downfall
Мотоцикл несётся во тьме, рассекая ночной воздух. Чонгук не смотрит на спидометр и ограничения скорости — летит вперёд, не думая ни о чём. Злость кипит внутри, клокочет, сливается с рыком мотоцикла.
Чонгуку хочется свою же глотку разодрать в клочья и вырвать себе сердце, потому что оно какого-то чёрта впервые за всю жизнь ноет от одного упоминания. Его хочется трахнуть, выебать раз и навсегда как последнюю девку и оставить задыхаться одного, давиться своими же слезами-соплями, но он, сука, не может.
Неоновая вывеска показывается вдалеке и с громким рыком да визгом шин Чон тормозит у входа в этот элитный клуб. Проходит к двери, расталкивая людей грубо, даже не смотрит на охрану — они его уже знают — сразу идёт к бару, издалека заприметив красный кардиган. Его ни с чем не перепутать.
Он оставляет короткий поцелуй на его щеке.
У мудака горит скула и фингал теперь под глазом, у Чонгука костяшки опять разбиты в кровь, они не заживают, а Тэхён смеётся весело, порхая вокруг Чона, что опёрся о мотоцикл, тяжело дыша.
Тэхён… хотел с ним поиграть. В очередной раз.
Глаза наливаются яростью, хочется снова пойти и уже добить парня, чтобы даже посмотреть в сторону его прелести не мог, не то, что коснуться, хочется вырвать ему глаза и, как в известном произведении гадко прошептать: «Смотри в оба». Но взгляд его падает на яркую квадратную улыбку, и желание всё крушить отпадает. Есть лишь желание…
Тэхён возмущённо вскрикивает, когда его животом роняют на сидение байка, а с ягодиц стягивают джинсы с бельём. Холодный воздух лижет разгорячённую кожу, а ветер заставляет покрыться мурашками и поёжится от холода.
Чонгука трясёт от этого фальшивого голоса. Трясёт от уменьшительно-ласкательного. Трясёт от Тэхёна. Он расстёгивает брюки, вынимает член и, плюнув на руку, пару раз проводит по нему, приводя в готовность. Резким движением вынимает из ануса Кима анальную пробку, вырывая у того стон боли, что его совсем не заботит. Он и не удивлён, что эта шлюха готова.
— Гукки, не здесь, пожалуйста!
Тэхён кричит громко, когда его одним слитым движением заполняют сразу до основания и набирают быстрый резкий темп. Чонгуку похуй. Он дерёт эту породистую суку у входа в элитный клуб, на глазах у всех зевак, на краю дороги. Он входит в чужую задницу до ярких шлепков яиц о бёдра, натягивая на свой член до упора, шлёпает ягодицы до красных следов и вплетает пальцы в чужие отросшие волосы, чтобы потянуть на себя, заставив до хруста выгнуть спину.
Тэхён рыдает, Чонгук упивается. Его внутренний зверь рвётся наружу, отыгрывается за всю боль причинённую и останавливаться не хочет. Он знает, что Киму стыдно — не на такой исход он рассчитывал, Чон себя так никогда не вёл. Заботился, лелеял, холил. Домой отвозил бережно, как самую большую драгоценность, имел на кровати аккуратно, заботясь в первую очередь о чужом удовольствии. А сейчас дерёт как последнюю шлюху, коей он и является.
— Маленькая сука, кончай свои игры, — рычит на ухо, кусая грубо следом в шею, слыша громкий крик после.
Люди сзади них перешёптываются, кто-то смеётся, кто-то их снимает. Чонгук лично каждому руки переломает. Потому что эту диву он ненавидит, но л…
— Пожалуйста! — Тэхён кричит, головка его члена нещадно трётся о сидения, извивается в чужих руках, словно змея, которую поймали в западню, а Чонгук лишь ускоряется, трахая жёстче и со вкусом. Породистых сук только так.
— Кончай, — шепчет снова на ухо, и одному Богу известно, что имеет в виду.
Ким содрогается в ярком оргазме, кончая на чёрные кожаные сидения и пачкая их своими белёсыми разводами. Чонгук кончает следом, громко рыча и несдержанно кусая до крови чужое плечо. Это останется напоминанием Тэхёну, когда он придёт в себя.
— Чонгук, — дышит часто, еле стоя на дрожащих ногах и приходя в себя, а Чон отходит, быстрым движением убирая член обратно и застёгивая брюки.
Грубо вставляет пробку обратно в чужую растраханную дырку, сохраняя внутри своё семя, и закуривает сигарету, стоя сзади, чтобы прикрыть от чужих взглядов, и смотря на им же разрушенного Тэхёна. Тот выглядит жалко: дрожит всем телом, еле как опираясь о мотоцикл, пытается отчаянно свести ноги, но они предательски подводят, а когда хочет натянуть на себя брюки — плечо простреливает болью.
— Чонгук, — всхлипывает тихо, в его голосе больше нет озорства и фальши. Он плачет, закусывая губу до крови, и сжимает беспомощно в руках сидение, — прошу.
И он помогает. Подходит, приобнимает нежно, укладывая руку на живот и поддерживая, а сам натягивает брюки обратно. Тэхён поворачивается к нему лицом, заглядывая прямо в глазах, и Чонгук понимает, что тонет в них. Злость отходит на второй план, зверьё внутри больше не рычит кровожадно, а ложится, уложив голову на лапы, и тихо скулит.
Любит такого Тэхёна. Настоящего. Искреннего. Не фальшивую оболочку, не игривую диву, а его израненную прошлым душу. Снова всхлипывает и льнёт к чужой груди, утыкаясь носиком в шею и рыдая беззвучно. Чонгук обнимает. Чонгук прячет от чужих глаз. Чонгук всегда так делает.
— Я больше не приеду, — говорит коротко, противореча своему зверю внутри. Хватит этой игры. — Хочешь быть со мной — бросай свои игры. Я в них больше не играю.
— Чонгук, — он просто не в состоянии сказать что-то другое. Его трясёт.
Рыдания стихают, Чонгук сажает его на мотоцикл, а сам отходит на пару минут разобраться с людьми, что их снимали. Тэхён смотрит на свои дрожащие руки. Он хочет чувствовать себя живым. Хочет чувствовать себя нормальным. Не разбитым. Хочет быть здоровым и не принимать каждый вечер эти сраные антидепрессанты.
А жив он лишь рядом с Чонгуком.
— Чонгук, — снова зовёт отчаянно, и тот подходит ближе и не надеясь услышать что-то, но на него смотрят чистые искренние глаза.
— Я прекращу это. Только будь со мной. Прошу. Ты мне нужен, — одному лишь дьяволу известно, как тяжело Тэхёну было сказать это, признать свои чувства, наступив самому себе на горло.
Одному лишь дьяволу в лице Чонгука.
— Я буду рядом всегда, принцесса, — наклоняется и целует нежно, ласково поглаживая кожу щеки большим пальцем.
Он действительно будет рядом со своим сокровищем. И защитит ото всех демонов, что выходят по ночам наружу.