d0 u tRust M3 & ?
Цзин Юань.
Фамилия со звоном отскакивает от белоснежных зубов, но его тут же заглаживает имя, мягко перетекающее по всему языку и тягучей рекой скатываясь с губ, когда обворожительный мужчина представляется.
Пасть дракона, переполненная острыми клыками, минималистичным узором растекается по обеим бокам иссине-чёрного Форда, скатываясь в витиеватые узоры без смысла, и угрожая вот-вот щёлкнуть своими лезвиями перед самым лицом противника, но этого не происходит. По крайней мере, ровно до того момента, пока из неё элегантно не выплывает Золотой Дракон, оскаливаясь в самодовольствии своей обескураживающей улыбкой с кошачьими клыками.
« Разве дракон не милый? Я не про себя конечно же, хотя... в прочем, вам лучше знать. »
Отцовским подарком на 18-летие для ещё совсем несмышлёного и слишком избалованного Юаня было приглашение ( хотя, скорее, принуждение ) на отборочные соревнования, и, даже к собственному удивлению, у него удалось пройти их и пробиться в Монолит, благодаря чему он и пошёл ровно по стопам старшего Цзиня. Именно это за ним и закрепилось в первые месяцы: « кривой хвост своего отца, лишь нелепое недоразумение Цзиня старшего ».
Гоняя свой Форд по пустой трассе, он наслаждался накрывающим с головой чувством свободы, но на соревнованиях эта свобода яркой вспышкой превратилась в не менее блаженный адреналин, лавой растекающийся по венам.
Быть автогонщиком — не меньшее, чем призвание, вложенное в суть его бытия ещё при самом его зарождении под сердцем ныне покойной матери.
В свои 29 лет Юань словно греческая статуя, замершая во времени благодаря тому, что выточена из мрамора. Небрежным движением скульптор высек объёмные мышцы на мужском теле, не забыв про детали даже в самых интимных местах. Но это тело, словно из мифов и легенд, легко скрывается за тканью дорогих одежд. Свободные вечера мужчина проводит в своём спортзале, забываясь за тренировками и запутываясь в собственных мыслях, от чего и сам не заметил, как довёл своё тело до идеала ( но тут, безусловно, нужно сказать спасибо так же и отцовским генам ). Левую руку обвивает чёрная татуировка: дракон, сопутствующий с ним и в юношестве, и в карьере автогонщика в Монолите, с огнём обхватывает руку от предплечья и раскрывает свою пасть на груди.
Волосы Цзиня словно молочная гладь, они прерывистой волной скатывают по широким плечам, скрывая за собой скульптурную спину. Пряди, густые и непокорные, сбиваются в высокий хвост, туго обвязанный алой лентой, но всё равно вырываются из-под неё, словно в отчаянной попытке освободиться. Чёлка хаотично обрамляет лицо, скрывая правую половину лица, как бы пытаясь уберечь его от чужих взглядов.
Глаза Юаня — узкие, миндалевидные, с прищуром, выдающим хитрость, унаследованную от не столь дальних китайских предков. В них плещется медово-ореховая радужка, мерцающая, как расплавленное золото, готовая вспыхнуть холодной сталью в любой момент. Густые, почти кукольные ресницы обрамляют его животный взгляд, подчеркнутый тонкими, идеально изогнутыми бровями. Под левым глазом залегла крошечная родинка, лишь добавляющая его безупречно симметричному лицу привлекательности. Черты его лица — острые, выточенные, словно резцом скульптора, но не лишенные притягательной мягкости. Светлая, ухоженная кожа сияет чистотой. Тонкие губы изгибаются в кошачьей, лукавой улыбке, обещающей что угодно — от соблазна до предательства.
Маска напускного спокойствия уже давно слилась с его истинным лицом и стала им. Цзин едва ли хоть кому-то позволит узнать о чём на самом деле он думает, что чувствует и чего хочет. В спорте нет места искренности, и тем более нет места слабости, всепоглощающей тоске и печали. Он кривит губы в улыбке на любую колкость или комплимент, конечно же ответит по достоинству, но ни грамма эмоций не проявит. Это — его спасение от самого себя, от утягивающего мазутного болота, сшитого из нитей прошлого.
В связи со своими ошибками прошлого старается быть более рассудительным и не поддаваться панике не зависимо от ситуации. Смотрит на всё трезвее, чем большинство окружающих его людей. Честность — последнее к чему он прибегает в разговоре с людьми, как змея петляет в диалоге и утаивает всё самое непрезентабельное, заставляя каждого поверить в свои слащавые речи.
От юношеского максимализма сейчас уже вовсе ничего не осталось, кроме разве что той издёвки в голосе, сарказма в каждом слове и остроты в узких глазах, которые раньше доставили так много проблем его отцу и окружающим. Он позволяет себе лишние колкости лишь потому, что знает, что это больше не будет проблемой для Цзиня старшего, он больше не его ответственность и проблема, и от этого невыносимо больно скребёт что-то ещё тлеющее внутри.
Это единственное что слышит Юань когда видит её. Белую, даже уже синеватую, кожу, чувствует её шершавый холод, отдающийся мурашками в спину, стеклянные, опустевшие глаза, словно из них вытащили все колбочки и всё остальное, оставив лишь хрустальную оболочку глазного яблока. Детские глаза, полные слёз растерянно мечутся ниже и неотрывно смотрят на пятно крови, неравномерно расплывающееся по полупрозрачной ткани нежно-голубого платья, с которым цвет её кожи мог бы слиться, если бы был не таким серым. Крик застывает в горле, как не озвученное « я люблю тебя » ещё какие-то жалкие минуты 3 назад.
Детский оглушительный визг слетает с посиневших дрожащих губ лишь тогда, когда его под руки хватают крепкие мужские руки и силком оттаскивают от уже похолодевшего трупа. Мальчик шести лет беспомощно брыкается и пытается вырваться, бьёт слабыми кулачками по мужскому торсу сзади и срывает голос в истерике, вызывающей мурашки даже у бывалых врачей скорой помощи, которые уже облепили тело, как мухи.
— Юань, мальчик мой, успокойся, это я, прошу тебя, успокойся, — вместе с этими словами он чувствует, как ноги твёрдо встают на асфальт, и он может повернуться лицом к отцу. Может посмотреть на красные глаза, на ужас, застывший на лице взрослого, и только лишь отчаянно пропищать:
— Пап, это не я, я не хотел, я не думал, я просто, я… — мальчишеская фигура сжимается до атома, выглядит жалко, как забитый в приюте щенок, — я хочу к маме, папа, я хочу к ней, пусти меня, пожалуйста, я не могу так, папа, пожалуйста . . .
Мужчина, сгорбившись, лишь отчаянно смотрел на исказившееся плачем лицо своего ребёнка, но не видел в нём ничего, кроме отдалённых черт своей покойной жены. Привстав на колено, он молча обнял мальчишку, в надежде, что тот не заметит его слёз, что он тоже сломлен, что ему тоже хочется к ней.
. . .
Брюки от чёрного костюмчика, сшитого под заказ для мальчика, уже были в грязи и сырой земле. Он сидел возле свежевырытой могилы и смотрел на чёрно-белое фото милой, нежной женщины, что с улыбкой смотрела куда-то в даль. Слёзы градом стекали по его раскрасневшимся щекам, но это было не так громко, как какие-то три дня назад, он делал это молча, так, что не слышал даже собственного крика внутри.
После этого всё изменится. Он чувствовал это, но ещё не понимал. Юань не знал, что будет дальше. Как и его отец, стоявший поодаль от него, скрываясь среди деревьев.
11 years later
Я разваливаюсь на диванчике, испытывая подходящую эйфорию и расслабление. Достать дэлюз для тусовки с друзьями было не так уж и сложно, учитывая связи моего папаши, только вот он сам об этом пока не догадывался. Спинка кожаного диванчика оказывается до ужаса удобной, особенно под пиздёж какой-то девчули-шлюшки, которая пыталась меня соблазнить с самого нашего прибытия сюда.
Мой замедленный порошком мозг не сразу отображает то, что она замолкла, как и музыка где-то с танцпола внизу, а кто-то даже визжал. Мужчины в форме полицейских поднимаются к нам и тут же хватают меня за тиски, стаскивая с диванчика. Перед глазами проносятся вспышками воспоминания о той ночи, о мужчинах в форме, до слёз напугавших меня своими расспросами. Я машинально брыкаюсь, когда вижу и слышу голос матери, в последний раз выкрикнувшей моё имя, прежде чем толкнуть на сырой асфальт.
— Под чем ты?! Отвечай, щенок! Где достал, что это?! — только сейчас мой отравленный наркотиками мозг отражает вопросы, которые кричал мне схвативший меня мент.
— Они! Они мне подсыпали в стакан! Я не хотел это всё они! — я слышал собственный слова словно со стороны, сам хотел себя остановить, но это сорвалось с языка прежде, чем я даже обдумать успел.
Спиной ударяюсь о край стола, когда мужчина в форме небрежно меня швыряет и переключает своё внимание на моих друзей, которые пытались обработать то, что я сказал и сделал.
Обвинил в том, что они даже не делали.
Я подсыпал нам всем в стаканы, отшучиваясь на их отказы.
Я виноват. Я виноват. Я виноват. Виноват. Виноват. Виноват. Виноват. ВNH0vAt.
Отец тяжело вздыхает, когда смотрит на меня. В суде я даже не участвовал, меня откупили от всех разбирательств жалкой пятёркой крупных купюр. Вот столько на самом деле стоила моя жизнь: каких-то пять купюр, помятых, обшарпанных временем. Столько стоила моя ложь, смягчившая моё участие в деле.
— Месяц без карманных, только гонки и точка.
И этого стоила свобода моих друзей?