когда зацветет мальва
- очередная бессмысленная смерть.
рэндалл опускает белую жесткую ткань поверх трупа, переложенного на узкие носилки медработников. сиэль цокает длинной тростью о лондонскую брусчатку на грейс инс роад и удивляется, неужели эта девушка просто взяла и свалилась посреди улицы. неужели никто не решил подойти к ней, чтобы узнать, в чем дело. подобные трупы стали появляться с середины минувшего знойного лета. пока все сводится к загадочному убийце, оставляющего на месте преступления цветы в телах своих жертв. рэндалл несдержанно матерится, нетипично для лорда, но сиэль его не осуждает. с таким изощренным убийцей никто из них еще не сталкивался, он мог дать фору даже джеку потрошителю, а ведь тот и вовсе состоял из двух личностей. за последние три недели это второе тело. обезображенное, но в тоже время невообразимо прекрасное.
её звали сара миллз, ей недавно исполнилось двадцать пять, работала машинисткой в правительственном департаменте, жила с пожилой матерью в вестминстере в западной части исторического лондона. не имела ни ухажеров - не вышла внешностью - ни врагов. сиэлю, по правде, до личности жертвы нет никакого дела, скорее хочется докопаться до истинного убийцы. только у жертв ничего общего не находится, кроме того, что они случайно пересекаются незадолго до кончины. первая жертва видит вторую, вторая - третью и так продолжается до сары миллз..
рэндалл закуривает рядом с ним пахучий табак в трубке, сиэль морщится и неприязненно дергает носом. в последнее время его астма обостряется и он много кашляет, иногда с неприкрытым желанием выблевать собственные легкие. холодной осенью, незадолго до зимы, всегда что-то происходит. в прошлом году улицы окрашивались в красный. в этом - усеиваются лепестками несезонных цветов. надрывный надсадный кашель не кажется предвестником гибели, потому что это случается с ним всю его жизнь, а истинный гонец его кончины кормится с рук, ластится лицом о его надменность и заглядывает в его глаза, когда желает беспощадно поглотить. поэтому сиэль неодобрительно косится на комиссара полиции и закатывает глаза, когда рэндалл на автопилоте предлагает ему трубку.
- все время забываю, что вы ещё ребенок, - чертыхается рэндалл, и сиэль кривится еще больше на подобное сравнение, ему почти четырнадцать а это уже не ребенок, а подросток как минимум, где четырнадцать, там рядом пятнадцать, шестнадцать, свадьба, дети, все то, о чем сиэль категорически не хочет думать. - а где ваш дворецкий? вы же обычно не разлей вода.
себастьяна в тот день и правда нет рядом. плечо, за которым всегда становится его дворецкий, бьет озноб. он настолько срастается с себастьяном, что даже короткое отсутствие кажется расставанием на миллионы световых лет. сиэль не может объяснить себе почему его мысли становятся настолько лиричными. не может и не хочет. в глубине души он знает, что если решит погрузиться в эту рефлексию, то получит совсем не те ответы, на которые рассчитывает.
ему нельзя лезть в собственную душу.
- занят, - коротко отчеканивает сиэль, отходя подальше от настырного табачного дыма с ветром, липнущего к пальто и открытым участкам кожи. - выполняет одно моё поручение, касающееся этого дела.
- значит, сегодня сами по себе, - рэндалл запрокидывает голову назад и выдыхает в затянутое облаками вечернее небо. у сиэля противно чешется в горле, плечам снова зябко. не думать, не думать, не думать. рендалл необычайно терпеливый и не ворчливый. сиэль не сует нос в дела скотланд-ярда пока об этом не просит королева. иногда, правда, для личных забав. рэндалл на правах лорда входил в круг дьявольской аристократии еще при отце сиэля, зацепился как дурно пахнущая пиявка и кривился на всякую взятку, которую так или иначе принимал, находя за своим воротом после двух-трех бокалов вина, вот он, господин педант и чистоплюй, считающий методы дома фантомхайв сущим злом.
- у жертвы нет никаких колотых ран, цветы будто бы выросли из нее, - к ним подходит пышущий жизнью сэр абберлайн. фред, кажется. сиэль внезапно испытывает странное желание отобрать трубку рэндалла, затянуться ядом и выдохнуть через сухие ноздри, пропустив дым через каждую альвеолу бронх. - никогда не встречал подобного. это и удивительно, и жутко.
- есть информация от судмедэкспертов по первым телам? - спрашивает сиэль, сверяясь с карманными часами, что ему оставляет себастьян перед уходом. странно, что он не обзаводится своими, привык, что дворецкий всегда рядом, всегда где-то здесь, под коркой засохшей оторванной кожи. - они говорят тоже самое, верно? что цветы были словно посажены в тела и в какой-то момент проросли.
- как вы догадались? - изумляется абберлайн неподдельно, невинно, словно ни разу не сталкивался с методами сторожевого пса королевы. рэндалл зло цокает языком, будучи в который раз глубоко оскорбленным:
- вы опять пробрались в скотланд-ярд и забрали отчеты?
“вы” - это себастьян и его безупречные таланты выполнить любой приказ своего господина. сиэль сказал, что ему нужны записи патологоанатома, потому что дело странное от начала до конца, у убийцы слишком необычный почерк, а значит здесь может быть замешано что-то потустороннее, коль это возможно с учетом известным им двоим обстоятельств. сам себастьян никак это не прокомментировал, обмолвился, что у него есть догадки, но ему нужно для уточнения поймать жнеца. из знакомых у них только один жнец, к тому же имеющий должок за смерть любимой тетушки анджелины даллес. по его душу себастьян и скрывается этим утром, оставив все на самостоятельность своего хозяина и умения пожилого дворецкого в заварке чая и подаче ужина.
- цветы не могли просто взять и прорасти, - абберлайн проводит ладонью по виску, и сиэль почти соглашается, не имей он в услужении гребанного демона. аристократу выругиваться не с руки, но лорд рэндалл себе опять позволяет несколько крепких слов, так что и сиэль тоже не стесняется в выражениях хотя бы мысленно.
он ловит экипаж до лондонского поместья, стоящего вдоль дороги норт-энд темной грудой мрачных камней за высоким черным чугунным забором. с началом охотничьего сезона в городе становится намного меньше аристократов, и особенно бестактные норовят заявиться без приглашения, поэтому сиэль с удовольствием перемещается в лондон, чтобы вести дела графских угодий и бизнеса. в небольшом поместье ему лучше, чем дома: там он видит временами призраки прошлого. здесь они тоже присутствуют: бледными тенями танцуют на стенах, за картинами, под лестницей. но здесь не горит пламя, в котором сгорают убитые тела.
экипаж оставляет его на расстоянии ярда от поместья, и сиэль решает прогуляться вдоль улочки, постукивая тростью и размышляя над делом. в голове гудят строчки из письма королевы: “мой добрый друг, хотела бы я знать, почему осенью разбивают столь печальные прекрасные сады”. сиэль в садах смысла не видит. красиво и удобно, чтобы покичиться перед аристократией, заглядывающей в гости время от времени. у них дома всем заведует себастьян, так что и цветы в оранжерее цветут круглый год, несмотря на все усилия финни их угробить. к лондонскому дому сиэль приходит через четверть часа, останавливается перед дверьми, ждет, когда появится рука в белой перчатке и потянет ручку на себя. но дверь не появляется, и сиэль в который раз за этот день стыдит себя за то, что слишком привык к себастьяну.
из горла вырывается лающий кашель, он, прикрываясь рукой, толкает дверь и входит в прихожую-залу, где его опекающим коршуном настигает танака.
это странно. кашлять каждый раз, стоило задуматься о себастьяне на минуту дольше положенного. не то, чтобы сиэль о нем часто думал, обычно нет необходимости, ведь он всегда здесь. у него в глазнице выжжено клеймо дьявола, приятнее, чем то, что сбоку. себастьян неотделим от него, ведь сам выбрал такую степень близости, когда ставил печать на “полный жадности глаз”. сиэль отмахивается от назойливых мыслей, как от мелких мошек. танака снимает с него шляпу спрашивает, все ли в порядке, помогает повесить пальто на вешалку и говорит, что ужин будет через полчаса.
- я не голоден, - сиэль поднимается по лестнице вверх, сменив мокрые ноябрьские туфли на сухие домашние глянцевые лоферы. - лучше принеси чай и что-нибудь сладкое. только себастьяну не говори.
в его голосе есть немного ребячливости. от мысли, что себастьян будет недоволен, когда узнает, что сиэль пренебрег режимом дня, внутри становится до странного тепло. сиэль заглядывается на серебряные часы главного дворецкого, они показывают половину шестого. танака не нравоучает, прислоняет руку к сердцу и вместо ответа изображает неглубокий поклон. сиэль поднимается дальше, а перед глазами дурные картинки, пришедшие на смену растекающемуся теплому чувству. изрезанные стены с жестокими надписями и двое детей, со смехом бегущие по коридору и скрывающиеся за поворотом в его кабинет. горло щекочет. как предвестник кашля. он садится за свое кресло, вытягивает ноги и выдыхает в потолок, совсем как рэндалл недавно дышит в небо табаком.
сара миллз цветет ландышами с ног до головы в посмертии. будь с ними проклятый гробовщик, не пришлось бы иметь дел со скотланд-ярдом, не нужно было бы искать алого раздражающего жнеца. но гробовщик исчез с последней стычки в колледже, и больше никак не давал о себе знать, должно быть занятый своими играми со смертью. у сары миллз цветы прорастают из суставов, из горла, рвут кожу и окрашивают белые лепестки в красный. когда с нее снимут одежду, то как и у других трупов найдут целую клумбу из иссохших легких.
танака входит, постучавшись, хотя ему единственному дозволялось входить без стука. он катит перед собой поднос, на нем чай и ваза с овсяным печеньем с шоколадной крошкой. оно было бы невзрачным лакомством, не напеки его себастьян этим утром. подозревал, наверное, что в его отлучку господин будет вести себя как капризный ребенок. в каждом шоколадном кусочке чудится насмешка тонких бледных губ, но аппетит она не перебивает. танака наливает чай в чашку, и сиэль жестом руки приглашает его присоединиться с нему. он садится в гостевое кресло. чай зеленый, японский. сиэль доволен: он любит пить чай танаки. дедушка возвращает его в детство, когда только с ним можно было сыграть в шахматы. мрачное настроение со всплесками теплоты расплывается, и сиэль, после одного круглешка овсяного печенья, делится с ним деталями расследования. танака какое-то время молчит, внимательно слушает, не открывает глаз. потом делает глоток и произносит:
- боюсь, это вовсе не убийца подсаживает семена в тела жертв, - сиэль вскидывает голову, задумчиво жует печенье, слушает и не перебивает. танака в этом доме уподоблен священному животному в индийской вере, и к нему с должным уважением и почитанием относится и сам сиэль. - на моей родине существует легенда об этом. ханахаки.
- ханахаки? - переспрашивает сиэль, смакуя незнакомое слово. легенда вписывается в тенденцию потустороннего вроде оживших мертвецов, чокнутых жнецов и демона на поводке. - поясни.
- конечно, многие считают это выдумкой, хо-хо, и я сам не встречался с подобным. ханахаки - болезнь неразделенной любви, так говорят. по легенде, когда-то давным давно богиня театра и любви амэ-но-удзумэ наблюдала за влюбленными и за тем, как они скрывали свои чувства. многие влюбленные не могли разделить свою симпатию, потому что боялись быть отвергнутыми. тогда, чтобы проявить их чувства, она осыпала их цветами. за каждое несказанное о любви слово распускался цветок на коже влюбленного человека. этот цветок характеризовал того, к кому питались чувства. доподлинно неизвестно, что сделало из прекрасного намерения злое проклятье, но со временем ханахаки приобрели тень безнадежности, юный господин. это стало неизлечимой болезнью с летальным исходом, которой заболевают только те, кто безответно влюблен. говорят, что излечить может лишь взаимность. отвержение же обрывает последний вздох.
- ты думаешь, что то, что происходит сейчас, это болезнь? - сиэль всерьез над этим задумывается. нельзя списывать со счетов то, что он попросту не понимает. танака снисходительно качает головой. - в таком случае, может ли начаться эпидемия? сколько в лондоне людей, сколько из них, по твоим словам, безответно влюблены. или же это просто неразделенная симпатия? разве можно как-то классифицировать?
ему видятся треклятые белые ландыши. в прошлый раз желтый, как солнце в зените, зверобой. сиэль задумывается над тем, каких же людей любили мертвецы, раз проросли именно этими цветами, но ответа не находит. он делает глоток чая, унимая раздражающее першение, кажется, он все-таки заболевает. танака тщательно обдумывает свой ответ, сиэль его не торопит. они просто обсуждают легенду, но окончательно все станет ясно тогда, когда вернется себастьян. сиэль прикрывает глаза и вдруг понимает: что-то он долго.
- это всего лишь легенда, которая ужасно похожа на явь, - танака взбалтывает остатки чая в чашке и издает тихий длинный выдох. - если эта болезнь существует, то она поражает лишь тех, чьи чувства настолько сильны, что их невозможно выразить словами. не думаю, что чем-то подобным возможно заразиться. только если… нет этих самых чувств. не сердитесь на байки старика, юный господин.
- я не сержусь, - сиэль откидывается на спинку кресла, зажимает зубами печенье, оглядывается на окно. скоро будет дождь, хлынет стеной, сотрет с брусчатки раскиданные лепестки. - просто не понимаю и слабо верю в то, что нечто подобное может существовать. впрочем, если ханахаки существует, главное не допустить распространения и найти лекарство.
- лекарство по легенде только одно, юный господин, я уже упоминал о нем, - танака ставит чашку с блюдцем на колено и переводит на него взгляд. сиэль сталкивается с его серыми глазами, отчего-то чувствует себя не так уютно, как раньше, и прерывает зрительный контакт первым, словно ему есть, что скрывать. - постепенно может исцелить только взаимность.
- настоящая или вера в эту взаимность? - спрашивает сиэль, представляя картину, как сара миллз признается в любви мистеру ландышу, он отвечает согласием на её чувства, чтобы она исцелилась, ведь он не готов принимать чужую смерть как свою собственную. какое-то время они играют в счастливую семью, пока мистер ландыш не бросает сару миллз, и та не превращается в еще более пеструю клумбу цветов, чем раньше. - разве это можно определить? не почувствовать неискренность? или всё зависит от силы убеждения?
танака говорит с ним глазами. говорит больше, чем мог бы сказать словами. сиэль переживает, что если эта болезнь правда, если она поражает на каком-то особенном чувственном уровне, то элизабет в опасности, ведь он совсем её не любит, но согласится полюбить, если это спасет ей жизнь. это его долг и как последнего сына дома фантомхайв, и как старого друга семьи мидлфорд.
- увы, юный господин, я не знаю. я лишь поделился с вами легендой, о которой слушал будучи ребенком.
сиэль допивает чай в полной тишине, танака собирает поднос и увозит его. зуд внутри шеи не прекращается, он становится настолько сильным, что это напоминает ему предвестие астматического приступа. он достает из ящика стола опиумную сигару и бутылек парегорика. поколебавшись, он выбирает второе и меняет сигару на чайную ложку, заготовленную как раз на такой случай. отмерив дозу, глотает. через пару минут зуд прекращается и он заходится громким кашлем, который по привычке задавливает в себя поглубже. унимает дрожь в руках. печать покалывает, сиэль понимает: себастьян возвращается.
на ужин он так и не спускается. на часах всего около восьми, но сегодня он ложится в постель раньше, наскоро приняв ванну, нагретую финни. в накрахмаленной постели и хрустящих сухих простынях он чувствует себя как в крепости. в качестве извечного компаньона он берет эдгара по и читает до тех самых пор, пока в дверь не раздается глухой вежливый стук. сиэль роняет “входи” и напускает на себя как можно более хмурое выражение лица. глупо все это. игры исподтишка. от них невозможно отказаться, и они оба об этом знают.
- удалось что-то выяснить? - сразу спрашивает сиэль, но от книги не отрывается. себастьян стоит в дверях с подсвечником, но в нем совершенно нет нужды. сиэль знает, как он выглядит: с иголочки, скрывший любые следы потасовки, возможно немного уставший, но никак этого не показывающий. на его плече или груди нет ни одного вульгарного красного волоска.
- боюсь, это не то, что можно предъявить ее величеству в качестве отчета, - голос себастьяна как всегда сдержан, но в то же время мягок. сиэль усмехается себе под нос, вполне отдавая отчет, как это все звучит по-дурацки.
- ну, она уже знает о ходячих мертвецах, думаешь, она удивится, заслышав о цветочной болезни? - себастьян вопросительно приподнимает брови, собирая их почти в домик. сиэль видит краем глаза. ему нравится удивлять своего дворецкого собственной осведомленностью. - я разговаривал сегодня с танакой, обсуждал тело. он вспомнил об этой легенде со своей родины. знаешь, учитывая все, что случилось в моей жизни, я готов поверить в эту байку. ты слышал что-нибудь о ханахаки?
- слышал, но напрямую не сталкивался, это болезнь преимущественно восточного региона, - себастьян принимает задумчивый вид, и сиэль, наконец, откладывает книгу, чтобы удостоить его своим вниманием. - мне подобные вещи не ведомы, не близки. задохнуться от невысказанных чувств… впрочем, это подходит людям, которые слишком много значения придают тем или иным вещам, на которые демон и не посмотрит как на что-то важное.
- демоны смеются над любовью? - любопытствует сиэль, разглядывает его в приглушенном свете, пытаясь считать эмоции. он не знает, что хочет услышать, потому что подобный разговор случается между ними крайне редко. себастьян любит рассуждать о человеческой природе, хотя в то же время заявляет, что не понимает ее в полной мере. в отличие от тех же жнецов, я, говорит, никогда не был человеком. а кем ты тогда был, спрашивает сиэль. себастьян внимательно смотрит, будто обгладывает кости, но на вопрос не отвечает. вернее отвечает, но будто бы лжет, хотя не может: демоном, милорд. я всегда был демоном.
- в каком-то смысле, можно сказать, да, - себастьян проходит вперед вместе с подсвечником. сиэль не отрывает от него взгляда, пытается забраться под броню униформы, расчленить и вынуть заживо горящее. себастьян ловит его взгляд и улыбается насмешливо. - вы хотите спросить, любят ли демоны?
сиэль встречается с его глазами, в них плавает кровь. кровавая лужа. как после смерти тетушки, как после того, как он нашел сплетенные в одно тела родителей после кровавой бани.
- пха, - ему незачем отводить взгляд, он ничего не боится. до того, умеет ли любить себастьян, дела ему нет. пока это не противоречит их контракту, пусть делает все, что захочет. свою добычу он все равно не упустит. - я хочу спросить, с каких пор у нас люди давятся цветами, это совсем не романтично. раньше я о таких случаях не слышал. а тут их раздирает средь бела дня, и всем на это плевать. понимаешь о чем я? откуда растут корни.
- кто-то посеял семена, - кивает себастьян, ставя подсвечник на тумбу и подходя ближе к окнам, чтобы сдвинуть тяжелые шторы. - вы хотите знать, кто.
- ты уже узнал что-то, иначе не лучился бы самодовольством.
шорох ткани раздается вдалеке. сиэль садится в постели, сбивает одеяло в ногах, ставит локти на бедра и подпирает лицо, наблюдая. у себастьяна ровная осанка, немного неаккуратно уложенные волосы и лисьи повадки. как много зверей кроется в его дворецком. сиэль вспоминает их первую встречу. чаще, чем хочется. тогда кем только не предстал, от льва до маленького ползучего гада.
- как я уже говорил ранее, я слышал о ханахаки, но напрямую не сталкивался. это болезнь, которой нельзя заболеть просто так, и дело не в глубине чувств. чувства невозможно измерить. это не зависит от телесных или вербальных проявлений. кто-то может повторять сотню раз “я люблю тебя”, но при этом сохранять свое сердце каменным. а кто-то может молчать, но внутри пылать от страсти.
- да ты знаток, я погляжу, - усмехается сиэль. себастьян поворачивает в его сторону голову, прикрывает глаза и снова улыбается, на этот раз снисходительно.
- собрать семена можно только с мертвеца, а с мертвецами сейчас “развлекается” только один наш общий знакомый, милорд. подцепить ханахаки - это лотерея, только в ней проигрывают, а не побеждают. эпидемия невозможна, а вот несколько случайных жертв - вполне. проклятье богини амэ-но-удзумэ имеет свою силу. оно, как и любое проклятье, не массовое, а ищет свою особенную жертву. ситуация с ханахаки разрешится сама собой рано или поздно.
- и снова все упирается в гробовщика, - задумчиво протягивает сиэль, качая головой. себастьян незаметно подходит ближе, подкрадывается зверем в засаде, снимает перчатку и кладет ее на нахмуренный лоб. сиэль недоуменно одергивается. - что ты делаешь?
- господин танака сообщил, что вы сегодня сильно кашляли, - кожа у себастьяна гладкая, будто он не делает никакой работы по дому. можно списать на постоянную носку перчаток. пальцы чуть теплые, и сиэль чувствует, как от этого касания его развозит. это напоминает ему о глубоком детстве, когда так делала тетушка анна, будучи семейным врачом. сиэль терпеливо отсчитывает несколько секунд, и ладонь наконец пропадает с его лба.
- когда холодно, я всегда много кашляю, тоже мне, удивил.
- он сказал, вы сегодня снова принимали лекарство.
- я не виноват в том, что оно тебе не нравится и люди не придумали еще ничего лучше от моей астмы. скажи спасибо, что я не курю эти чертовы сигары.
сиэль откидывается на подушки. интерес к книге исчезает, и теперь она бесхозно валяется рядом. на себастьяна он не смотрит, слышит, как тот чем-то шуршит. не хватает чашки чая на ночь. или молока с медом, но попросить его сейчас словно признать, что он опять заболевает. себастьян замечает за ним все детали, какой же он дотошный и невозможный. но именно за это сиэль его по-настоящему ценит. даже несмотря на то, что он использовал душу его брата в качестве платы за призыв. или это сам сиэль использовал, а потом искал причины оправдаться.
- я там письмо в кабинете подготовил. отправь его сейчас, завтра во второй половине дня было бы славно получить аудиенцию у её величества, - сиэль открывает глаза, смотрит в полог, видит тени. себастьян находится у его постели: подбирает книгу и взглядом мажет по корешку, оценивая автора и заголовок. - нечего затягивать. не хочу больше возиться с этими трупами. разве это красиво, умереть вот так. мне бы не понравилось. поэтому моя смерть прозаичнее: мою душу поглотит дьявол.
- как вы жестоки к себе и к облику смерти, - себастьян смеется, и сиэль лениво клонит голову к нему. заботливые руки дворецкого подтягивают одеяло и укрывают, готовя ко сну привычными ритуалами. - поверьте, я сделаю вашу смерть по-своему прекрасной.
- это обещание? - сиэль интересуется как бы невзначай, а затем думает против воли: какой будет его смерть? как себастьян заберет его душу? выпустит свою жуткую черную тьму и утащит за собой в бездну или это будет перехваченное дыхание из уст в уста? ни один из этих вопросов он не задает, они кажутся ему слишком личными.
- вы не нуждаетесь в моих обещаниях, - себастьян гасит несколько свечей, в отблеске сиэль видит заостренные клыки, выглядывающие из-под движения губ. - ведь я вам никогда не лгу.
сиэлю ничего не снится. он этому до чертиков рад, потому что обычно ему снятся кошмары, где либо он убивает самое дорогое сердцу, либо убивают его - мерзопакостные свиньи в облике людей. еще хуже сны, где его берут силой, бьют костьми о кафель под статуей какого-то библейского ангела-героя. он тогда еще спрашивал, в тот момент, почему ангелы-хранители, чью религию они приняли как свой второй дом, не спустились с божьей карой спасти их. проходит четыре года, а раны, полученные тогда, никак не зализываются. в отражение он может смотреть только из-за печати на глазу, потому что она отрывает его от погибшей семьи и делает обособленным. делает тем, кто он есть.
у королевы он сидит недолго, но уже хочет домой в свое поместье. её дворецкий, один из, чье имя сиэль так и не запомнил, наготове со своей ручной куклой принца альберта. он рассматривает лицо этой великой пожилой женщиной и снова задает себе вопросы. был ли отец по-настоящему ей предан. была ли она по-настоящему милосердна к нему. цепной пес - титул, но правда на поверхности. он всего лишь пёс, несущий службу и зажимающий в зубах поводок. на его морде - крепкий кожаный намордник. ему дают команду фас, в награду может перепасть кость. за непослушание ждет наказание, и бог весть знает, какое оно будет.
сиэль рассказывает все как есть. про дурацкое ханахаки, про то, что во всем виновата неразделенная любовь. умалчивает только, что это скорее всего дело рук жнеца в отставке. про жнецов он как-то не уточнял, когда отчитывался о воскрешении мертвецов прошлой весной. сейчас сиэль тоже решает не упоминать гробовщика, все же это дело касающееся только его семьи. королева, словно чувствуя, не задает лишних вопросов, и за это он по-настоящему ей благодарен. сиэль не считает викторию святой, она входит в круг подозреваемых в уничтожении его семьи. они играют роли благочестивого монарха и её поданного, а пока нет нужды вступать в открытую конфронтацию, избегают конфликта, поддерживая хрупкий нейтралитет.
- как дела у вас с мисс мидлфорд? - вместо этого её величество переходит на личную жизнь. это так внезапно, что сиэль давится полуденным чаем и удивленно моргает несколько раз.
- простите? ваше величество, вы застали меня врасплох… - в беседе с королевой нужно быть в меру обходительным, в меру вежливым и в меру глупым, пока не захотят пресечь высокий интеллект как ведьминскую ересь. - почему вы вдруг спросили?
- ваш рассказ об этой болезни, ханахаки, натолкнул меня на такие мысли, - признаётся её величество. сиэль медленно кивает, но чувствует себя все еще немного растерянным и не понимающим, к чему начинает клониться разговор.
- вы… переживаете, что кто-то из нас может заболеть? - осторожно уточняет сиэль. он не хочет об этом говорить, но что-то окатывает его с головы до ног: это возможно. он никогда не любил элизабет кроме как сестру и как невесту брата, которая стала его в силу незапланированного наследства из чужого имени. сиэль представляет элизабет, из которой растут какие-нибудь цветы, и внутри все холодеет. он не может приказать себастьяну уберечь его невесту от недуга. малодушно сиэль думает, что это вовсе не его ответственность: элизабет любит не его, а мертвеца, чью роль он шедеврально исполняет.
- многие браки заключаются без любви, что меня, честно говоря, удручает, - королева прикрывает глаза, сиэль понимает, что он крольчонок перед удавом. её величество всегда серьезный соперник и на шахматном поле, и в жизни. за ней сила, статус и власть, сдерживаемая парламентом. он - её верный пес, не смеющий оскалить зубы. и сейчас она напоминает об этом, материнским нежным тоном, словно действительно о нем беспокоится. - вы были обручены с детства, но это не показатель, что между вами царит супружеская гармония. поверь мне, мой мальчик, я неплохо разбираюсь в таких вещах, мы с альбертом безумно любили друг друга. юная маркиза горячо любит вас, вы стараетесь быть к ней близки, но зоркому глазу вроде моего видно, что ваша любовь не такая пылкая, какая должна быть в вашем возрасте. вы не смотрите на неё как альберт когда-то смотрел на меня, граф.
если я не смотрю на нее, то на кого я должен смотреть так? сиэль проглатывает вопрос, он застревает комом в горле, и подкрадывается кашель. его удается сдержать, сиэль давит его обратно в легкие. стоит показаться врачу, мимоходом отвечает он, собирается с мыслями и неловко отвечает:
- думаю, моей любви будет достаточно, чтобы моя невеста не чувствовала себя обделенной.
её величество задерживает на нем свой взгляд, от него становится совсем неуютно. сиэлю хочется встать, развернуться и уйти, нарушив правила всякого этикета. он бежит отсюда как можно дальше, пока ноги не спутываются и он не задыхается от кашля. он падает на колени, стесывает ладони, слюна копится у щек, он пытается откашляться и не хочет думать, насколько жалко выглядит. когда он открывает глаза, то он все еще в приемной королевы, и та продолжает его разглядывать, словно выедает душу. себастьян, обычно, такое покушение на свою собственность, не прощает.
- значит, эпидемии не будет? - спрашивает её величество между делом. сиэль сглатывает много слюны, его губы влажно блестят, когда он открывает рот.
- это не то, что можно проконтролировать в силу специфики болезни. но, после расследования относительно истоков и всего, что вообще об этом известно, эпидемия маловероятна. все, скорее всего, упирается в само лекарство. хотя это любовь, оно не предопределено.
королева согласно кивает. сиэль закусывает губу, накатывающее чувство беспомощности не дает ему покоя. когда пес не выполняет команду, его наказывают. ему следует принести лекарство на блюдце, а не удручающий доклад о мистицизме. мистики становится больше, здравого смысла - все меньше. сиэль покидает королеву не так, как в своей фантазии. уходит, оглянувшись, но она все также сидит и гладит чашку. снаружи его поджидает себастьян, предусмотрительно протягивает носовой платок, и сиэль, наконец, позволяет себе высморкаться.
по дороге домой он думает об элизабет. слова королевы не выходят из его головы, прорастают в нем, словно пресловутые семена. себастьян сидит в карете напротив и изучает его взглядом, пытаясь понять, что изменилось за недолгую встречу в букингемском дворце. сиэль сначала не решается заговорить первым, разглядывает трость в своих руках, но все же голос прорезается:
- скажи, - сиэль облизывает пересохшие губы. - это так видно? что я не люблю элизабет.
себастьян открывает рот, чтобы ответить, но сиэль, одумавшись, его осаждает. всё внутри зудит и противится мысли, что из-за него может умереть его невеста, если хоть на горстку почувствует себя нелюбимой. они ничего не могут сделать с ханахаки, и на то, наверняка, и есть расчет гробовщика.
- ничего не говори. не отвечай, - сиэль отводит взгляд в окно. себастьян послушно молчит до самого конца поездки.
он вызывает ему врача тем же вечером. тетушки анны нет с ними больше года, новый семейный врач не такой приятный, сиэль ему не доверяет. найдутся недоброжелатели против семьи фантомхайв. сколько раз его пытались отравить, споить или похитить. пока рядом с ним себастьян - не страшно, даже если бездна разверзнет свою пасть и попытается откусить голову. мистер треверс проводит осмотр в присутствии себастьяна. ему явно некомфортно от пристального к себе внимания, но этот мужчина слегка за пятьдесят хорошо разбирается в болезнях легких и работает в престижном госпитале. сиэль послушно высовывает язык, подставляется под стетоскоп, делает мерные глубокие вдохи и выдохи. мистер треверс хмурится какое-то время, после чего выносит вердикт:
- обычный бронхит. на него многие жалуются из-за сырого климата, а у графа, к тому же, наследственная предрасположенность и хроническая астма.
- у милорда не наблюдается температуры в последние дни, - задумчиво произносит себастьян. сиэль мысленно с ним соглашается. демон, не шибко сведущий в медицине, озвучивает его примитивные мысли.
- температура не всегда показатель. в данном случае значимый симптом это кашель и мокрота, а также затрудненность дыхания. - мистер треверс вытирает руки о полотенце, поправляет на носу маленькие круглые очки. - продолжайте принимать сироп от кашля, чтобы облегчить выход мокроты, а парегорик используйте только если почувствуете, что скоро вас настигнет удушье. также можете жечь опиумные сигары, даже пассивное курение снимет спазм. если поднимется температура, дайте жаропонижающее и следите за тем, чтобы она не поднималась слишком сильно.
визит врача не внес в ясности в лечение. мистер треверс поправляет шляпу на выходе, кланяется и уходит, сиэль провожает его внизу, в прихожей, вместе со слугами. те на него косятся коршунами, готовые укутать в теплый плед и напоить до смерти отварами и чаем. никто из них не любит, когда он болеет. танака смотрит цепко и внимательно, и сиэль вспоминает их недавний разговор. становится не по себе.
- леди элизабет хочет вас навестить, - заявляет себастьян за ужином, поправляя цветочную композицию на столе. сиэль на эти цветы смотрит с презрением. на фоне последних событий они как жест насмешки. демонам невдомек знать что-то о любви, должно быть, себастьян считает цветочную болезнь глупой вещью. - она передала вам письмо.
- ты его читал? - сиэль промакивает губы салфеткой, у него совершенно нет аппетита. нежнейшее мясо кажется безвкусным, гарнир совершенно пресным. сиэль знает, что себастьян хуже готовить не стал, просто что-то не так именно с ним. но он ест из какого-то дурацкого уважения к трудам дворецкого. вернее, он мог бы так оправдаться, если бы причина не более прозаична: он не хочет, чтобы себастьян заметил, что с ним что-то не так.
- разве я могу, милорд, - себастьян кривит губы в ухмылке, сиэль представляет, как отвешивает ему сильную пощёчину за сардонизм. - мне не нужно его читать, чтобы догадаться, что там.
себастьян ведет переписку от его лица со многими. иногда в этот список попадает семейство мидлфорд. чаще - принц кадар и его верный слуга, ныне отбывший в индию. себастьяну дозволено читать почти всю его переписку, кроме откровенно личных бесед. но прямого запрета не стоит, и сиэль знает, что порой себастьян ведет себя как непослушная собака и ищет лишний повод его подначить.
- ответь ей, что в ближайшее время встретиться не получится. и ни слова не пиши про мой бронхит, иначе она точно приедет, - сиэль съедает не больше, чем обычно, но его уже тошнит. внутри мотыляет во все стороны, ком в горле становится больше, ощутимее, тяжелее. - по-хорошему, напиши, что я не смогу выбраться к ней в гости до рождества.
- она не простит вам ваш пропущенный день рождения, - себастьян ставит перед ним десерт. от взбитого крема становится еще хуже, и сиэль отодвигает от себя вычурную хрустальную вазочку. - в прошлом году вас поздравила только ваша тётя, и леди элизабет была крайне недовольна, что не встретила этот день вместе с вами.
- думаю, она поймет, почему я не хочу принимать поздравления в этот день, только если меня не застают врасплох. как никак, в этот день я потерял всю мою семью. сложно радоваться тому, что я стал на год старше.
- если вы не позволите поздравить себя хотя бы слугам, то поднимется большой шум в доме, - себастьян недоверчиво на него поглядывает, сиэль фыркает: ну и что, что на него не похоже отказываться от сладкого. - горе навсегда останется с вами, но пока вы живы, вы не можете зацикливаться лишь на нем.
- это вся моя жизнь, и моя боль - в твоих же интересах, разве нет? - сиэль закатывает глаза и с шумом отодвигает стул, отталкиваясь ногами. себастьян собирает перед ним десерт на катящуюся тележку для посуды. - или ты что, хочешь меня поздравить?
- как ваш слуга, я поздравляю вас каждый год, если вы не заметили, - притворно оскорбленно отзывается себастьян. сиэль пробегается взглядом по его лацканам фрака, подносит кулак к губам и сдержанно кашляет. - вы же не думаете, что именинный торт вам печет бард?
- боже упаси умереть от отравления в собственный день рождения, - картина представляется занятная, и сиэль роняет одинокий смешок. он видит, как дергаются в ухмылке губы себастьяна, и это кажется ему приятным. искренние эмоции на лице демона принадлежат только ему, для всех остальных он может носить столько масок, сколько заблагорассудится. сиэль отводит взгляд и встает с места, готовясь уйти первым.
- так что мне написать леди элизабет? - спрашивает себастьян, прежде чем он уходит. сиэль останавливается и задумывается. он представляет, как себастьян сидит за своим рабочим столом и подделывает его почерк, выписывая слово за словом. как лукаво улыбается, даже в этот момент издеваясь над своим господином и его неумением вести себя с женщинами.
- напиши, что четырнадцатого декабря мы, может быть, можем сходить куда-нибудь в лондоне, если это не займет много времени. раньше я никак не освобожусь.
- значит, вы все же приглашаете ее на свидание.
сиэль мгновенно вспыхивает, уличенный в чем-то постыдном. он никогда не рассматривает встречи с элизабет как классические свидания между юношами и молодыми леди. элизабет уже пятнадцать, она во всю мечтает о романтических прогулках и влюбленных жестах, сиэль еще прячется за свою молодость. на свиданиях пары держатся за руки, обнимаются и целуются, познавая друг друга с помощью телесности. сиэль никогда не целует элизабет и не дает поцеловать себя: ему такое не дозволяется, это все равно что потоптаться на могиле своего брата. он тайно мечтает умереть и отдать душу дьяволу быстрее, чем наступит пора жениться.
- всего лишь даю ей возможность отметить день рождения только со мной, как она и хочет, - отнекивается он и смущенно разворачивается прочь. до него доносится смешок дворецкого, и внутри все отчего-то сжимается. ему кажется странным, что себастьян переживает за его отношения с элизабет. он должен не позволять ему быть счастливым по людским меркам. иначе месть потеряет всякий смысл, если в нем не остается былого гнева. сиэль вспоминает, как себастьян предложил ему отказаться от возмездия, и сжимает кулаки. себастьян всегда его проверяет, но именно ему и нравится господин-мститель.
письмо себастьян отправляет на рассвете, днем они наведываются в скотланд-ярд и забирают отчеты исследователей. больше о новых трупах с цветочной болезнью не сообщается, и сиэль отчего-то заостряет внимание на словах сэра абберлайна, с которым они сталкиваются на выходе, “было бы больше тел, то можно было отследить закономерность. не могу подтвердить гипотезу, что пока болен один человек, другой не заболеет, и болезнь заразна!” сиэль хочет остановиться, спросить, с чего сэр абберлайн берет это умозаключение, но он скрывается со своим собеседником в атриуме, и это накладывает на плечи вуаль мистицизма, словно именно сейчас, именно он должен был это услышать. глупо получается, где-то в себе, в своих легких кто-то носит семя невысказанных чувств, которое после смерти передаст другому.
еще несколько дней сиэль наведывается в скотланд-ярд, а никаких вестей о смертях не приходит. сиэль решает подождать. тем временем, он отправляет себастьяна по проторенной дорожке в гости к жнецам. из грелля сомнительный информатор, но он единственный, кто отдастся за состроенные дьявольские глазки.
- цветочная болезнь действительно передается по одному человеку, поэтому эпидемия невозможна, - делится себастьян, когда сиэль занимается макетом, сидя в кресле у камина. он только возвращается из своей экспедиции, рискуя остаться без чести, и сиэль хочет сразу узнать все то, о чем растрепало алое бедствие.
- я не понимаю, как об этом узнал абберлайн, - сиэль трет подбородок, разглядывая листки пергамента и бумаги, исписанные чернилами и соединенные нитками. - к тому же, если это действительно так, то должен быть человек, который заразился от мисс миллз. его смерть предопределена. его имя записано в списке жнецов.
- я спросил об этом, - себастьяна передергивает, сиэль замечает это краем глаза. фантазия живо рисует ему притирающееся к темному фраку вульгарное красное пальто его тети, и как демон терпит любые домогательства, чтобы получить интересующую их информацию, особенно если она полезна обеим фракциям, ведущим охоту на отщепенца. - этого имени нет.
- нет? - удивляется сиэль и замирает, занеся руку над воткнутым в доску флажком. - разве это возможно?
- болезнь прогрессирует по-разному. вы видели как скоро появлялись трупы один за другим. вряд ли это огонь их чувств, - себастьян подходит к нему ближе и склоняет голову набок, разглядывая позицию на макете. сиэль отодвигается, давая ему больше простора для обозрения, и дворецкий трогает указательным пальцем серый флаг. - кто-то искусственно смоделировал эту ситуацию и устроил заражение. этот же “кто-то” мог болезнь и изъять.
- тогда в чем заключался эксперимент? - сиэль опускает доску на колени и глухо рычит сквозь зубы, пока звук не сменяется разочарованным стоном. - я уже ничего не понимаю, себастьян. либо это проклятье японской богини, либо это проказы гробовщика, либо появилось какое-то новое лицо, о котором нам ничего не известно. ни один из вариантов меня не устраивает, ведь мы даже не знаем, кто носитель болезни сейчас. следовательно, мы не можем его изолировать, чтобы не допустить передачу следующему лицу.
себастьян обходит кресло стороной, опускается перед ним на одно колено и преданно заглядывает в глаза. сиэль неохотно поворачивает голову. всплывает картина из детства. когда-то у него был черный пес с этим именем. он редко позволял себя гладить сиэлю, но иногда, когда у него было хорошее настроение, приходил вот так, ложился в ноги и постоянно оглядывался, смотрел глаза в глаза, словно хотел передать всю свою преданность ему этим взглядом. потом он начинал чесаться, вылизывать себя и быстро сбегать, словно допускал огромную ошибку, что позволил себе такую близость. себастьян ненавидит собак, но иногда ведет себя как тот борзый кобель.
- рано или поздно носитель или тот, кто стоит за этим, себя проявит. пока что вы можете заняться другими делами, разве не так? в любом случае, я всегда буду рядом, чтобы уберечь вас. чтобы ни случилось.
это случается через несколько ночей, когда декабрь сменяет ноябрь и выпадает первый пушок снега на лондонскую брусчатку и колпачки железных фонарей. сиэль плохо спит, но вместо привычных сюжетов ему видится цветочный сад. это не похоже на вентворский сад, самый старый и роскошный из тех, что он когда-либо видел, когда ездил на север англии. не похоже на дикую природу или домашнюю оранжерею, которую себастьян держит цветущий год.
в этом саду раскидываются изумрудные листья самых разных деревьев и кустов. сиэль замечает коричневую кору деревьев, с одной стороны поросшую темно-зеленым мхом. ветви клонятся к земле, на них висят цветы и крупные матовые плоды. все вокруг пахнет нектаром. шуршит, шумит ветер в листве, и место кажется обманчиво спокойным. сиэль ходит по траве босиком, она щекочет ему пальцы. фиалки, анютины глазки, маргаритки, розы, лилии, космея, герань, хризантемы, мирабилисы и многие другие названия, знакомые ему благодаря восторженному голосу финни.
ветер треплет его волосы. он не видит ничего, что принадлежало бы руки человека: ни металлической ограды, ни проложенной дороги. стоят густые, почти плотно осязаемые рыжие сумерки. он пробирается сквозь висящие ветви ив, а цветы рассыпаются у его ног пышным ковром. он знает, зачем идет вперед: хочет увидеть того, кто создал это прекрасное место. будь то богиня или кто-то еще. хочет спросить и узнать все ответы.
белые лепестки падают на него откуда-то сверху. он вдыхает сладкий запах полной грудью, ему как никогда легко дышать. сиэль оглядывается, хочет вскрикнуть, позвать кого-то, но имя так и не срывается с губ. красный, желтый, розовый, синий, белый - все цвета смешиваются в пестрый калейдоскоп. он выходит на небольшую опушку, небо над головой уже отливает фиолетовым, виднеются первые звезды. он никогда не увидит больше такой красоты.
что-то привлекает его внимание с краю. одинокая малахитовая стрела с крупным бутоном выглядывает с краю куста. сиэль медленно подходит ближе, и цветок начинает распускаться. чернильное черное пятно расползается среди цветущего великолепия с белой маленькой звездой по центру. сиэль тянется к цветку, чтобы прикоснуться к нему, вздрагивает и одергивает руку. маленькие песчинки земли впиваются в его стопы. вдруг из земли вырываются плотные стебли и обвивают его руки и под коленями, вынуждая упасть. давка на горле усиливается, крупные бутончики начинают распускаться прямо на нем, легкие обжигает огнем. он пытается позвать, позвать снова, единственное имя, которому доверяет. но растение тянет его вниз, становится сетью. из ссадин течет кровь и цветы ею питаются. сиэль отчаянно тянется вперед, его рот беспомощно открывается, изнутри прорастает такой же черный цветок. он видит, как впереди появляется фигура в черном и ладонь в белой перчатке подносит ножницы. он пытается сказать хоть что-нибудь, но не может выдавить из себя ни слова. заветное имя застревает в горле. он широко распахивает глаза, и слышится хруст. ножницы смыкаются, и черное тело цветка падает вниз.
просыпается, душимый громким кашлем, хватается за ночную рубашку и валится на бок, пытаясь продышаться. что-то влажное и скользкое выплевывается из его горла. сиэль надсадно дышит, вытаскивает из себя темные комки. пережив приступ, он разворачивает на белом одеяле то, что из него вышло, и не сразу понимает, что это такое. когда пазл складывается в голове, он заталкивает в глотку глухой истеричный смех. на его постели валяются мокрые в слюне мятые черные лепестки. только он не понимает, в кого он до беспамятства влюблен, что на него падает проклятье цветочной напасти.
себастьян стучится к нему меньше, чем через минуту. сиэль постыдно прячет лепестки под подушку, делая себе мысленную зарубку избавиться от них самостоятельно. у дворецкого обеспокоенный вид, на его овальном подносе стоит бутыль парегорика и лежит сигара вместе с зажигалкой. сиэль отказывается от первого и от второго, просит принести теплой воды умыться. пока себастьян отлучается, он выкидывает лепестки в окно и становится у зеркала, придирчиво оглядывая свой внешний вид. горло изнутри неприятно чешется, но это, пока что, единственное, что говорит о его недуге.
оно ползает под его кожей словно живое. оно обвивает его легкие, узором вырисовывается на ребрах, бугрится под кожей, готовое вот-вот вырваться наружу. ему кажется, что он замечает бугры у ключиц, от этого так дурно, что голова кругом. сиэль оголяет край ночной рубашки и трогает один из бугорков. он отдает пульсом его собственного сердца. и хотя шаги себастьяна бесшумны, он с точностью до секунды определяет, когда дворецкий возвращается.
в овальном продавленном блюде он едва угадывает свое отражение. сиэль мочит руки, поливает лицо и медленно, на пять счетов, выдыхает, пока ему это удается. себастьян смотрит тревожно, почти искренне, и сиэлю хочется засмеяться ему в лицо.
- с вами все в порядке? - спрашивает себастьян, подавая ему полотенце. сиэль промакивает влажную челку, думает, прежде чем ответить, и это его самая главная ошибка. взгляд демона становится пронзительнее, отмазка находится быстро.
- бронхит и кошмары. ничего нового, - сиэль думает о лепестках, застрявших в снегу на рамах окон этажом ниже. считает вопиющей несправедливостью, что он заразился чем-то подобным. любовь - удел живых, а он все равно что мертв. - не смотри на меня так, себастьян. ты разве забыл? с болезнями я должен разбираться сам. ты, как слуга, со своими обязанностями, справляешься прекрасно. если вдруг я умру вне оговоренных нами рамок контракта, ты все равно сможешь претендовать на мою душу. я не желаю лишить тебя твоей награды.
- я знаю, что честь для вас превыше всего и вы меня не обделите, - себастьян ставит поднос на тележку, немного, едва заметно, ежится, и сиэль криво, но слабо улыбается. - меня скорее пугает то, что вы внезапно решили меня похвалить. обычно это предвестник чего-то дурного.
- неужели я так редко тебя хвалю? - притворно изумляется сиэль. он садится на постель, болтает ногами, шаркая пятками по ковру. себастьян наклоняется к нему и ловко выдергивает пуговицы рубашки из петли. сиэль никогда не слышит его дыхание в такие моменты близости. от него ничем не пахнет. ни потом, ни мужским парфюмом. фрак дворецкого хрустит от крахмала. его перчатки жесткие и немного грубые, в них он выполняет самую разную работу. сиэль клянется себе не доверять этим широким ладоням, но только в них он чувствует себя как никогда спокойно.
- только если я при смерти, - посмеивается себастьян совершенно беззлобно. ночная рубашка остается лежать на краю постели, себастьян уже застегивает повседневную. сиэль разглядывает его темные волосы. в возрасте себастьяна должны быть седые волосы, но он ни одного не находит. себастьян всем всегда говорит, что ему около тридцати, но сиэлю кажется, что в реальность поместится маленькая вечность.
- ты не был при смерти на корабле, - припоминает сиэль, приоткрывая один глаз, когда наблюдает, как его лодыжки облачают в длинные теплые носки. - или был?
- не был, - сознается себастьян, словно его над чем-то ловят. - я использую эквивалентные людям выражения.
- из тебя так себе человек, - сиэль встает, чтобы нормально надеть повседневные длинные шорты до колен, себастьян как фокусник достает из-за уха повязку. лиловая печать скрывается под темной тканью.
- наконец-то, я вас узнаю, - себастьян завязывает маленький узелок на затылке, его голос, доносящийся до уха, кажется непривычно громким. сиэлю нравятся их маленькие повседневные ритуалы, наполняющие рутину их жизни. - в последнее время вы сам не свой.
- беспокоишься, что испорчу вкус у этой душонки? - сиэль оглядывается через плечо и вдруг понимает, что он вырос. не достаточно, чтобы на равных обмениваться взглядом с себастьяном, но достаточно, чтобы уверенно ударить по плечу. себастьян не кажется таким большим, как в первую встречу. не кажется жутким или пугающим, даже его тени выглядят родными, словно заменяют ему давно утерянное. он ловит себя на импульсивном желании увидеть теневые отростки и вспомнить, какие они на ощупь.
это то, о чем он задумывается каждое утро, когда видит себастьяна. он ведь тот, кто встречает его с рассветом и провожает в мир грез. перед глазами вспыхивает картинка размытого цветочного сада, сиэль негромко кашляет в ладонь, но к счастью нет ни единого лепестка.
- я беспокоюсь о своем господине, ведь таков удел верного дворецкого, - себастьян отпускает его, и его голос снова наполняется звенящей тревогой. сиэль утирает рот и сам надевает на себя пиджак, сегодня без жилета, он не планирует покидать дом.
- а демоны беспокоятся о своих хозяевах? - вдруг спрашивает сиэль, стараясь не показать промелькнувшее в его тоне смятение. себастьян ни капли не удивлен этим вопросом, либо хорошо скрывает свою озадаченность. он отвечает не сразу, пауза длинною в десять секунд.
- все зависит от того, какой это хозяин. - он собирается сказать что-то еще, но передумывает и завершает тему беседы, не дав ей разгореться: - чаще всего нет.
себастьян не любит рассказывать о демонах, словно боится из-за контракта выдать все нужные и ненужные секреты. сиэль никогда не настаивает, возможно поэтому вообще удостаивается крупиц демонических сказок о ведьминых шабашах, о призывах, о загадочных потусторонних существах. сиэль за его скрытность никогда не обижается, лучше других понимает, почему себастьян не охоч до рисования прекрасных историй. однажды себастьян в шутку обещает показать ему келпи, потому что сиэль очень любит верховую езду. но случая так и не представляется.
кашель приходит волнами, будто море облизывает берег, а потом затягивает в себя, приглашая в свою бездну из зыбучего песка и острых раковин. в свои руки он время от времени ловит черные лепестки, которые разворачивает и складывает в цветок. он не такой красивый как у сары миллз, и он помнит, что видел его во сне, но не знает ни названия, ни особенностей, ни кого он олицетворяет. последнее не сильно заботит. странно, когда тело говорит тебе, что ты влюблен, но ты это яро отрицаешь и не можешь поверить. ты не знаешь, что такое любовь; ты давно позабыл, какого это любить кого-то. если быть честным, ты никогда никого еще не любил так, как от тебя ждали.
течение болезни у всех разное, помнит сиэль, оттого и гадает сгорит ли он за день, неделю или месяц. сара миллз, вероятно, вошла в пик цветения через две недели, как было найдено последнее тело перед ней. сиэль наблюдает за собой через призму чужих глаз. всегда оценивает риски быть раскрытым.
однажды сиэль отхаркивает целый цветок. он дает ему просохнуть, он раскрывается на руке будто только-только срезанный со стебля. улучшив момент, когда себастьян занят на кухне, сиэль подзывает финни и тихо спрашивает название. финни долго чешет макушку, задумчиво мычит, сиэль его не торопит, сохраняет стан и невозмутимость, пусть сердце и пропускает удар, когда ему кажется, что себастьян может оказаться где-то неподалеку. выйти покормить своих кошек, прибившихся к дому, о чем сиэль делает вид, что не знает. просвирник низкий, вдруг говорит финни, щелкая пальцами. это мальва, поправляется через секунду, делясь более расхожим названием. только, смущается он своей необразованности, я никогда не видел черную. а еще она обычно растет в заброшенных местах, я у нас такую в поместье не выращиваю. даже удивительно, что вы нашли где-то цветок, она цветет только по август.
финни получает похвалу за то, что читает выделенные ему энциклопедические книжки. практика у него хромает на обе ноги, но с теорией юнец справляется прекрасно. сиэль кивает ему, говорит спасибо, возвращается в рабочий кабинет и сжигает цветок в растопленном камине. у него есть название цветка, знание о его внешнем виде, но нет ни малейшего представления о том, в кого он влюблен. сиэль быстро перестает угадывать в пустоту, потому что ничего от правды, которую он избегает, не поменяется. он не планирует исцеляться. вместо этого с еще большим усердием берется за макет, где отмечает все собранные данные за четыре года непрерывного расследования. серый флажок роняет большим пальцем, а потом заново втыкает. понимает, что прошло больше полугода с момента последней встречи. для него - непозволительно долго столько не потешаться над графом.
танака узнает обо всем накануне дня рождения. сиэль уверен, старый дворецкий долго за ним наблюдает, прежде чем ловит с поличным. сиэль закашливается во время игры в шахматы с ним. танака приходит сначала принести лекарство от кашля (мистер тревис теперь называет это не бронхитом, а хроническим кашлем) вместо себастьяна, в последнее время от в немилости у хозяина, и сиэль предлагает ему остаться посидеть совсем не долго, как раньше. танака остается, а сиэль не рассчитывает на то, что партия затянется и его белого ферзя ловко съедят эф-пять в самом начале игры. он заходится кашлем, когда танака готовится поставить ему первый шах.
сиэль старается проглотить лепестки, но инстинктивно откашливает их, чтобы не задохнуться заживо. танака бьет его по спине, обеспокоенно лепечет себе под нос, приступ затягивается на пять минут. теплый чай смягчает горло, и отхаркивать цветы становится легче. сиэля тошнит, но из него ничего не выходит, и слава богам, думает он, он бы не объяснил обострение себастьяну. себастьян точно ничего не должен знать. он шепчет об этом танаке в перерыве между удушьем, и танака безропотно его принимает.
- как давно у вас появились симптомы? - спрашивает танака, собирая лепестки в полупустую чашку. комкает, скатывает, чтобы они занимали как можно меньше места. он напуган, думает сиэль. совершенно справедливо напуган, потому что узнает то, что ему нужно и не нужно одновременно. - вы планировали скрывать это… до конца?
сиэль пристыженно молчит. только старый дворецкий мог вызвать в нем подобный аналог опустошения. перед танакой он бессилен, не может скрывать свои пороки и слабости. в глубине души сиэль отчего-то думает, что танака знает всё-всё. и про то, что случилось в поместье четыре года назад, и про то, что пережили они с братом в секте, и про то, что себастьян служит ему не из чистой веры и правды.
- время моей смерти все равно наступило бы рано или поздно, ты ведь знаешь, чем я занимаюсь на самом деле, - сиэль безразлично ведет плечом. танака смотрит на него так больно, что укол совести ковыряет кожу в самых больных местах. танака ему как родной дедушка, последний член ушедшей на покой семьи. - просто теперь я умру немного раньше. по мнению некоторых из скотланд-ярда - это эстетичная смерть.
танака едва сдерживается, чтобы не ударить его по лицу, и это было бы справедливо с его стороны.
- юный господин, и все же, мне бы хотелось, чтобы вы жили, а не бежали смерти навстречу, - танака снимает испачканные перчатки и берет его за руки. сиэль разглядывает его старые морщинистые ладони в пигментных пятнах, сглатывает тугой комок слюны и отводит взгляд. - я похоронил вашего отца, вашу мать, господина сиэля. я не готов хоронить вас, после того, как вы вернулись домой.
виноватая улыбка трогает его губы. он мягко сжимает старческие пальцы в своих небольших ладонях и устало дрожаще выдыхает.
- танака, это не то, чего я хотел. и не то, чего добивался. эти цветы… не то, как я планировал умирать.
- вы планировали свою смерть, - сиэль осекается, понимает, что говорит лишнее. - как больно мне это слышать.
извинение искреннее. сиэль одергивает руки и резко поднимается с кресла, начиная ходить из стороны в сторону. невозможно скрывать свои чувства, свой страх и свое смятение перед лицом танаки. сиэль закрывает лицо руками, оттопыривая локти вверх, и глухо протяжно стонет.
- вы хотя бы скажете, кто этот человек? - спустя несколько минут осторожно спрашивает танака. - очевидно, что это не леди элизабет. в кого вы так сильно влюблены, что исторгаете из себя черные цветы?
- я не знаю, - шепчет сиэль, стоя к нему спиной на фоне камина. - если бы я только знал.
- вы не можете не знать, - качает головой танака, смотря на него стоя на одном колене. в его немного скрипучем голосе просвечиваются стальные нотки. - возможно, вы не можете себе в этом признаться. но вы более чем осведомлены, кто заставляет ваше сердце так болезненно сжиматься, что от невысказанных чувств у вас распускаются цветы.
сиэль не отвечает. тогда танака, словно мстя за жестокие слова своего графа, поднимается и говорит:
- быть может, даже я знаю, в кого вы влюблены.
сиэль замирает, не в силах поверить в услышанное. он оборачивается резко, едва не оступившись, предчувствует закипающее в венах безумство.
- нет, - живо отрицает он, но глаза танаки серьезны. - ты ошибаешься.
танака хватает со стола чашку, куда он собрал все лепестки мальвы и протягивает ее вперед. сиэль жмурится единственным зрячим глазом. больно. как больно, когда кто-то насильно открывает твои веки и заставляет поверить в истину, лежащую перед тобой на блюдце.
- вам больше некого любить кроме него, - танака роняет чашку на пол и встает, подходит ближе и по отечески обнимает. - вы правда ничего не хотите рассказать себастьяну?
сиэль обмякает в его руках и едва ли не всхлипывает, не в силах выдержать мучения, свалившиеся на его долю. объятия танаки до ужаса теплые, что даже цветочный сад в его легких успокаивается и дышит в такт.
- нет, - сиэль утыкается лицом в его грудь и делает глубокий вдох, запрещая себе плакать. - сохрани мой секрет.
танака сохраняет. сиэль видит это позже, когда тайком выбирается из кабинета за чем-то сладким в обход всех слуг в доме. себастьяна видеть не хотелось, звать из-за подобной мелочи - тем более. он идет вниз по лестнице в сторону кухни, когда слышит тихие голоса. танака моет чайную пару, а себастьян, скрестив руки, стоит у стены.
- у милорда снова был приступ, - говорит себастьян немного сердито, что на него совсем не похоже. танака не поворачивает головы, остается невозмутимым, сиэль перестает заглядывать в щель и прячется за стеной как маленький мальчик, надеясь, что себастьян не отслеживает его присутствие ежесекундно. - мне кажется, ему следует нанять другого врача.
- возможно, это поможет, - соглашается танака и ставит чашку сушиться рядом на полотенце. - а, быть может, проблема в том, что должных средств для лечения астмы еще не изобрели.
себастьян издает долгий протяжный разочарованный вздох. разочарованный в нем, в сиэле, в людях вокруг, в течении времени цивилизации. сиэль поджимает губы на этот звук, ему кажется, что он обделен демоническим признанием, которое получает по обыкновению последние четыре года.
- из ваших уст, господин танака, звучит так, словно милорд умирает.
у сиэля бешено заходится сердце, накатывает испуг, что чуткое демонское ухо услышит то, как оно отчаянно стучит о ребра. он впервые за много лет начинает молиться, чтобы себастьян ничего не услышал и понял. кажется, кто-то или что-то все же отвечает на его молитвы. танака выключает воду и стряхивает руки в раковину.
- юный господин пошел здоровьем в свою покойную матушку, себастьян. а в те годы казалось, что госпожа рэйчел может оставить господина винсента вдовцом чаще, чем многим казалось на самом деле, - себастьян отлипает от стены, судя по звуку шагов, подходит к столешнице и достает несколько звенящих мисок. собирается готовить торт ему на день рождения, как делает это каждый год. сиэль медленно отстраняется от стены и неслышно шагает обратно в сторону лестницы.
- господин винсент и госпожа рэйчел иногда тоже сомневались, выживет ли юный господин, - слышит сиэль краем уха. больно. но правда выглядит очевидной, хоть и неприглядной. в своем детстве он вспоминает консилиум врачей, обеспокоенное лицо брата и тихие слова “юному господину главное пережить эту ночь”. теперь ему становится понятно, почему цветы поселяются именно в его груди: там для них есть место.
танака не рассказывает себастьяну про ханахаки, а себастьян делает вид, что не замечает, как господин подслушивает разговор. утром себастьян приходит его будить позже обычного, проверяет температуру ладонью ко лбу - лучше всякого градусника - и заставляет выпить лекарство. в такие момент сиэль никогда не приказывает отстать от него, от себя и своего недуга не убежишь, легенду поддерживать приходится. на подносе чашка дымящегося чая, уже текущего по венам вместо крови, и утренняя газета. на первой полосе красовались заголовки об эпидемии гриппа в европе. сиэль кривится: только гриппом ему не хватает заболеть для полной картины. косится на себастьяна: специально же приносит именно такое чтение с утра пораньше.
- с днем рождения, - себастьян произносит это так внезапно, что сиэль подпрыгивает в постели. неизменно за последние годы первым поздравляет его именно себастьян, отбирая себе право первой брачной ночи. сиэль ерничает, что не видит праздничного кекса, а потом напоминает, что поздравлять с днем смерти - отвратительно даже для бесчувственного демона. себастьян снисходительно улыбается, и сиэль прячется за пожелтевшие листы прессы. дышать сегодня ему намного легче обычного, и сиэль не хочет связывать временное облегчение с утренней пикировкой между ним и дворецким на тему дневного туалета. встреча с элизабет назначена на два часа дня.
на её фоне сиэль все еще выглядит ребенком, зря природа придумала, что юноши взрослеют и физически, и головой позже дам. сиэль смог обойти стереотип несмышленого юнца в виду обстоятельств, но обогнать физиологию не представляется возможным. при нем элизабет не носит обувь на каблуке, чтобы они ходили вровень одного роста. не подчеркивает девичьи формы тугими корсетами, не наносит взрослый макияж, удлиняя ресницы и очерчивая края губ. для него она остается все такой же девчонкой-девчонкой, за что за глаза ее высмеивают безумно влюбленной дурочкой. сиэль слышит об этом на светских вечерах, куда поневоле заглядывает, и куда путь элизабет заказан. “вот бы юная маркиза нашла бы себе партию под стать, настоящего мужчину. в графе фантомхайве хорошо все, кроме возраста и ребячливости”, - слышит сиэль то и дело в дамском клубке, а потом несет туда бокалы шампанского, любезно предлагая выпить. между ними с элизабет разница в всего лишь год, но даже он ощущается пропастью, которую невозможно ни перешагнуть, ни перепрыгнуть.
за их спинами их сопровождают служанка элизабет, горничная паула, и неизменный себастьян. сиэль иногда оглядывается на них, проверяя присутствие. они вместе смотрятся весьма гармонично, и эта мысль неприятно колет.
он не любит думать о себастьяне в окружении женщин. знает, что этот мерзавец находил себе развлечение на одну ночь, когда был при исполнении. как-то красноволосый придурок пробалтывается, я, говорит, пришел к вам домой по работе, а мне прямо в лицо кинолента, где я вижу такого себастьяна, которого хочу увидеть, но не увижу, потому что мне он такой красоты не покажет. себастьян тогда бьет грелля по лицу, вкатывает в каменную мостовую саутуарк, топчется идеально начищенными ботинками. сиэль роняет негромкое “развлекаться будешь, когда съешь мою душу, не забывайся, себастьян” и притворяется равнодушным, пока внутри что-то бурлит и разъедает его кости заживо. тогда он еще не знает, что так ощущается ревность, списывает на негодование, лето выдается сложным, еще и дидрих пишет, что в германии неспокойно и гробовщик заглядывает к нему накануне, поэтому сиэлю некогда думать, когда его власть над дворецким превращается в черную мальву, оплетающую его легкие.
элизабет держит его под руку, он мягко обнимает ее кукольные пальцы, неиспорченные шпагой, в тоненьких перчатках. они гуляют по вестминстеру, начиная свой машрут с площади пикадилли. вокруг находятся парочки на тайных и не очень свиданиях. он старается не думать, что прогулка его дня рождения и есть свидание, потому что ему кажется, что он не только обманывает элизабет, но и изменяет самому себе. когда мысль подходит к обману, он усмехается себе под нос и презрительно одергивается: он обманывает ее с самого момента своего возвращения, имеет ли он малейшее право заикаться об этом. в лопатки жжет тяжелый взгляд себастьяна, словно говорящий: “если притворяетесь счастливым, притворяйтесь лучше”.
- здесь так вкусно, но все же, тортики себастьяна намного вкуснее, - говорит элизабет, качая вилкой в креме. слуги отосланы прогуляться неподалеку, давая им время побыть наедине. сиэль рассеянно кивает. он знает, что себастьян всегда ближе, чем кто-либо еще, знает, что сам вызвался на эту прогулку, чтобы утешить элизабет, а не отпраздновать день появления на свет. они сидят в небольшом лондонском кафе, ставшим недавно популярным у знати, сиэль берет себе только чай, стянутость в горле мешает насладиться сахарной комой. элизабет ни в чем себе не отказывает, у нее никогда нет комплексов относительно фигуры.
- у него нет выбора, кроме как готовить вкусно, иначе я его вышвырну, - сиэль не серьезен, конечно, он вышвырнул бы его лет эдак в десять, в одиннадцать, и то, больше из вредности, чем из желания избавиться от напутствующего дьявола.
- не говори так, он же твой близкий друг, - морщится девушка и отламывает маленький кусочек бисквита. она тянет его вперед и моляще просит. - попробуй, сиэль, это правда вкусно!
другом себастьяна не назвать, а палачом - можно. дружба - неразменная монета, как и любовь, у него такого номинала не остается в кошельке. ни гроша - за душой, даже если он один из самых богатых бизнесменов и феодалов англии.
- не на людях же, элизабет, - сиэль не то, чтобы смущается, скорее застан врасплох. элизабет смотрит на него, сияя глазами, прикидываясь самой милой на свете аристократкой. он сдается, подается вперед и съедает кусочек бисквита, тот едва не застревает в горле, провоцируя приступ кашля. - больше так не делай.
- я просто так рада, что ты решил провести этот день со мной! - делится она, радостно хлопая в ладоши. сиэль не слышит звука, выглядывает в окно. себастьян и паула стоят у дороги и о чем-то беседуют. сиэль держит в голове, что у мисс паулы есть жених, а себастьян не заинтересован в интрижках на стороне, потому что поглощен служению своему господину. даже тот случай годовой давности - принятое решение ради их расследования. сиэля точит ревность, и он бессилен перед ней. он не любит делить то, что принадлежит только ему и никогда не принадлежало кому-то из близких. он не делит дворецкого, своих слуг, кроме танаки, свой бизнес компании “фантом”. и себастьян в этот список входит, сколько бы ни было у него хозяев за всю его демоническую жизнь.
- я рад, что ты рада, - лаконично отвечает сиэль и слабо улыбается. элизабет тушуется, покоренная его редкой искренней улыбкой. парад лицемерия, мысленно вздыхает сиэль.
- на самом деле, с тех пор, как все это с тобой произошло, я переживала, что ты никогда не будешь больше улыбаться. ты замкнулся с тех пор. я не осуждаю и не виню тебя, не пойми неправильно, - элизабет, похоже, долго репетирует этот разговор, прежде чем начать. она кладет руки на чашку, греет о кипяток, ждет, пока остынет. сиэль угадывает ее отражение в неспокойной глади, обещает себе, что не будет остро реагировать на разговоры о прошлом. - никто до сих пор не знает, ни что с тобой было, ни каким чудом ты вернулся домой. и я уже поняла, что ты никогда об этом не расскажешь. я знаю, эта боль навсегда останется с тобой, но мне бы хотелось, чтобы ты научился жить дальше и радоваться дню, когда ты родился.
сиэль отмечает ее аккуратный маникюр, блестящие под лаком ногти. она носит на руке колечко, что он подарил ей на ее недавний юбилей. элизабет ждет от него скорее удара или обиды, но когда в твоих легких семена и время исчисляется минутами, злиться не хочется. эта боль навсегда с ним, в этом она права. и он сделает все, чтобы не забыть о потерях и о жажде мести.
- в этот день ведь родился не только я, - сиэль маленькой чайной ложечкой взбалтывает чай без сахара. элизабет вздрагивает, краска сходит с ее румяных щек.
это первый раз за четыре года, когда он говорит о брате, о “себе” с элизабет. она ощутимо теряется, опускает руки под стол и теребит складки платья. сиэль отводит взгляд обратно в окно. их взгляды с себастьяном, даже несмотря на внушительное расстояние, сталкиваются как звезды, о которых он никогда не услышит. земля уходит из-под ног, он падает вниз, в объятия зеленых стеблей.
- прости, - элизабет не всхлипывает, но ее голос неприятно дрожит.
- вместо меня должен был вернуться он, ты так не считаешь? - говорит “граф сиэль фантомхайв”, сжегший свое имя в дьявольском огне. элизабет молчит. не считает, думает сиэль. никто так не считает. потому что для них вернулся сиэль фантомхайв, и никому нет дела до оставленного там тела еще одного мальчишки. - но он умер. на моих глазах. второго чуда не случится. он не вернется, как бы я этого ни хотел. кое-кто сказал мне, что мертвых вернуть невозможно, а течение времени вспять не обернуть.
плечи элизабет мелко подрагивают. она чувственная, ранимая и утонченная натура. сиэль подзывает к ним официанта и просит счет за их чай и кусок торта. на них иногда косятся другие местные аристократы, вышедшие на прогулку. со стороны кажется, будто бы юный джентльмен обижает свою спутницу. сиэль подает ей руку, помогает надеть пальто. она молчит, и тогда сиэль спрашивает ее:
- если бы вернулся он, а не я, ты бы радовалась ему также, как мне? - причинять боль совсем несложно, когда перед тобой маленькая невинная овца. сиэль чувствует, как под одеждой, на спине, набухает цветочная почка. натягивает кожу, чешется, ползает где-то там, выбирая место для того, чтобы прорвать мембрану и расцвести. элизабет, кажется, хочет дать ему пощечину. сиэль терпеливо ждет. жестом приказывает слугам не подходить к ним слишком близко. девушка колеблется и все же опускает руку.
- поцелуй меня, - просит она позже, когда они прогуливаются вдоль набережной замерзшей тонким слоем льда темзы. уже вечереет, хотя еще нет и пяти вечера. они останавливаются у кованых перекладин. сиэль с удовольствием бы прыгнул вниз, если бы это гарантировало ему спасение от неловкого завершения дня. элизабет на него не смотрит, но все равно просит, словно хочет убедиться, что он стоит перед ней живой и настоящий.
у него нет сил стесняться или нервно трепетать от своей повинности будущего супруга. они не целуются вообще никак, никогда, и дело не в строгом нраве и морали тетушки френсис или гиперопеке ее старшего брата эдварда. у сиэля нет желание изменять формальность их брака в нечто настоящее, а элизабет боится его спугнуть девичьим порывом к нежности.
элизабет тянется к нему, хватается за воротник, преодолевает тысячный барьер, навеки обреченная быть им нелюбимой. сиэль гадает, какие бы цветы расцвели на ее трупе невесты. холодные синие васильки или снежно-белые с острыми шипами розы. сиэль мягко отводит ее руки от себя и отворачивается.
- тебе пора выезжать домой, из лондона в маркизовство дорога сейчас долгая, - это самый мягкий отказ, на который он способен. элизабет отпускает его крайне нехотя, но не противится. она никогда не строптивая, покорная воле жениха.
- обязательно посмотри подарок, который я тебе приготовила, - ее негромкий голос застревает у барабанных перепонок. сиэль кивает и обещает:
он ловит для неё экипаж сам, помогает забраться внутрь. элизабет больше на него не смотрит, и сиэль не уверен, приходит ли она к какому-то конкретному выводу. даже если и так, она не станет его компрометировать. она не расторгнет из-за этого помолвку и не поделится его тайной со своей семьей. с другой же стороны, её вера в то, что сиэль фантомхайв жив и вернулся к ней, прочнее любой мировой религии. себастьян встает по его плечо, когда карета с громким стуком копыт удаляется в вереницу других таких же карет. им пора домой, но сиэль туда не торопится.
- вы отказали ей, потому что струсили или потому что вы пытаетесь быть честным в своей лжи? - спрашивает себастьян, когда сиэль решает прогуляться еще немного, домой не хочется, там наверняка навел суеты бардрой с его отеческим желанием позаботиться. у сиэля нет настроения на обмен колкостями, не хочет быть человеческой игрушкой.
- просто не хотел, - устало отвечает сиэль, безо всякой уклончивости.
- но когда придет время, вы должны будете поцеловать её, - себастьян настойчив, старается его растормошить хотя бы на раздражение. сиэль не удостаивает его и взглядом.
- тебя так это заботит, - роняет он. представляет на секунду, на самую долю секунды: какого было бы поцеловать себастьяна. эта картинка легко рисуется в его голове со стороны. две вытянутые шеи, едва уловимое прикосновение губ, прикрытые глаза и рука на щеке, чтобы никуда не деться. но когда он представляет все тоже самое от первого лица, то ему становится дурно. его словно пожирают заживо. - если этот день наступит, я справлюсь без твоих ценных советов.
- что вы, милорд, я ведь очень искусен, я могу вас наставить тогда, когда вы почувствуете смятение, - себастьян, сиэлю не нужно смотреть, чтобы чувствовать, улыбается отточено сияюще вежливо, предлагает свои услуги, будто нет лучшего профессионала, чем он. - вы уже достигли возраста, когда стоит изучать вопросы продолжения рода.
сиэль усмехается себе под нос. ему исполняется всего четырнадцать, а себастьян готов разводить его как породистого скакуна, покуда не обрезали в мерина. демон очевидно ждет от него куда более бурной реакции, но сиэль спускает ему все с рук. сегодня - можно. сегодня он в очередной раз разбивается о скалы своей жизни, поэтому и демону можно всё.
болезнь разлагает его медленно. раскладывает как брата на алтаре и в замедленной кинопленке заносит нож над его пустым брюхом. нож опускается, режет плоть, кровь брызжет во все стороны, и в нем, как в гумусе, поднимаются толстые упругие мохнатые стебли мальв, бутоны по очереди раскрываются и медленно качаются под потоками воздуха.
скрывать от себастьяна получается только с помощью танаки. себастьян вызывает ему нового врача перед самым рождеством, требует тщательного осмотра. мистер крейн выписывает ему рецепт на какой-то аналог от мистера треверса, качает головой и старательно поясняет, что шумы в легких для графа не новость, кашель - хронический недуг, от которого не избавиться. себастьян чувствует, что что-то не так, но натыкается на возведенную между ним и хозяином стену. ее не сломать, через нее не перелезть. сиэль баррикадируется изнутри и ближе к себе больше не подпускает. только совсем немного, через щелку, когда в ночи его верный дворецкий приносит теплое молоко без пенки и немного беда на палочке-сотах.
в канун рождества его сны посещает неожиданный гость.
сиэль сидит у коричневого гроба, на дороге из белых роз. по бокам цветут огненные ликорисы, красное платье свисает с края деревянной перекладины. он не помнит, как очутился здесь. кажется, он уснул после того, как задавил в себя приступ, не давая лепесткам покинуть его тело естественным путем. когда открывает глаза - вокруг кристальное пространство без входа и выхода. в отражении пола он не видит фиолетового сияния в правой глазнице. без ощущения себастьяна становится тревожно, но меланхолия перед смертью быстро лишает его этого страха.
- мое проклятье, милое дитя, это не про факт невзаимной любви, - говорит мадам рэд, не вставая из гроба. ее голос доносится до него эхом. сиэль уверен, что это или воспаленное сознание, или почтившая его визитом та самая японская богиня. но предпочитает видеть и слышать ее голосом дорогой тетушки анджелики. она касается его рукой, проводит по волосам, перебирает пальцами, сиэль узнает в этих движениях то, как ласково трепала тётя. не выстреливает в том переулке, испачканная в крови проститутки. не выстреливает, до последнего не узнает, кто перед ней, тень возлюбленного или очерк сестры.
- а про что же оно? - сиэль видит, как у его сердца растут стебли. он срывает один почти распустившийся цветок и подносит к лицу, вдыхает его мускусный запах. - это раскрыть свое сердце нараспашку, умереть от того, что кто-то не полюбил тебя в ответ. это несправедливо.
он откидывает голову назад и закрывает глаза, водит цветком по носу, иногда касаясь крупных бело-желтых тычинок. рука в его волосах двигается нежнее. сиэль слышит, как кто-то поет акапелла. тонкий высокий девичий голос застревает в ушах переливом. печальная песнь как сямисэн. там, где начинается небо, падают розовые лепестки.
- мое проклятье - это крик, значащий “я люблю тебя”. любовь станет ответной, если не молчать о ней. любовь - дар, который нельзя скрывать. любовь - это то, что нужно делить напополам. цветы всегда имели свой особый язык, дитя. каждый цветок несет в себе символ чего-либо. поэтому нет ничего прекраснее, чем признаться в любви с помощью цветов. я просто хочу, чтобы люди знали о том, что любовь есть. что эти цветы - это то, что ты чувствуешь, от радости до гневной горечи. это эмоции, что наполняют тебя и делают тебя тобой.
мадам рэд отнимает руку от его головы. сиэль открывает глаза, видит лазурь сверху и снизу, на водной глади. лепестки плавают, кругами расходятся по воде те места, куда они падают. он встает, склоняется над гробом и вкладывает черный цветок в скрещенные мертвые руки. на лице мадам рэд тонкий слой красной помады, и больше никакого макияжа. ее тело укрыто красным платьем, но гроб полнится вьющимися белыми розами.
- что толку от крика, что не будет услышан? - сиэль гладит ее по щеке, он одновременно ненавидит и до безумия скучает. - что толку от чувств, что ни мне, ни ему, не нужны?
мадам рэд ему не отвечает. сиэль прислоняется лбом к ее лбу, потом ухом прижимается к холодной не вздымающейся груди, не слышит сердца и остается так лежать. вокруг нет лишних глаз, и он прощается так, как хотел проститься все это время.
- никто не должен быть проклят больше, - ставит условие сиэль. - никто.
он просыпается со следами слез на подушке и от того, что знакомая рука в белой перчатке тянется разбудить его. по привычке он хватает пистолет, с которым не расстается, наставляет на чужое лицо и не сразу восстанавливает дыхание. себастьян смотрит удивленно, ему-то давно кажется, что они уже прошли этот этап сближения. сиэль кашляет в руку, но лепестков в ней не остается, и он безмерно благодарен мадам рэд за то, что она не навязывает ему свою волю.
- вы плакали во сне, - себастьян обескуражен. сиэль сквозь зубы чертыхается.
- вы можете биться от страха, но вы никогда не плачете, - продолжает себастьян. сиэль кричит:
только тогда себастьян уходит, и сиэль, не выдерживая, заходится безудержными рыданиями, не в силах вернуться к железному занавесу вокруг своего сердца.
об этой утренней ссоре они не вспоминают ни в этот, ни в последующие дни. сиэль много работает, греется у камина, изучает макет и иногда выбирается в город, чтобы подготовить подарки маркизам мидлфорд и их детям. королева поздравляет его с рождеством и грядущим новым годом, присылает открытку, к счастью, без делового подтекста. сиэль хватается за передышку как за спасательный трос, тем более, что проблем ему хватает. у него обостряется болезнь: цветы начинают прорастать через кожу.
он замечает цветок на указательном пальце. натянутый гнойник лопается и пачкает документ по его фирме. на его глазах вытягивается изумрудный стебелек, набухший бутончик раскрывается, пахнет железом. сиэль так и не понимает, как работает это чертово проклятье: он не думает о себастьяне больше обычного, наоборот, всячески его избегает, насколько это возможно в их взаимоотношениях. себастьян предсказуемо появляется меньше, чем через минуту. у него нюх как у собаки, даже если он яро это отрицает. свою причастность к собачьему роду, разумеется.
- ваша светлость, с вами всё хорошо? я почувствовал запах вашей крови. - себастьян даже не стучится. в последнее время он начинает что-то подозревать, а потому он более внимателен к деталям, чем обычно. сиэль считает, что без разницы, узнает ли себастьян или нет, если конец стать цветочной клумбой предопределен, но все же предпочитает, чтобы демон был как можно дальше от этой правды. за первым вопросом последует еще один, и он намного хуже предыдущего.
- порезался пером, не стоит так суетиться из-за этого, - сиэль прижимает к пальцу платок, тот пропитывается кровью. себастьян подходит ближе, его походка немного торопливее обычного. у сиэля пересыхают губы, и он очень хочет их облизнуть.
себастьян склоняется над его рукой, и сиэль позволяет ему взглянуть. ровный порез с маковое семечко еще немного кровоточит. сиэль прячет цветок в своих коленях под столом, крепко их напрягает и сжимает, но сейчас это самое безопасное место. себастьян не станет его обыскивать.
- я принесу бинт для вас, - предлагает себастьян, бегло оглядывая его запястья. сиэль в моменте оскорбляется, когда его пытаются уличить в душевной слабости. ходят слухи, что некоторые юные леди и юноши занимаются чреновредительством, будто это так должно унять душевную боль. в последний месяц сиэль безусловно сам не свой, но он не подозревает, что себастьян начинает его подозревать!
- это просто порез. ничего страшного, - сиэль отнимает руку. потом хитро улыбается, некоторый прилив игривого настроения, желание кинуть палку, крикнуть “апорт” и посмотреть, побежит ли за ней себастьян на четвереньках. - ты слишком сильно беспокоишься. мне кажется, тебе нужен отпуск.
- вас нельзя оставлять без присмотра, - на лице себастьяна расцветает вежливая, отточенная до совершенства, улыбка. - отпуск, скорее, нужен вам. вы слишком много работаете, когда как сейчас - самое время для отдыха. - он серьезнеет. - милорд, ваше здоровье сейчас оставляет желать лучшего. ваш первоначальный план стать привлекательной мишенью и ждать, когда на вас нападут, вполне подходит под нынешние обстоятельства. своими поисками вы изводите себя.
меня, себастьян, изводишь ты, - сиэль едва сдерживается, чтобы не сказать об этом вслух. его изводят его вычурная забота, кажущаяся настоящей. его изводят его прикосновения к себе, как кошке, а себастьян очень любит кошек. его изводит то, что ты, себастьян, без лакомого куска не останешься, а вот я рискую умереть зазря, так и не поняв, для чего я эти четыре года жил.
кровью уже в кабинете пахнет достаточно, палец все еще кровоточит, поэтому себастьян не замечает, как еще один гнойный пузырь лопается на голени, под тканью. носка, и под столом растет еще один цветок. сиэля тянет кашлять, но он по привычке держится.
- я знаю, что я делаю, - убеждает сиэль, отворачиваясь обратно в документы. - я не хочу, чтобы ты думал, что я пренебрегаю нашим договором и могу только пользоваться тобой.
- я никогда так не думал, - признается себастьян, и у сиэля сердце делает кульбит, больно бьется о ребра, о спину, разбивается на тысячу микрочастиц, растворяется вместе с кровью по венам, и выходит через обрезанные крылья, вырванные и растоптанные. зачем нужна любовь, когда демон убеждает его, что никогда в нем не сомневается. даже дышать становится легче. это ведь правда, себастьян не в состоянии солгать.
- а я думал, - обрывает сиэль, и машет рукой. ему не терпится вытереть кровь с ноги и сковырнуть еще несколько гнойников. - все нормально, видишь? иди, занимайся своими делами. я жду ужин вовремя, опоздание из-за барда, как в вчера, не будет аргументом в твою защиту.
себастьян словно неуверенно мнется, но все же уходит, задерживаясь у дверей и оглядываясь побитой собакой. сиэлю так это видится во всяком случае. он делает вид, что не замечает подобной заминки, а когда себастьян уходит, выжидает еще несколько минут, прежде чем решительно отодвигается от стола и сдергивает носок на подтяжке. шипит от боли и краснеет от промелькнувшей мысли.
у него ни единой причины любить себастьяна михаэлиса, но почему-то в нем проросло цветочное проклятье и по словам танаки он - единственный, кого сиэлю возможно любить.
обработав рану, вернее завязав ее платком, сиэль открывает нараспашку окно и садится на подоконник, подумать под зимним ветром и умыться холодным мокрым снегом. себастьян больше к нему не стучится, порядочный демон дает личное пространство своему господину. и смех, и грех. сиэль смотрит на свои запястья, они оплетаются стебельками мальвы. вырастают из-под кожи, и парень стирает кровавый след снежным комком.
- любуетесь снежным вечером, граф? - знакомый голос застает его врасплох, но, утомленный болезнью и неразберихой в голове, сиэль даже не вздрагивает. гробовщик, стоящий на ветке у любимого дерева не вызывает ни ужаса, ни желания позвать себастьяна. печать привычно колет, демон, должно быть, предчувствует вторженца, но еще не может охарактеризовать, что он уже здесь.
- в высшем обществе принято заранее уведомлять о своем визите, - ленно отвечает сиэль. ему становится холодно, легкие неприятно сжимаются, но он упрямо продолжает сидеть на подоконнике. - если ты пришел драться, то я могу тебе организовать соперника.
- я пришел всего лишь поговорить, - гробовщик тих и миролюбив. он ловко перепрыгивает с дерева на соседнее место у подоконника, поправляет шляпу и протягивает ему руку с длинными черными ногтями. - вы не против? сегодня я вам не враг.
гробовщик приходит туда, где скоро похороны. на правах бывшего жнеца или на правах своей профессии. сиэль вспоминает гроб мадам рэд и хочет уточнить в своем заказе всякое отсутствие цветочного орнамента, он же сам станет клумбой.
- можно, - соглашается он, постукивая пальцем по нижней губе. - но будет лучше, если не здесь. вряд ли себастьян правильно поймет лейтмотив нашей беседы. полагаю, она несколько интимного характера, не так ли?
сиэль протягивает ему свои запястья, гробовщик бережно прикасается к мальве, ведет по ней длинным пальцем, а потом резво хватает его на руки, как маленького ребенка, и выпрыгивает на улицу, отрывается ввысь, прыгая по веткам деревьев. сиэлю холодно, но он крепко держится за его шею и прижимает голову к плечу. гробовщик отскакивает от крыш лондонских домой. дальше, выше, прячась в метели. пока сиэль не позовет себастьяна, тот не сразу поймет, что он куда-то ушел.
ночные огни города проносятся как линии звезд над горизонтом, тянущиеся параллелями вдоль купола. гробовщик ловок и быстр, преодолевает расстояния легко и непринужденно. сиэль перестает к нему жаться и откидывает голову назад. от города вверх ногами захватывает дух. темные облака волочатся по небу. неполный серп луны скрыт за громоздкими конструкциями сбитого воедино газа. гробовщик хихикает над ухом, он не спрашивает про погребальные медальоны, не касается отвлеченных тем его болезни. сиэль фыркает, его слегка укачивает. худые руки гробовщика удерживают как можно крепче.
гробовщик выбирает часовой механизм биг бена. внутри много громоздких шестеренок, пахнет маслом, скрипучим железом и утекающим из-под ног временем. он отдает сиэлю свою накидку, и тот в нее жадно кутается, стараясь сохранить остатки тепла. из груди вырывается облачко пара. плащ гробовщика тяжелый, в нем закреплены деревянные перекладины, созданные из материалов для кос смерти, наполненные старинными рунами и узорами. гробовщику не предложить ему согревающий чай. печать в глазу неприятно покалывает: себастьян быстро обнаруживает пропажу и наверняка уже берет след, пользуясь силой их контракта.
- так о чем ты хотел поговорить? - сиэль находит безопасную балку и садится на нее, растирает покрасневшие от мороза руки. - о своих мертвецах или о моем гробе? эта цветочная болезнь ведь твоих рук дело, разве нет?
- если скажу, что “нет”, разве вы мне поверите? - гробовщик отходит к желтому стеклу, выходящему на улицу, прикасается к нему. сиэль неуклюже болтает ногами, ничего не боится. себастьян, если что, в любом случае за ним придет, а драться гробовщику не с руки. - разумеется, нет.
- может быть, это и не ты, но других игроков со смертью я не знаю, - сиэль касается своей глазной повязки и мысленно добавляет: “кроме себя”. гробовщик тихо смеется.
- мой эксперимент с воскрешением мертвых провалился. это было весьма неожиданно, но у смерти свои законы, мне неподвластные. моей последней надеждой оставался дополнительный эксперимент с семенем чувствительности, - сиэль переводит на него ясный взгляд, спрыгивает с балки и, покачиваясь, идет ближе, пока не становится вровень с его высокой одинокой фигурой. - я не догадывался, что в конечном итоге оно попадет именно к вам. кто бы мог подумать, что вы безответно влюблены.
кто бы мог подумать, соглашается сиэль и трогает отростки зелени на своих руках под накидкой. он и сам не ведает, когда это началось. оно начинается трепетным ростком, когда в груди себастьян зияет дыра насквозь и видно внутренние органы. когда кожа срастается неровным слоем и даже на его демоническом теле остается шрам. оно начинается еще раньше, но осознается лишь тогда, когда ледяная одежда после холодного купания липнет к телу. когда не остается ничего, кроме как прижаться животом к деревянному дну бешено раскачивающейся лодки. когда он слышит над головой безудержное рычание, когда мертвецы пытаются вытащить его за борт и сожрать. себастьян позже падает на колени, сиэль никогда не увидит его настолько измотанным. сиэль зажимает ему рану, но тот отвечает, что это бессмысленно. они встречают рассвет плечом к плечу, и это что-то безвозвратно в них меняет. неотвратимо и навсегда.
сиэль ловит себя на том, что испытывает несвойственные ему чувства когда шкодит, изображая выходной для дворецкого. когда понимает, отчаянно понимает, что жалеет слугу, попавшего в лапы вздорного себялюбивого спесивого мальчишки. у него сердце пропускает удары, когда они близко, когда себастьян внезапно укрывает его от посторонних глаз или прикасается к нему не так, как обычно. быт остается бытом, но если что-то выходит за его пределы, то сиэль ревностно заталкивает болезненную симпатию как можно глубже. и “я никому вас не отдам” не должно набатом звучать в его голове, как исковерканное, искореженное признание в самой настоящей близости.
- я могу исцелить вас, - гробовщик продолжает, пока сиэль молчит. но фраза вынуждает его открыть рот и произнести:
- есть еще способы кроме взаимности? - сиэль не ждет взаимности, никакой. она для него балласт, лишняя деталь в его идеальном плане самоубийства. он не представляет себя с себастьяном на равных как влюбленных.
- да, - гробовщик поворачивается к нему и кладет руку на живот, проводит пальцами от пупка до ключиц, ровную линию. - я вырежу из ваших легких эти цветы, соберу пущенные корни. если вы отдадите их добровольно, я смогу посадить их в мертвеца и посмотреть, заменит ли это ему душу. это взаимовыгодная сделка, граф. я подарю вам жизнь, а вы мне - финальное исследование возможности победить смерть.
сиэль закрывает глаза, отдаваясь ненавязчивому касанию. вдыхает запах механизмов, мороза, ежится от холода и немного дрожит.
- тебе важно, чтобы это было добровольно… - он прижимает ладонь к своей шее, имитируя удушье, доверчиво льнет к старому другу семьи. гробовщик терпеливо ждет. - что будет со мной, когда ты вырежешь цветы? кое-кто сказал мне, что это - всё, что я чувствую.
- вы на какое-то время останетесь бесчувственным. вам не привыкать, я думаю, - гробовщик хрипло посмеивается, смыкает пальцы на его глотке, но не давит. ногти впиваются в тонкую белую кожу. сиэль не открывает глаз, только слушает. дыхание смерти касается его губ, гробовщик непозволительно близко. хищник, готовый разорвать тушку своей жертвы клыками. - со временем, вы начнете чувствовать заново. но то, что вы чувствовали когда-то, вы себе не вернете. уйдет ваша любовь. уйдут ваши кошмары. оно никогда больше не взволнует вас. возможно, где-то вам придется притворяться. но все же, вы будете живы и сможете снова чувствовать. вы теряете совсем немного. даже своих целей вы вполне добьетесь.
предложение звучит заманчиво, но сиэль отвергает его с первых слов. перспектива перестать чувствовать его не пугает, тем более, однажды он сможет ощутить и ярость, и пылкую страсть. он не хочет лишаться гнева, что двигает им последние четыре года. он не хочет отпускать горе и тоску по сгоревшим телам родных. он представляет, как не будет в состоянии подначить себастьяна из-за неидеально выполненного поручения в силу обстоятельств, и решение созревает мгновенно, падает плодом с древа познания в его руки.
- лучше я превращусь траурный венец, чем потеряю самого себя, - сиэль отстраняется и отходит назад, ударяя по руке на своем горле. гробовщик не выглядит удивленным. он плавно отпрыгивает назад. потирает подбородок, печально смотрит в желтое стекло.
- траурный венец, - шепчет он. слышится стук каблуков по лестнице, он оглядывается в темноту часового механизма. себастьян уже здесь, сиэль тоже на него оборачивается. снимает с себя пальто гробовщика, немного суетливо, будто пахнет изменой. гробовщик тянет губы в улыбке. - жаль прощаться с вами вот так, граф. стало быть, придется вырезать мне ваши цветы в посмертии, покуда они не завянут, если ваш дворецкий не будет возражать.
- только не вздумай меня воскрешать, - гордо говорит сиэль, бросая пальто ему в руки. гробовщик ловит его на древко своей косы смерти, невесть как появившейся в его руках.
- из вас бы вышел отличный жнец к вашей тяге к самоубийству, - хихикает гробовщик и резко разбивает стекло биг бена, падая вниз.
до этого совершенно растерянный себастьян кидается защищать своего хозяина. лезвие косы, взмахнувшее перед его лицом, оставляет на щеке тонкий кровоточащий след. сиэль теряет равновесие и едва не падает на пошедшее трещинами стекло следом, как его подхватывают под живот и уносят вглубь часовой башни. сиэль тяжело дышит, не в силах подавить промелькнувший испуг. в руках себастьяна теплее, чем в гробовщицкой накидке, хотя тот поистине дьявольский мертвец. сиэль напрягает живот в чужих руках, его сковывает спазм. скрывать больше невозможно, когда он замерз и теперь знает способ спастись, пусть им никогда и не воспользуется.
- господин, - обеспокоенно произносит себастьян, ничто не ласкает слух так, как дьявольская тревога. сиэль отхаркивает несколько цветков, и между ними виснет тишина, не слышно скрипа шестеренок и лязг цепей.
- это был просто разговор, - сиэль обессиленно откидывает голову на его плечо и расслабляется. - пойдем домой. только не в лондонское поместье, а…
- вы кашляете цветами, - прерывает себастьян. его голос звучит опустошенно и немного шокировано. что, себастьян, думал, я не способен влюбиться? не способен найти для себя того, кто не сможет полюбить меня в ответ? я, твой хозяин, обещал себе не привязываться к людям, но не обещал, что не привяжусь к тебе. я и сам прекрасно понимаю, насколько это по дурацки. просто ты пришел в мою жизнь, когда я всего лишился, и я осознал, что не готов лишиться тебя, даже если это стоит мне души, которую я тебе и так безропотно отдал.
- верни меня домой, это приказ, - устало произносит сиэль, прикрывая глаза. - я замерз и не хочу сейчас об этом говорить.
до поместья они добираются меньше, чем за час. себастьян отдает ему свое теплое пальто из меха и кожи высшего качества, несет его на руках, сиэль умиротворенно дремлет, больше не разглядывая все вокруг. в поместье пусто. все слуги сейчас в лондоне. сиэль вспоминает о змеях снейка, которых усиленно избегал, потому что они могли донести себастьяну о его состоянии, к счастью, объясниться со снейком помог танака. да и те большую часть времени спали у каминов, пережидая зиму. в доме холодно. не растоплен ни один камин. себастьян опускает его в прихожей и сиэль, кутаясь в его пальто как в теплое одеяло, уходит к себе. себастьян, пока что, ни о чем не спрашивает.
зажигается свет. нагревается вода в ванную. сиэль раздевается сам, забирается в почти кипяток и отмерзает. из него растут цветы. из груди, из шеи, из коленей и локтей.
- принеси ножницы, - приказывает сиэль, когда себастьян подливает еще горячей воды в ванную. - срежь.
себастьян бережно срезает с него цветы, наверное, сиэль коротко на него поглядывает, думает как лучше спросить. у демона все написано на лице, хотя обычно именно он мастер по сокрытии своих чувств. ножницы щелкают в тишине и паре. раз. два. три. себастьян набирает в рот побольше воздуха, сиэль сползает в ванной пониже.
- вы должны были сказать мне с самого начала, - щелк. - могу ли я спросить вас, кто этот человек?
сиэль вертит в руках крупный срезанный цветок мальвы. от температуры и влаги ее листья съеживаются. он отпускает ее плавать рядом с собой. себастьян не может ему лгать, но может притворяться идиотом, это ведь совершенно другое. не догадаться ведь так трудно, у сиэля огромный список людей, кого бы он мог полюбить.
- когда мы заключали контракт, - начинает сиэль, - я сказал, что болезни - на моей совести. и потом, нет ничего плохого в том, то мы не доведем мою месть до конца. не успеем. я не переживу зиму, ты сам видишь, как я зацвел. ты не останешься без оплаты своего труда. жаль, конечно, что все заканчивается вот так, по глупому, но убиваться я из-за этого не намерен. это меня уже почти не касается. я думал только над тем, знаешь, чтобы ты выполнил несколько моих посмертных приказов. ничего такого, чего ты бы не сделал и при моей жизни. мои приказы ведь будут иметь силу после моей смерти? впрочем, какая разница, если мне будет уже все равно…
кровь дымом расходится по воде, когда себастьян срезает с его локтя особенно упрямый подкожный стебль. сиэль сдерживает шипение, не жалуется на боль. рядом на тележке оказываются и бинты, и вата. себастьян заматывает ему локоть, а его перчатки пачкаются в крови.
- о чем вы говорили с гробовщиком? разве на него не объявлена охота? - себастьян пытается быть терпеливым, и сиэля это искренне забавляет. парень жмет плечами и клонит голову на бок, подпуская ножницы к своей шее.
- он предложил мне исцеление. я отказался, подумал, это портит суть нашего контракта. если я лишусь эмоций, у меня не будет причин мстить. тогда я нарушу условия договора, и ты меня съешь. мало, чем отличается от естественной смерти, но я решил, что если умирать, то умирать осознанно и с теми чувствами, что держат меня на плаву все эти годы. в общем, что так, что так, мой конец все еще предопределен тобою. я могу выбрать только антураж.
себастьян моет его мягкой мочалкой, смывает мыльную пену, вытирает полотенцем. продолжает срезать ему цветы с ног уже в теплой натопленной спальне, опустившись на одно колено и бережно выковыривая черенки из-под кожи. сиэль морщится, когда тонкие корешки достают из него один за другим пинцетом.
- я разочаровал тебя? - вдруг удивительно для себя спрашивает сиэль. себастьян заносит руку над его лодыжкой. - тем, что влюбился.
- вы человек, - лаконично отвечает себастьян, возвращаясь к своему занятию. в какой-то степени сиэль находит это релаксирующим, наблюдать за педантичной работой дворецкого вот так. - людям это свойственно.
сиэль ждет от него еще какого-нибудь комментария, но себастьян замолкает. неужели неуютно ему так осознавать, что в него влюбился собственный контрактор, не в первый же ведь раз, не так ли? он тихо фыркает и отворачивается, иногда ершась от неприятных ощущений.
- я думаю, я никогда никого не любил так, - сиэль и сам не знает, почему именно сейчас, когда в доме никого нет, кроме них двоих, он готов приоткрыть дверь в потемки своего сердца. - я до сих пор не понимаю, что чувствую. я любил семью, любил до безумия своего брата, но то, что сейчас… мне бы хотелось вырвать это с корнем.
- вы уже сегодня отказали такой возможности, - задумчиво подтверждает себастьян. - из-за меня.
- не из-за тебя, а из-за меня, - сиэль дергает ногой, а потом вытягивает ее под бинт. - я не собираюсь уходить из жизни без груза, который заберу с собой. разве это не сделает твою душу безвкусной?
- при таком раскладе, все равно получается, что из-за меня, - спорит себастьян, и сиэль видит, что тот по-своему польщен. от этого у сиэля немного краснеют уши.
- ты злишься, - констатирует парень, подавая другую ногу для карманной операции.
- злюсь. вы безответственно относитесь к своей жизни, которую я для вас берег как можно дольше, - незамедлительно отвечает себастьян, обрабатывая ножницами шершавые края. его длинные пальцы касаются его колена, сиэль раздраженно кусает губу, надеясь, что это последний цветок. - и вы не отвечаете мне, кто забрал ваше сердце. я мог бы заставить его полюбить вас в ответ, и тогда вы бы спокойно занялись своей местью.
сиэль округляет глаза, не сразу поверив в услышанное. себастьян серьезен и не смеется над ним. не похоже на то, что он выпрашивает прямое признание. себастьян действительно не понимает всю суть их ситуации, и в венах сиэля вскипает невообразимая злость на демона. он скрывает свои цветы на протяжении почти полутора месяцев, чтобы тот не узнал о его чувствах, а оказывается, что себастьян себя, в качестве объекта, даже не рассматривает!
- ты идиот, себастьян, - резюмирует сиэль, сдвигаясь на постель выше и закидывая ноги. но больше всего сиэль чувствует идиотом себя. себастьян вскидывает брови, и сиэлю приходится поправиться: - я не нуждаюсь во взаимности. ни в настоящей, ни в фальшивой. тем более, даже если предположить, что ты решишь эту проблему, я все равно буду знать, что это не-понастоящему. и это не входит три условия нашего контракта. я не буду отменять одно из условий, чтобы кто-то полюбил меня. исцелить меня просто так, ты, по всей видимости, тоже не можешь. так что не неси ерунды. я умираю, ты забираешь мою душу. просто немного не так, как планировалось изначально. пора принять это.
себастьян встает над ним у его постели, смотрит неосязаемым взглядом, равнодушным и холодным, как погода за окном. сиэль лежит на постели в ночной рубашке, перемотанный бинтами, смотрит на него снизу вверх. печать в его глазу блестит и немного мерцает, как звезда на небосклоне. сиэль нисколько не смущается пристального взора.
- вы желаете умереть вот так, - разочарованно раздается с его стороны. сиэль оскорбляется до глубины всего своего естества, когда слышит ноты огорчения в голосе себастьяна.
- я не выбирал такую смерть, себастьян, - щерится юноша дикой озлобленной кошкой. себастьян качает головой.
- но и жизнь вы теперь не выбрали. - качает головой демон. сиэль тянет руку вверх, но не дотягивается даже до плеча. - мне уйти?
- да, - сиэль закрывает глаза и роняет руку на свою грудь. - уходи. все оставляю на тебя.
они проводят в главном поместье несколько недель наедине. по утрам сиэль кашляет как в последний раз, иногда его тошнит и он пачкает ковры желчью с бутонами. себастьян хлопает его по спине, гладит по плечам и подставляет стаканы воды, которые он жадно глотает. за две недели сиэль теряет в весе и под глазами залегают круги. он не носит повязку на глазу, гостей все равно не предвидится. он уходит умирать как кошка - в отдаленное тихое место, которое никому не доступно. ему самую малость стыдно перед танакой и не перед кем больше. себастьян отчитывается ему о делах, а потом относит заверить нотариусу завещание. вечером себастьян срезает с него новые цветы.
сиэль не пишет прощальных писем. не извиняется перед элизабет за то, что ее не любит, не дает о себе знать слугам, не снимает с головы ошейник цепного пса королевы. не заглядывает напоследок в скотланд-ярд, не вспоминает обещание, данное соме, встретиться в начале весны. его смерть неотступно приближается. гробовщик тоже не появляется, сказал все и был таков, примиряться с собственной реальностью.
у могил семьи сиэль стоит долго. разглядывает надгробия. себастьян не трогает его в такой момент, держится в отдалении. отец и мать вряд ли смотрят на его с небес. брат чувствует себя преданным. сиэль безумно одинок. при наличии тех, кто любит его, он остается один и саморучно прикладывается к опустошению. себастьян подходит ближе через сорок минут, и сиэль дает себя подхватить. двери поместья надежно заперты, огонь погашен. они уходят в последний паломнический путь.
у него нет никакой надежды на то, чтобы найти доказательства причастности её величества к падению семьи фантомхайв до того, как он умрет, поэтому он выбирает вернуться в колючее и ранящее его до сих пор прошлое.
пустырь заметен снегом. он голый и раскидывается от края до края. иногда в глаза бросаются заброшенные постройки. сиэль видит вдалеке небольшую церковь с белыми каменными сводами. полуразрушена, оголена и разбита. там когда-то была статуя бога, которой он молился, будучи раздетым и зажатым в тисках всех сторон. никто его молитв не слышит и по сей день. внизу под землей пепелище из алтаря, низких стел, подпирающих потолок, кости его брата и гниль грязных трупов. за четыре года все разлагается и превращается в пыль. там не осталось и пепла: себастьян все сжег по его приказу.
солнце скрыто за серыми облаками. сиэлю бьет в глаза от снега. он хочет сделать шаг вперед, оставляет след, выглядывает жухлая трава. стервятники соберутся над его головой, чтобы вырезать цветы из легких, если себастьян это позволит, после того как заберет душу. они не обговаривают чужие желания. о самом расставании говорят еще меньше. когда приходит время, оба понимают это сразу.
- я много думал над тем, кого вы полюбили, - себастьян заговаривает об этом так внезапно, что сиэль едва не давится кашлем. обернувшись, он видит, что себастьян за ним не следует. снег забивается в высокие сапоги. холодно. сиэль закатывает глаза, поздновато его великолепный дворецкий обо всем догадывается. сиэль идет дальше, уходя все дальше в поле.
кашель скручивает ему горло, легкие разрывает, ноги подкашиваются. себастьян вмиг оказывается рядом, сиэль словно ходит по кругу и приходит к его ногам. колени больно бьются о землю, кожу обжигает льдом. себастьян возвышается над ним, невозмутимый и какой-то печальный.
- и что же ты надумал? - с издевкой выплевывает сиэль. невыносимо. это не то, как он хочет умирать в муках, но это доказательство, что он живой. что он ходил по земле, решал чужие судьбы и теперь решает свою, что даже смерть ему подконтрольна. цветок распускается в его глазнице, прорывается сквозь запечатанную радужку, он с трудом не кричит от боли. себастьян клонится к нему и большим пальцем собирает кровь, стекающую по его щеке.
- мне стоило догадаться раньше, господин. вы полюбили меня, - сиэль горько улыбается, и ткань белой перчатки касается его приоткрытых едва стонущих губ.
- настоящее проклятье - запечатлеться в демона, а не растущие из меня цветы, - пахнет мускусом. мальва в пике цветения, тянется к свету и все тело содрогается от невыносимого мучения. себастьян давит на его нижнюю губу большим пальцем, сиэль не может считать выражение его глаз.
- я люблю вас, - кровь капает на снег. сиэль широко распахивает единственный оставшийся у него синий глаз.
- ещё... раз... - хрипит он, желая услышать снова.
- я люблю вас, - послушно повторяет он. сиэль заставляет себя посмотреть и сфокусировать взгляд.