do u trust ME?

Имя: Юань
Фамилия: Цзин
Псевдоним на Twich: jw¥uan ( читается как Джуан ) — сделал подобный ник от большой любви к такому исполнителю, как bbno$.

Юноше уже 27 лет, может показаться, что это много, но для приобретения такой популярности, как у него — это даже мало. Старается умалчивать о своём возрасте, чтобы не показаться старым, но интернет знает и помнит всё.

Проживая в Голливуде не с самого рождения, Юань не знал — кем он хочет стать, чему посвятит себя и свою жизнь. Его нынешнее занятие пришло как-то само собой: стример на Twich с двухмиллионной аудиторией. Изначально он записывал летсплеи на какие-то очень популярные игры, в которые играл каждый ребёнок, но очень скоро это переросло во что-то большее.
Помимо стримера он считается блогером, а так же периодически пишет песни в жанре лирического рэпа.

Цзин Юань — юноша широкого телосложения. Он привык выбирать для повседневной жизни ту одежду, которая тщательно бы скрывала рельеф его тела. Однако, если достаточно тщательно скролить его профиль в Instagram, то можно найти фотографии с эротической фотосессии: мокрая белая рубашка вплотную облепила крупные мышцы, словно он не человек, а каменное изваяние с острыми, ещё не сглаженными мастером, краями. Сквозь едва ли скрывающую хоть что-то ткань на левой руке виднеется тёмная татуировка с витиеватыми узорами, среди которых отчётливо выбивается белый лев. Дабы поддерживать свою фигуру, он регулярно посещает зал и не пренебрегает протеиновыми добавками.
Его волосы словно молочная гладь, они прерывистой волной скатываются по широким плечам. Пряди, густые и непокорные, сбиваются в высокий хвост, туго обвязанный алой лентой, но все равно вырываются, словно в отчаянной попытке освободиться. Они хаотично обрамляют лицо, скрывая правую половину под завесой, как бы пытаясь уберечь его от чужих взглядов. Этот беспорядок, парадоксальным образом ухоженный, создает впечатление некой дикости, но так или иначе прирученной руками юноши.
Глаза Юаня — узкие, миндалевидные, с прищуром, выдающим хитрость, унаследованную от не столь дальних китайских предков. В них плещется медово-ореховая радужка, мерцающая, как расплавленное золото, но готовая вспыхнуть холодной сталью в любой момент. Густые, почти кукольные ресницы обрамляют его животный взгляд, подчеркнутый тонкими, идеально изогнутыми бровями. Но эти глубоко затягивающие глаза зачастую скрываются под очками — последствия постоянной работы перед экраном компьютера. Под левым глазом залегла крошечная родинка, лишь добавляющая его безупречно симметричному лицу привлекательности. Черты его лица — острые, выточенные, словно резцом скульптора, но не лишенные притягательной мягкости. Светлая, ухоженная кожа сияет чистотой. Тонкие губы изгибаются в кошачьей, лукавой улыбке, обещающей что угодно — от соблазна до предательства.

Судьба Цзин Юаня, казалось, была предначертана блеском бриллиантов и шелестом долларовых купюр. Отец — владелец компании по строительству частных домов и даже целых дач, тогда как мать — богиня на подмостках Голливуда. Их китайские корни, покинутые ради американской мечты, казалось, дали лишь поверхностную тень, под которой расцвел звездный сын. Но уже в шесть лет, с переездом за океан, с первым шагом на нью-йоркскую землю, а затем и в золотой Голливуд, путь Цзиня надломился. Английский язык, этот чужой, неродной и ужасно сложный язык вгрызался в его сознание, превращая каждое слово в пытку, не поддаваясь ему, особенно в акценте.

С самого рождения его окутывала аура роскоши. Словно фарфоровая кукла, он был игрушкой для подруг матери, предметом насмешек коллег отца — дамский угодник, превосходный наследник. Но в глазах, подобных расплавленному золоту, таились иные желания и пути, не вымощенные отцовскими деньгами.

Родители, занятые лишь собственным отражением в зеркале успеха, не были способны на истинную заботу. Их сын рос под невидимым присмотром нянь, для них он был лишь продолжением их амбиций. Потому новость о его отказе от семейной империи была воспринята не как простое разочарование, а как настоящее предательство. Деньги они не отняли, но в восемнадцать лет, когда границы дома стали чертой, его выставили на улицу, словно ненужный хлам.

Голливуд, этот зверинец из зависти и амбиций, принял его с распростертыми объятиями. Его милое лицо и золотые глаза стали билетом в мир, куда он сам не прикладывал усилий. Популярность пришла мгновенно, словно дар свыше, а вместе с ней — связи, знакомства. А среди них было он —

Блэйд Форд.

Высокий, со строгими чертами лица, с до ужаса соблазнительным телом ( он всё ещё стыдится того, что детально всматривался в каждое фото каждой эротической фотоссесии этого мужчины ) и всепоглощающими алыми глазами, что одним лишь своим взглядом превращали Юаня в послушного пса, падающего к ногам. Только лишь его имя заставляло кисти рук Цзиня предательски дрожать, а волосы — вставать дыбом, и далеко не одни лишь волосы. Эта встреча была как удар под дых, заставивший пересмотреть своё отношение к его же полу.

Стримы отошли на второй план, когда юноша открыл для себя мир музыки — то, что стало его настоящей отдушиной, то, где он мог выплеснуть каждую прожитую эмоцию, каждую мысль, мог вложить себя всего и выжать досуха.

Оторванный от всякого подобия заботы и покинутый собственными родителями, Цзин Юань так и не научился чувствовать. Детская дерзость, рожденная вседозволенностью и их равнодушием, со временем трансформировалась в холодную уверенность, в отточенный цинизм. Он не был мягким и слишком самовлюблённым, но цену себе точно знал — не столько из-за ума, сколько из-за той притягательной оболочки, которая была ему дарована, а потому острил языком в любой удобной для того ситуации. Он знал, что его красота — это щит, который скроет любой его недостаток, даже самый отвратный.

Самоуверенность его была не показной, а врожденной. Слова, поступки — всё это не подлежало пересмотру, даже если истина была на другой стороне. Он не боялся угроз, не страшился оскорблений, не тревожился из-за предательства. Все эти проявления человеческих слабостей были ему чужды, словно он смотрел на них из-за плотной стеклянной стены.

За этой бронёй, однако, таилось нечто иное. Решения его были выверены, слова — обдуманы, но не из-за ответственности, а из-за холодного расчёта. Сложно было застать его врасплох или погрузить в панику — он воспринимал всё с почти медицинским спокойствием, находя выход не благодаря опыту, а из-за отсутствия страха, который мог бы его сковать.

За всей этой кажущейся невозмутимостью так же скрывалась бездонная леность. Возможность отложить дела, погрузиться в состояние полного бездействия — вот чего он жаждал. Этот покой, это ничего-не-делание, было единственным, что он мог себе позволить, ведь всё остальное — не могло доставить такого блаженного удовольствия. К большинству людей, особенно тех, кто привык к роскоши и власти, он испытывал лишь легкое презрение, видя в них лишь отражение своих собственных родителей, и зачастую просто не утруждал себя лишними любезностями.