проект получивший полное  одобрение заказчика.

В постели  он,  опять задумался, «где ж я видел такой взгляд.  Благодаря ему, я же доверился бригадиру, согласился со всеми его предложениями». И вспомнил. Обычно их в Германии держали в казармах,  а однажды командировали в деревню и  разместили   на постой к одному бауэру. Крестьянину значит. А у того кобыла и мерин. Доходяги, кормить нечем.  Солдат по коням соскучился и принялся, в свободное от службы  время,  добровольно ухаживать за конями. Мыть, выскребать паразитов, чистить копыта,    добывать на корм овса, морковки. Баловал своей долей сахара.  За месяц коней оживил, шкура на них заблестела, как шелковая. И когда отделение перевели в другое место, немецкий крестьянин прощался и смотрел  доброжелательно, по доброму  точно так же как  сегодня Бригадир.

"Добрая у него душа, редкая, не обманет. Мне повезло, а мы уж с Мотей и поштукатурим, и замажем, и побелим, чего -чего, а работы не боимся».

Уже засыпая, Степа подумал: "а ведь не зря потратили день на сортировку. Не надо рыться, перебирать кучу  материалов, терять время на измерении,  подыскивать необходимое. Артель знает свое дело. Не подведёт".