Не такая уж и тайная история

Боюсь, что мои дифирамбы этому роману будут настолько длинными, что они не влезут даже в несколько постов.

Да и мне, если честно, очень хочется разобрать роман, что называется, «по косточкам», но сделать это без спойлеров не получится. Поэтому хочется предупредить моих читателей, что спойлеров в данной рецензии будет много – если вы к ним не готовы, лучше сначала прочитать роман, а затем вернуться к этому тексту.

Итак, почему вообще «Тайная история» Донны Тартт – это великое произведение?

Начну с того, что именно он дал толчок развитию нового поджанра «dark academia». Не буду здесь останавливаться и рассказывать об этой эстетике, т.к. в моем тг-канале есть посты, которые раскрывают эту тему со всех возможных сторон.

Dark academia изначально была эстетикой, которую активно продвигали в социальных сетях. Сейчас это уже отдельный самобытный поджанр жанра «университетский роман».

И прародителем этого поджанра стала именно «Тайная история» – на нее ровняются, ее переписывают, ее хотят повторить, но мало кому это удается.

Я буду разбирать роман медленно. Начну с простого, переходя к сложному – словно мы будем есть мороженое и только в конце перейдем к самому вкусному. К шоколаду в конце вафельного рожка, конечно. Поэтому не удивляйтесь, сначала все же нужно обрисовать сюжет, чтобы понять всю вершину айсберга, а уж затем его подноготную.

Действие происходит в элитном колледже Хэмпден, куда поступает наш главный герой Ричард.

Ричард нашел дома буклет с рекламой колледжа, куда решает поступить, чтобы сбежать от своих равнодушных и холодных родителей. В кармане у него пусто, чего не сказать о ребятах из Хэмпдена. Поэтому Ричард чувствует себя белой вороной, но упорно хочет казаться серой. На последние деньги он покупает себе модный пиджак, чтобы быть таким же, как все. Он врет друзьям, что богат, он врет Джулиану, что его естественная среда обитания – званые ужины и бокал дорогого шампанского в руках.

В этом романе все врут: себе, друг другу, людям вокруг и незнакомцам. Они врут о мелочах, они врут о глобальном – вся их жизнь в колледже строится на лжи, она же склеивает между собой компанию ребят, где, оторвав одного, рассыпаются все остальные. Так оно и произошло.

Это одна из причин, почему Ричард считается ненадежным рассказчиком.

Ненадежный рассказчик – тот, кому нельзя доверять, тот, кто смотрит через особую призму и не может трезво оценивать происходящее. Часто в литературе и кино ненадежные рассказчики – это персонажи с диагнозами шизофрении, персонажи, страдающие от алкогольных и наркотических зависимостей, персонажи, которые когда-то потеряли память. Те, чьим словам нельзя доверять (яркий пример ненадежного рассказчика – главный герой «Бойцовского клуба»).

Но это же не про Ричарда – подумаете вы. Да, в самом деле, кажется, что Ричард другой, несмотря на свое пристрастие к алкоголю, к редким наркотрипам, он все же мыслит здраво. Провалы в памяти у него случаются только после бурных пьянок – а кто когда-либо избегал такой участи?

Но Ричард – ненадежный рассказчик. Он видит все через свою искаженную призму, через розовые очки, которые не позволяют нам ему доверять. Он видит своих «друзей» в розовом свете, он не может увидеть в них ложь, притворство, дурные черты или почувствовать, что он общается с убийцами.

Как он реагирует на то, что его друзья – убийцы? Спокойно. Он слушает их исповедь удивленно, но он не напуган. В своей картине мира Ричарда больше пугает, что друзья могут навсегда улететь и оставить его одного, чем то, что они убили человека.

Ричард ослеплен ими, он видит в них божеств, сошедших с Олимпа. Он забывает, что они – такие же подростки, как он сам. Что их ошибки столь же ужасны, как и его. Он же видит в их ошибках наставление и норму, словно все так и должно быть – он на них равняется.

То ли дело Банни, который дружит с ребятами не первый год, который для них гораздо ближе, чем Ричард. И, по логике, это Банни должен был принять тьму в своих друзьях, а не Ричард. И это Ричард должен был убежать от них, сверкая пятками.

Но все происходит иначе.

Реакция Банни естественная – сойти с ума под гнетом осознания, что твои самые близкие люди на данный момент – убийцы. Согнуться под тяжестью тайны, которую ты должен в себе хранить, чтобы не сделать плохо своих близким. Разорвать свою душу в попытках принять зло и убить в себе добродетель.

Банни – не лучший персонаж, но и нам его показывают в невыгодном свете через взгляд Ричарда. А его взгляд и не мог быть другим, ведь Банни – это угроза. Банни не может быть хорошим, Банни их всех «сдаст».

А сдаст ли? Или стал бы?

Донна Тартт переворачивает фабулу детектива с ног на голову – она на первой же странице говорит устами Ричарда: «Мы убили Банни», а уж затем разворачивает, «как мы докатились до жизни такой».

От холоднокровия ребят по коже бегут мурашки. Ричард вспоминает:

Спокойствие героев поражает – вчера они убили своего друга, а сегодня собрались для традиционного ужина в кругу друг друга, и даже кусок каким-то образом лез в горло.

Но я отвлеклась, я обещала, что сначала мы пройдемся по верхам, а сама начала продираться глубже в лесную чащу.

Ричард приехал в Хэмпден без гроша в кармане из жаркого родного Плано. За его плечами остался медицинский курс, где он изучал греческий язык, курс английской литературы, куда перевелся, не сумев привыкнуть к запаху формальдегида. Наткнувшись на рекламную брошюру Хэмпдена, Ричард решил, что это шанс вырваться из ненавистного городка, оторваться от родителей, которые не признавали образования сына и хотели, чтобы он батрачил на заправке отца. «Не про нашу честь», как говорится.

Ричард поступил в колледж на направление английской литературы, выбив себе стипендию – родители наотрез отказались платить за его обучение.

И здесь появляется главная загвоздка и первое прикосновение Ричарда «к прекрасному». Молодой человек изучал древнегреческий два года и хотел записаться на него же и в Хэмпдене, но сразу же наткнулся на стену – в колледже есть лишь один преподаватель древнегреческого, который не набирает новых учеников, тем более, на момент поступления Ричарда, семестр уже начался.

Но Ричард - парень не из робких. Слова «нельзя» или «нет» подстегивают его идти напролом. Он лично идет к преподавателю греческого языка, который разворачивает его, смотря не просто холодно, а словно сквозь Ричарда.

Джулиан – это имя, которое звучит на страницах романа постоянно. Человек, на которого ровняются студенты, человек, на которого смотрят косо другие преподаватели.

В самом начале кажется, что Джулиан – это Джон Китинг из «Общества мертвых поэтов», преподаватель, которому можно доверить свои тайны, преподаватель, который не осудит, выслушает и, если нужно, даст совет.

Таким кажется Джулиан - теплым к «своим» и холодным к «чужим». Но этот образ разваливается, словно упавшая в воду книга, с некогда красивой бархатной обложкой, а теперь с затертым корешком, облезлым бархатом, сквозь который проглядывается размокший картон, и слипшимися, разваливающимися отсыревшими страницами, истекающими чернилами.

Ричард быстро выделяет обособленную, элитную, недосягаемую группку студентов, тех самых, что изучают греческий в приватной обстановке, с уникальным преподавателем. Их всего пять: Генри, с вечно скучающим взглядом, Чарльз и Камилла, близнецы, как капля воды, похожие друг на друга, Френсис, болезненного вида молодой человек, и Банни – шумный, веселый и недалекий, декламирующий анекдот за анекдотом со скоростью автоматной очереди.

Вокруг них витает ореол загадочности, таинственности, привилегированности, ощущения, что они знают больше других.

А ведь ребята в самом деле другие. Они не следят за тем, что происходит в мире – в романе есть великолепная сцена, когда Генри узнает, что человек побывал в космосе.

Они находятся в своем информационном пузе, сквозь который невозможно пробиться, но Ричарду это удалось.

Сначала он лишь смотрел на них, наблюдал издалека, а когда впервые заговорил, у него возникло ощущение, что он говорит с героями любимого романа, что сошли со страниц.
Это чувство, вероятно, не покидало Ричарда все время – ведь своим любимым героям мы стараемся верить до конца.
Подсказав ребятам ответ на вопрос, когда они делали домашнее задание в библиотеке, он сразу стал «своим парнем». Тем, кто разбирается в греческом не хуже их. Он сразу же вошел в элиту, смог пробиться сквозь пузырь и стену, которые герои выстроили вокруг себя, смог заглянуть за кулисы.

И вот уже Ричард сидит в своем «тайном обществе любителей греческого языка» и слушает лекции Джулиана.

Инаковость лекций Джулиана подкупают сразу – ребята могут спокойно обсуждать, как захватить Хэмпден и целый город, устроить диверсию и остаться целыми. Вероятно, любой другой преподаватель задумался бы и напрягся, если бы его ученики обсуждали подобные темы, но только не Джулиан. Он, наоборот, погружал их в пучины тьмы, позволяя мыслить по-особому, так, как мыслили древние греки – по-звериному. Но вряд ли он догадывался, к чему это приведет.

Часто я думала о том, что хочу прочитать роман о выходе за грань: за грань дозволенного и нормального. Прочитать, о героях, которые совершили убийство. Но не из-за своей злой, темной, деструктивной натуры, а в качестве эксперимента. Чтобы изначально мысленный эксперимент вырвался наружу, в реальность, чтобы он стал явью.

И герои «Тайной истории» не боятся выйти за эту грань – стать сверхлюдьми.

Вспомним легендарную цитату из Ницше:

Можно сказать, что герои «Тайной истории» это и делают – пытаются посмотреть в бездну. Это у них отлично получается.

То, что происходило во время, как я это теперь называю, «dark академичной вакханалии», Ричард узнает гораздо позже – она состоялась в то время, когда он только вступил в их «общество» и пока оставался лишь на периферии зрения ребят, а не в центре. Да и был ли он когда-либо в их «центре»? Никогда. Даже в конце романа, когда Ричард получил пулевое ранение, они даже на него не взглянули, переживая за себя и свою судьбу, не вспомнив о нем.

И только после того, как ребята поняли, что Ричарду можно доверять, они ему все рассказали. Рассказали, как во время вакханалии видели Диониса, как Камилла очнулась, полностью покрытая чужой кровью, что ее волосы обагрились в бордовый цвет, словно она хотела покрасить их кровью. Рассказали, как Генри убил человека, сам того не осознавая (или осознавая?). И мельком упомянули то, что происходит во время обычных вакханалий, как в древние века…конечно, оргию.

Потрясло ли это сознание Ричарда? Нет. Он видел в свои друзьях богов, словно каждый из них был Дионисом – словно все так и должно быть.

Они вышли за эту самую грань, почувствовали то, что никто не чувствовал, будучи в здравом уме. И обо всем это знал Джулиан.

Наверное, этот факт ужаснул меня больше всего. Преподаватель, подтолкнувший их к этой бездне, одобрил их в нее падение.

Конечно, идейным лидером, человеком, который сплачивал ребят, был вовсе не Джулиан, а Генри. Именно к нему они летели, как мотыльки, манимые огнем. Только у Генри в душе горел огонь другого рода – ледяной, холодный, но при этом обжигающий, как обжигает кожу мороз.

Генри в романе самый сложный и неоднозначный персонаж. Он знает греческий, как свой собственный, хотя греческий язык можно учить всю жизнь, но так и не выучить.

Генри же охотнее говорит на греческом, чем на своем родном английском языке - только в моменты, когда он говорит на греческом, его лицо оживает, он улыбается, шутит и смеется. В остальное же время подобные эмоции в нем не всколыхнет ничто – он больше похож на каменное изваяние с книгой в руке.

Генри холоднокровен, лишь изредка в нем пробиваются лучи добра и искренности. Генри из тех людей, что расстраиваются, случайно пристрелив птицу, но не ужасаются, убивая человека.

Генри постоянно читает, он не расстается с книгой ни на секунду. Книга для него - единственное приятное общество. Литературу он любит больше людей.

Фрэнсис, наверное, единственный персонаж, о котором я практически ничего не могу сказать. Всю книгу я представляла его, как парня с очень темными волосами, пока Донна Тартт не уточнила, что Фрэнсис – альбинос, и вся картинка разом разрушилась. Уверена, когда-то у вас бывает также.

Фрэнсис – гей, но от своей ориентации он особо не страдает. Конечно, находясь в обществе четырех парней и одной девушки, скрывать свои истинные пристрастия сложно. И, конечно, пару раз наш главный герой попадает в неловкие ситуации.

Если говорить более точно, то отношения между этой группой студентов особенные. Они близки «до десен», близки настолько, что являются друг для друга не просто семьей, а деструктивной семьей с привилегиями.

А теперь тот самый лакомый кусочек, та самая шоколадка на дне вафельного рожка – мы до нее добрались.

Чарльз и Камилла, близнецы, похожие друг на друга донельзя. Именно они первыми отнеслись к Ричарду с теплом, именно они бросили ему участливые улыбки, именно они писали ему на каникулах и присылали подарки.

Чарльз и Камилла – два ярких оранжевых солнца с рыжими вьющимися волосами и гладкой розовой кожей.

Их отношения – особое хитросплетение, которое, неожиданно, незримо двигало сюжет.

Чарльз, возможно, когда-то и был солнечным мальчиком, любимцем семьи и сестры. Возможно, он стал бы выдающимся ученым или преподавателем, если бы не алкогольная зависимость.

Чарльз – безнадежный алкоголик, который начинает пить с восходом солнца, а заканчивает…а никогда не заканчивает, который в пьяном угаре спит на детских площадках и доводит себя до белой горячки.

Чарльз – действительно хороший друг, который готов на все. Но Чарльз – ужасный брат, но об этом мы узнаем только в самом конце романа.

Камилла же – муза, богиня, призрак, видение, что будоражит нескольких молодых людей сразу. Ее красота сшибает с ног, ее остроумие и широта кругозора потрясают сознание.

Но все это мы видим в ней через призму взгляда Ричарда. Он видит в Камилле само совершенство, и мы, как читатели, видим в ней невообразимую красоту и грацию. Но такова ли настоящая Камилла? И не иллюзия ли это 20-летнего парня?

Одна девушка в кругу парней, одна на всех. Влюбиться в такую легко – она всегда рядом, всегда близко, всегда удобна и достижима.

Но Камилла недосягаема. Ричард всю книгу думает, что влюблен в нее, но влюблен он в лишь ее романтизированный образ. За ее красивым фасадом, за всеми вьющимися локонами, он не видит ее, не замечает в ней личности. А ему это и н нужно.

Зато личность в Камилле видит Генри. Но о природе их отношений мы узнаем до обидного мало, какие-то крупицы. Поэтому я напишу лишь свои размышления и догадки на этот счет.

Генри производит впечатления человека, который умеет смотреть вглубь, а не только на красивую оболочку. Именно поэтому мне кажется, что он бы не стал встречаться даже с красивой девушкой, если бы ему не нравилось то, что у нее внутри.

А что видит в Камилле Чарльз?

Как и в любой греческой трагедии и традиции инцест – дело абсолютно нормальное. Чарльз и Камилла, как близнецы, не только чувствуют друг друга на каком-то зверином уровне, но и любят совершенно особенно.

Интимность их отношений раскрывается лишь ближе к концу, причем очень резко, словно пощечина.

Ричард сидит за столом в гостях у Камиллы. Приходит Чарльз и по-хозяйски заявляет на нее свои права, проводит черту, определяя «здесь моя территория».

Чарльз целует Камиллу на глазах у Ричарда, который сидит с открытым ртом. Смущены все, кроме Чарльза, ведь в его мире Камилла – это его собственность.

Мне показался интересным момент, что после поцелуя, чтобы скрыть свое смущение, Камилла тянется за сахарницей, чтобы положить в кофе.

Простое движение к сахарнице – не крик ли это о помощи? Это та мысль, которая не давала мне покоя. Смущение, которое растекалось у Камиллы по венам – не непринятие ли это своей судьбы?

Донна Тартт не раскрывает нам, были ли Чарльз и Камилла действительно влюблены друг в друга, но она дает нам множество зацепок, чтобы догадаться обо всем самим.

В пьяном угаре и беспамятстве Чарльз тушит сигаретный окурок о руку Камиллы, в порыве гнева он бросает стеклянный стакан через всю комнату и разбивает зеркало, что висело на стене. А затем Чарльз и Камилла придумывают невразумительную историю, как Чарльз упал со стремянки на это зеркало, которое лежало и сохло на полу, причем, рассказывая эту историю, они хохочут, как ненормальные, хотя в истории нет ничего смешного. Не старались ли они этим смехом смыть, испытанный ими ужас? Ужас Камиллы перед Чарльзом и ужас Чарльза перед самим собой. Или это была истерика, с которой они не могли справиться?

Донна Тартт полностью погружает в психологизм персонажей. Здесь нет хороших и нет плохих. Здесь нет черного и белого – только серая мораль, которая мельтешит на грани.

Мало того, что Чарльз спал с Камиллой, он также спал с Фрэнсисом. В свою очередь Камилла была влюблена в Генри, с кем тоже, наверняка, имела физический контакт. Фрэнсис несколько раз оказывал внимание Ричарду – но из искренней симпатии или от отчаяния – неясно.

Камилла любила Генри, Генри любил Камиллу, Чарльз любил Камиллу больной любовью, Фрэнсис любил Чарльза, Ричард придумал себе, что любил Камиллу. А Банни любил деньги и красивую жизнь, которых у него бы не было, если бы не Генри. Он тоже очень любил Генри - точнее, его кошелек.

Как в подобной «дружбе» может быть что-то адекватное, настоящее и искреннее? Как, поддаваясь своим порокам и выталкивая наружу все самое темное, а не пряча это на дно, можно сохранить дружбу? Никак нельзя – и герои не смогли.

Отдельную часть хочется посвятить обложке, которая была выбрана для нашего русскоязычного издания. Издательство Corpus решило поместить на обложку картину «Диана и Актеон» Лукаса Кранаха Старшего. Эта картина переносит нас в древнегреческий миф, где Актеон увидел, как Артемида купалась в реке со своими нимфами. Артемида – богиня охоты и женского целомудрия, очень щепетильно относилась к чтению своей наготы и девственности. За то, что Актеон увидел голыми и ее, и нимф, Артемида превратила его в оленя. И он был загрызен собственными собаками.

Параллель прямая – Банни узнал об убийстве и был убит своими же друзьями, которые прислуживали ему и все терпели, как собаки, сносящие побои своего хозяина.

Также это отсылка и к вакханалии, где буквально происходит то, что и на картине – оголенные тела и убийство.

Чтож, надеюсь, что, несмотря на все мои спойлеры, вы захотели прочитать «Тайную историю», если еще ее не читали. А если читали, надеюсь, это вас подстегнуло, чтобы ее перечитать.

Кукрина Екатерина

Солнце полуночи