Билет в рай | Глава 20
Атмосфера неловкости повисла на всём пути обратно в общежитие семинаристов. Конгдет, словно осознавая серьёзность ситуации, быстро собрал записки и Библию, рассыпавшиеся по полу, и убрал их в рюкзак. Танрак же стоял неподвижно, не зная, что делать, в тревожном ожидании приговора.
Отец Арнон выглядел не таким разгневанным, как он себе представлял, по крайней мере, внешне.
После затянувшейся тишины, от которой Танраку казалось, что он вот-вот задохнётся, священник протянул ему обратно маленький листок, который держал в руках.
— Где ты взял этот чек? Ты носишь с собой деньги?
Однако вопрос оказался совсем не тем, чего он ожидал. То ли по счастливой случайности, то ли по воле судьбы, листок, попавший к священнику, оказался не одной из их записок, а обычным чеком из ближайшего к собору магазина.
— Это… Ноб, староста хора, купил напитки для ребят, и я предложил сходить за ними, — честно ответил Танрак.
Но собеседник, похоже, не был до конца убеждён. Он прищурился, внимательно глядя на него, однако в итоге не стал развивать тему. Танраку не раз казалось, что отец Арнон знает гораздо больше, чем показывает, но предпочитает молчать.
— А почему вы с Конгдетом только что ругались? Шум был слышен даже в хозяйственной комнате, — продолжил он.
Казалось, чек его больше не интересовал, и он вернулся к предыдущему конфликту. Этот вопрос напомнил Танраку, что он только что поссорился с лучшим другом, и ситуация всё ещё оставалась неразрешённой. Он опустил голову и промолчал. Конгдет сделал то же самое.
— Похоже, вы не собираетесь отвечать.
Отец Арнон перевёл взгляд с одного на другого, но оба упрямо молчали, и, в конце концов, в голосе священника прозвучало раздражение:
— Тогда сначала успокойтесь. Сейчас же отправляетесь на духовное уединение до самого отбоя. Разойдитесь. Решите между собой: один идёт в часовню, другой в класс.
Танрак и Конгдет кивнули и сложили руки в знак уважения и извинения. Ни один из них не произнёс ни слова в своё оправдание.
— Разойдитесь немедленно. Если останетесь вместе, снова поссоритесь. Приведите мысли в порядок, попробуйте поговорить с Господом и понять, правильно ли было поддаваться этим порывам, — повторил своё распоряжение отец Арнон.
Танрак и Конгдет на мгновение молча встретились взглядами после чего Танрак первым направился в часовню. Конгдет пошёл в противоположную сторону, к кабинету катехизиса. Когда расстояние между ними стало достаточным, священник тоже ушёл своей дорогой.
— Во имя Отца, — произнёс Танрак, касаясь лба. — И Сына, — коснулся груди. — И Святого Духа, — коснулся сначала левого, затем правого плеча. — Аминь.
Он опустился на колени перед алтарём. В тот момент часовня была тихой и пустой: время дневных молитв уже прошло, и никого больше не осталось. Вверху, в центре, стоял Иисус Христос, глядя вниз с умиротворённым выражением лица. На мгновение в памяти Танрака всплыли образы далёкого прошлого. Запах гари и чувство утраты будто коснулись его. Всё началось со звука плача, который, казалось, никогда не стихнет, и аромата ладана.
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Звонкий детский голос прозвучал в тишине. Танрак, которому было меньше десяти лет, держал большой кадильный сосуд, раскачивая его изо всех сил. Остатки ладана разлетались в воздухе, но совсем не так красиво и правильно, как на официальных службах.
— Ом… пожалуйста, помоги мне найти моего папу и маму. Пожалуйста, помоги мне их найти.
Голос мальчика звучал как молитва — такой, какой он только мог её представить. В детстве Танрак услышал, что ладан является средством общения с Богом, поэтому священнослужители зажигали его во время церемоний. И потому мальчик тайком приходил сюда днём, чтобы поговорить с Богом наедине.
— Ты хочешь найти своих родителей, правда? — раздался голос.
— Да, я хочу снова увидеть папу и маму, — Танрак ответил не самому Богу, а человеку в белом, который казался ангелом, посланным вместо Него. Отец Арнон ласково улыбнулся, с сочувствием погладив ребёнка по голове. Мальчик не испугался, ведь хорошо помнил, что этот священник был другом его отца.
— Твои родители покинули этот мир, — спокойно продолжил голос. — Но ты снова встретишь их, когда придёт последний суд. Если будешь таким же хорошим человеком, как они, ты окажешься там же, где и они. Ты будешь с Господом вечно.
— Я хочу быть хорошим, как мои родители, — с надеждой сказал мальчик.
И с этого начался его долгий путь семинариста. Танрак надел белую сутану, стал каждое воскресенье носить Библию, стоять за алтарём и наблюдать за множеством верующих, приходящих по зову веры.
— Я прошу прощения… — вслух произнёс Танрак.
Он понимал, что не должен, но уже совершил слишком много неправильного, чтобы всё это можно было выразить словами. Внутри всё превратилось в пепел, ничего не осталось. Ему казалось, будто он падает в бесконечный пылающий ад, сгорая в горькой истине, которая сводила его с ума. Танрак сжал сутану, крепко удерживая под ней распятие, где хранил фотографию своих родителей и себя самого. Взгляд скользнул по часовне, пока не остановился на маленькой исповедальне.
Обычно все семинаристы участвовали в мессе в кафедральном соборе, находившемся на территории школы, и исповеди проходили там. Однако в этой часовне была своя небольшая исповедальня, почти как крошечная комната для наставлений, где семинаристы могли обратиться к наставникам с срочными вопросами.
Танрак быстро подошёл туда, взял внутренний телефон и набрал номер, означающий просьбу о духовном совете.
Танрак долго ждал, пока перегородка между исповедующимся и наставником откроется. И голос, который он услышал, оказался тем, которого он совсем не ожидал. Голос отца Арнона.
— И со духом твоим… — Танрак запнулся, но больше не мог удерживать эту боль. — Благословите меня, отец, но я не уверен, согрешил я или нет.
— Что, по-твоему, ты сделал такого, что считаешь грехом?
Танрак молчал так долго, что казалось, он вот-вот задохнётся, погружённый в ледяную бездну океана смертных грехов. Но если он не всплывёт на поверхность, то утонет в этом состоянии навсегда.
— Кто это, мой сын? Тот, к кому ты испытываешь любовь… это ближний, которому, как учит Бог, ты должен дарить свою любовь?
Танрак не ответил. Не осмелился. Он застыл в лабиринте стыда, из которого не мог выбраться. Но внутри нарастало чувство, давящее сильнее, чем он мог вынести.
— Я поцеловал мужчину, отец… я поцеловал мужчину… — вырвалось у него. — Я… гей.
Вдруг повисла бездонная тишина. Слёзы, текущие по лицу Танрака, сменились холодным страхом. Он сказал это. Открыл всё. Если его сегодня выгонят из школы, что тогда останется от его жизни?
— Ты всё ещё хочешь вновь встретиться со своими родителями? В мире, где тебя ждёт Господь?
Голос прозвучал спокойно. В нём не было гнева, только сострадание, от которого вина внутри становилась ещё сильнее. Его глаза, уже полные слёз, снова наполнились ими.
— Хочу… отец… я так хочу увидеть папу и маму.
Он сказал это искренне, как никогда. Ему хотелось снова обнять их, сказать, как сильно он их любит, особенно сейчас, в этот жестокий момент выбора. Если бы они были рядом, гладили его по голове, мир казался бы не таким враждебным.
— Если так, сын мой, положи конец всему этому. Очисти свою любовь, ставшую похотью, и вернись на правильный путь. Бог всегда прощает. Бог всегда даёт шанс… нужно лишь вернуться.
Танрак принял эти слова и тяжело сглотнул, принимая окончательное решение. Терпеть больше было невозможно. Если это его последний шанс вернуться на правильный путь, он должен за него ухватиться. Он попрощался с отцом, вышел из исповедальни и бросился из часовни.
Он бежал, повсюду ища Барта. Это было последнее свободное время перед возвращением в общежитие.
Барт мог быть где угодно. Танрак заглянул в столовую, в комнату отдыха, в телевизионную. В спальне, в ванной, в учебной комнате его тоже не оказалось. Тогда он побежал на спортивную площадку, где уже не горел свет.
В темноте кто-то бросал мяч в кольцо, один. Ему не нужно было даже смотреть, достаточно было звука дыхания, коротких усталых выдохов, самого тихого движения, чтобы понять, кто это.
— Давай… закончим… — почти прокричал Танрак. Почти смог договорить. Ещё чуть-чуть и слова бы прозвучали полностью. Но не успел.
Чужие губы накрыли его. Сладко. Безжалостно.
Танрак снова заплакал, чувствуя себя загнанным в тупик. Как он мог оставить человека перед собой? Их дыхание уже сливалось в одно.
— Нет! — сказал другой, будто знал, что он собирается произнести.
— Но… — Танрак запнулся, и слова из исповедальни снова всплыли в голове.
— Я не собираюсь это заканчивать.
— Но мы не можем так жить. Мы семинаристы. Мы станем священниками. То, что мы делаем… это грех. Смертный грех.
Он говорил так, будто его разрывали на части. Слёзы снова текли по щекам. Внутри его тянули в разные стороны. На мгновение ему захотелось вернуться назад. Если бы можно было вернуться… может, лучше было бы тогда оказаться в той машине вместе с родителями.
— Давай сбежим отсюда… — тихо прошептал Барт. Губы снова коснулись его лица, с нежной осторожностью стирая слёзы.
Танрак бросился в объятия человека перед собой, кивая снова и снова.
Только бы он увёз его куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.
