ЛЕОН БЕЛОВ: ГОСПОДА МУЧЕНИКИ: 2 история

#ЛЕОНБЕЛОВ: ИСТОРИЯ 2. ГОСПОДА МУЧЕНИКИ

Подъём прозвучал коротко и резко, но Леон уже не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и едва заметно улыбался не то над своими мыслями, не то над тем, как снова проспал бы, если бы не вечный шум вокруг.
— Ну что, господа мученики, ещё одна серия нашего любимого сериала «Армейская тоска», — пробормотал он себе под нос.

Сосед по койке буркнул:
— Опять ты, Белов. Сдохни уже.

Леон хмыкнул.
— С удовольствием, но как только увижу, что ты счастлив. А это, брат, процесс долгий.

Рядом раздался смешок, но мгновенно оборвался. никто не хотел показывать, что поддерживает его.

В столовой он занял свой привычный «угол одиночки». Остальные рассаживались кучками, перекидывались фразами, обменивались новостями. Леон ковырялся в каше, комментируя её так, будто рядом сидела толпа:
— Да-да, именно так я себе и представлял мечту детства — кулинарный терроризм на тарелке.

Пара парней бросила в его сторону хлебный ком. Леон даже не поднял глаз:
— Меткость у вас, конечно, потрясающая. Если бы так же стреляли, мы бы уже все были дома.

Смеха не последовало, только раздражённые взгляды. Но Леон, как обычно, сделал вид, что это и есть победа.

В столовую ввалился новенький. Слишком свежий взгляд, слишком прямой шаг, сразу видно, ещё не успел осознать, в какой цирк попал. Ситников тащил поднос с завтраком, оглядывался, ища, куда присесть. Все места были заняты группками, кроме одного стола в углу.

Он подошёл.
— Тут свободно? — спросил он, уже ставя поднос.

— Вообще-то, нет, — лениво ответил Леон, поднимая глаза от своей каши. — Тут сидит я, и моё великолепие занимает всё пространство.

Ситников нахмурился.
— Если не хочешь, чтобы я сел, так и скажи.

— Хочу, чтобы ты сел, — Леон изобразил широкую добродушную улыбку. — Я люблю зрителей. Без них мои гениальные монологи пропадают впустую.

Ситников шумно опустился на стул, глядя в тарелку.
— Ты идиот.

— Не спорю, — кивнул Леон. — Но знаешь, в этой компании идиот — единственная здравая роль.

…
Неделя тянулась мучительно долго. Ситников всё больше понимал, что ненавидит Белова. В казарме тот отпускал едкие комментарии о его неуклюжести. На занятиях «подсказывал» так, что звучало как издёвка. Даже в очереди в душевую ухитрялся вставить шпильку:

— Эй, Ситников, не переживай. Для твоего темпа умывания мы ещё успеем состариться.

Ситников стискивал зубы, но промолчать у него получалось всё хуже.
Эта неделя тянулась для Ситникова мучительно. Он и так чувствовал себя чужим в казарме: новенький, неопытный, неуклюжий. Но Леон Белов будто сделал своим личным развлечением тыкать в каждую его ошибку.

В первый день, на построении, когда Ситников перепутал команду и шагнул не туда, Леон лениво заметил:
— Ну вот, мы официально отстаём. Ряд из двадцати человек, и один тащит все вниз. Ну сила!

Смех прокатился по строю, все же, с Леоном все были согласны. Каким бы идиотом тот ни был, он всегда говорил правду. Ситников ощутил, как горит лицо. Ну Белов! Ну придурок.

На третий день, когда в столовой Ситников нечаянно уронил кружку с компотом, Белов театрально всплеснул руками:
— Боже, катастрофа! Красное пятно! Зовите сапёров, у нас тут кровавый след неуклюжести!!

Кто-то хохотнул, ктото поддакнул, но и ненависть к Леону ещё сильнее прижгла Ситникова изнутри. Идиот.

На четвёртый день, на марш-броске, когда Ситников сбился с дыхания и начал отставать, Леон с ухмылкой подогнал его:
— Давай-давай, герой. Ты же не хочешь, чтобы нас всех из-за тебя хоронили раньше срока?

— Заткнись, — сорвалось у Ситникова, но Леон только широко улыбнулся.

— Ага, характер появляется. Мне нравится!

…
К концу недели Ситников был уверен: он ненавидит Белова всей душой. Каждый день - насмешка. Каждый раз, когда он ошибался, Леон первым подмечал и обставлял это как шутку. И самое худшее - никто не вставал на защиту. Наоборот, остальным это было на руку: внимание смещалось с их собственных промахов на новичка. Леон же, кажется, искренне наслаждался этим положением.

Ситников видел, как тот сидит один в столовой, как его гонят из душевой, как ему грубят. И при этом Белов вечно ухмыляется, будто ему всё нипочём. Но Ситникову казалось, под этой ухмылкой что-то спрятано.

Учебный класс гремел железом. Столы стояли рядами, и на каждом лежал автомат, разобранный на части. Задание было простое - сборка и разборка на время. Простое для тех, кто уже неделю привыкал к этому адскому ритму. Для Ситникова - нет.

— Время пошло! — рявкнул инструктор.

Металл лязгнул, пальцы застучали по деталям. Ребята работали быстро, уверенно. Ситников же с самого начала запутался. Детали соскальзывали из рук, пальцы дрожали, пот выступил на лбу.

— Ну что, новичок, потерял винтик от мозга? — хмыкнул кто-то сзади.

Леон не упустил момента:
— Нет, нет, вы не понимаете. Он так тщательно работает, будто собирает скрипку Страдивари, а не автомат. Дайте ему свечку и хор.

Смех пронёсся по классу. Ситников побледнел, глаза метнулись к инструктору. Тот уже смотрел с раздражением.

— Ситников! Ты что там возишься?! — рявкнул он.

Ситников запутался ещё сильнее, кусок механизма с нелепым звоном упал на пол. Класс снова расхохотался.

И тут лязг. Леон демонстративно щёлкнул затвором в холостую, и специально собрал автомат неправильно, так что всё пошло наперекосяк.

— Ой, — протянул он нарочито громко. — Кажется, я тоже облажался. Как же так, господин инструктор? Неужели я, великий и ужасный Белов, не собрал оружие правильно? Катастрофа!

Все головы повернулись к нему. Смех, шепотки, а инструктор уже шагал к Леону.

— Белов! Ты издеваешься? Ты что творишь?

Леон поднял руки, будто сдавался.
— Да я же… э-э… проверял, насколько крепок у вас пол. — Он нагнулся, подобрал деталь, щёлкнул по ней. — Вот, убедился. Всё держится. Уронил детальку.

ту самую, которую выронил Ситников.

— Вон из класса. — инструктор аж побагровел.

Леон встал, театрально поклонился и пошёл к двери под хохот всего зала. Ситников остался за столом, скованный, с бешено стучащим сердцем. Он прекрасно понял, что сделал Белов: переключил все стрелы на себя. Впервые за неделю Ситников не чувствовал себя самым жалким человеком в комнате.
Ситников замер над столом. Только что ещё все смеялись над ним, тыкали пальцами, а теперь будто и не было никакого Ситникова. Всё внимание переместилось на Белова, на его тупую выходку, на гнев инструктора.

«Он… специально?..» — Ситников не мог поверить.

Ещё секунду назад его душило унижение, хотелось исчезнуть, сгореть, провалиться сквозь пол. А теперь тишина. Его промах остался никому не интересен. Все обсуждали Белова: «Ну шут, ну клоун, достал уже».

Инструктор выгнал его в коридор, а в классе сразу зашипели перешёптывания. Ситников сел обратно, чувствуя, как внутри всё смешалось: раздражение, облегчение и… странное чувство, будто он что-то недооценивал в этом наглом, самодовольном идиоте.

За неделю он привык ненавидеть Белова. За язвительные комментарии, за смех в лицо, за издёвки. Но теперь ненависть стала какой-то рыхлой и неуверенной. Он вспоминал Белова, его демонстративное «ой», и понял, да, это было сделано нарочно.

И все действительно забыли про его позор. Стоило Белову щёлкнуть затвором не так и всё внимание переключилось.

Ситников опустил глаза на разобранный автомат и впервые за всё время подумал:
«А может, он не такой уж пустой, как делает вид?»

После занятия Ситников вышел в коридор с остальными. Леон сидел на подоконнике, раскачивая ногой и насвистывая что-то весёлое, будто его только что не выгнали с урока с матами. Вокруг него прошли парни, кто-то бросил в сторону: «Клоун», «Даун». Леон кивнул каждому с издёвкой, как будто это были приветствия.

Ситников задержал шаг, хотел что-то сказать… но не смог. Слова застряли в горле. Он не знал, как благодарить человека, который неделю превращал его жизнь в пытку, а потом вдруг одним движением снял с него позор.
В итоге он прошёл мимо, уставившись в пол.

Леон лениво бросил ему вслед:
— Эй, Страдивари, не забудь скрипку собрать до отбоя.

Это была издевка. Скрипка - это ружье, которое Ситников так и не смог собрать. Леон слез с подоконника и направился в казарму, даже не посмотрев на Ситникова.
Остальные прыснули. Ситников сжал кулаки, но внутри всё было иначе.

С того дня он стал сдержаннее. Не бросался на Леона с резкими словами, не дерзил так откровенно. Иногда он ловил себя на том, что отводит взгляд, лишь бы не встретиться глазами с Беловым. А если взгляд всё-таки пересекался, будто спотыкался внутри, не зная, как реагировать.

Благодарности не было. Слова так и не находились. Но вместе с ненавистью исчезла и уверенность в том, кто на самом деле скрывается за ухмылкой Белова.

После истории на занятии с оружием Леона начали травить ещё жёстче. В казарме его подначивали при всех:

— Эй, клоун, давай шуточку, а то скучно засыпаем!
— Белов, ты хоть понимаешь, что если из-за тебя оружие бы заклинило, нас бы всех в землю уложили?

Леон лишь растягивал губы в своей фирменной ухмылке.
— Ребята, вы меня пугаете. У вас уже зависимость от моего остроумия. Без меня и правда сдохнете.

Смех, злые шуточки, иногда подзатыльники.
В столовой ему нарочно подсовывали поднос с разбитой тарелкой. В душевой он вечно «оказывался последним», и кто-то обязательно выгонял его:
— Пшел вон, Белов, пока водой не облили.

— О, горячая ванна, мечта детства, — отшучивался Леон и шёл прочь.

…
Ситников всё это видел. Неделю назад он бы злорадствовал, молча радовался: «Так ему и надо». Но теперь не получалось. Когда Леона с гоготом вытолкали из душевой, а он пошёл в коридор в одном полотенце, насвистывая, Ситников поймал себя на мысли, что отводит глаза. Стыдно было смотреть.

Потому что он знал: именно этот человек ради него нарочно выставил себя дураком перед всем классом.

И когда парни снова начали громко обсуждать «как бы набить морду Белову», Ситников впервые не поддержал, а промолчал.
Вечером, после тренировок, казарма гудела от усталого гомона. кто-то шнуровал берцы, кто-то писал письма домой, кто-то уже спал. Леон сидел на своей койке, закинув руки за голову, и напевал фальшивым голосом:

— Ах, жизнь солдата - песня весёлая…

— Заткнись, Белов, — резко бросил Борзов с соседней койки.

Леон лениво повернул голову:
— А то что? Ты мне песню сочинишь получше?

Борзов встал. Лицо его было мрачным, челюсть сжата.
— Ты меня достал. Каждый день твои шуточки, каждый день твой ржач. Думаешь, ты тут самый умный?

Леон ухмыльнулся:
— Нет-нет, умнее меня тут явно ты. Только умный, наверное, понимает, что кулаками мозги в голову не загнать.

— Ты нарываешься, — шагнул ближе Борзов.

— О, я всегда нарываюсь, — с готовностью согласился Леон. — Только вот удивительно, что ты всё ещё не попался.

Смех прокатился по казарме. Кто-то подбадривал Борзова:
— Давай, покажи ему!
— Врежь, чтобы заткнулся наконец!

Борзов сжал кулаки. Казалось, ещё мгновение и он действительно ударит.

Ситников наблюдал со своей койки. Внутри у него всё клокотало: неделю назад он бы радовался, даже сам бы подзадорил. Но теперь… было странно. Белов стоял под градом оскорблений и сам подкидывал поводы для ненависти, но при этом ни капли страха, а только усмешка.

И Ситников понял, что ему тяжело смотреть на это. Будто в глубине души он уже не хотел, чтобы Леона били.

— Хватит, — неожиданно вырвалось у него вслух.

Казалось, слова повисли в воздухе. Борзов обернулся, остальные парни тоже. Ситников осознал, что сказал, и прикусил язык. Но было поздно.

Леон медленно повернул голову к нему, и на его лице мелькнула едва заметная улыбка.

— Чего ты сказал? — Борзов шагнул в сторону Ситникова, будто не поверил своим ушам.

Ситников ощутил, как внутри всё сжалось. Он не собирался влезать, не собирался вообще открывать рот, слова вырвались сами. Но отступать было поздно.

— Я сказал… хватит, — повторил он тише, чем хотел.

В казарме воцарилась тишина. Несколько человек с интересом переглянулись.

— Ого, защитничек нашёлся, — протянул кто-то.
— Да ну, Ситников? Ты за Белова, что ли? — засмеялся другой.

Борзов прищурился, разглядывая Ситникова.
— Ты серьёзно? Ты решил за него слово замолвить? За этого… — он ткнул пальцем в Леона, — шутника долбаного, которого ненавидит весь взвод?

Ситников сглотнул. В голове звенело: «Скажи что-то! Объясни!» Но слов не было. Только взгляд упрямый, хоть и дрожащий внутри.

Леон, до этого молчавший, вдруг протянул, ухмыляясь:
— Ну всё, Борзов, теперь у меня есть адвокат. Бесплатный. Правда, неопытный… но зато с искренними глазами.

В казарме раздался смешок. Напряжение спало, хотя Борзов ещё кипел. Он зло выдохнул, махнул рукой и отступил к своей койке.
— С катушек съехали оба, — пробормотал он.

Ситников опустился на свою койку, стараясь не встречаться ни с чьими взглядами. Сердце колотилось, уши горели.

А Леон, откинувшись на спину, бросил в потолок:
— Красиво сказал, Ситников. «Хватит». Коротко и ясно. Даже я так не умею.

Ситников отвернулся, не в силах ответить. Ему было стыдно, и за то, что неделю назад ненавидел Белова, и за то, что только сейчас набрался смелости хоть как-то вмешаться.

Но внутри он понял: граница между «ненавижу» и «не могу смотреть равнодушно» уже пересечена.

Ситников с утра игнорировал Леона. Он не садился рядом, не смотрел на него, даже стараясь выбирать путь в столовую подальше, лишь бы не пересекаться. Он помнил, как Белов неделю назад выставил его посмешищем, и одновременно не мог забыть, что именно он же частично спас его репутацию.

Но говорить с Леоном он не собирался. Ситников понимал: слова благодарности или дружбы здесь невозможны.

Леон же, как всегда, видел всё по-своему. Сидя на своем привычном углу в столовой, он заметил Ситникова и, улыбаясь, протянул:
— О, герой дня, Страдивари, как настроение после своей первой спасительной «оперы»?

Ситников отвернулся, упираясь взглядом в пол, стараясь не выдать эмоций.
— Не обращайся ко мне, — прохрипел он.

— Ай-ай-ай, уже отстраняется! — усмехнулся Леон. — Ну ладно, я буду рядом, пока не привыкнешь к вниманию.

Ситников стиснул зубы и пошёл мимо, пытаясь держаться спокойно. Но Леон, конечно, последовал за ним.

— Ты же понимаешь, что если бы я не сделал того фокуса на оружии, вся твоя неделя была бы позором, — протянул он, шагая рядом.

Ситников молчал, не поднимая головы.

— Я понимаю, — продолжил Леон, — что благодарить меня невыносимо… Но знаешь, это почти мило, что ты пытаешься меня игнорировать.

Ситников в груди что-то сжалось. Он хотел уйти, спрятаться, но Леон так просто не давал покоя. Каждое слово, каждая фраза маленькая провокация.

И так день за днём. Леон, вечно улыбающийся и остроумный, постоянно выводил Ситникова из себя, не позволяя ему забыть о том, кто реально держит ситуацию в своих руках.

Ситникову оставалось только сдерживаться, опускать взгляд и молчать, потому что даже одно слово могло выдать внутреннее противоречие: ненависть, признание, стыд и, возможно, маленькое уважение одновременно. У Ситникова будто не было прям сильной злости, он будто ее выдумал, «Все его ненавидят, поэтому я делаю также, чтобы не опуститься до его уровня и статуса.»

Душевая.

Пахло влажным бетонным полом и резиной старых полотенец. В душевой стоял непрерывный шум воды, эхо шагов и голоса ребят, кто-то бормотал что-то под нос. Леон шел впереди, как обычно расслабленный, чуть улыбаясь, будто каждый день здесь праздник.

Ситников вошёл осторожно, выбирая место подальше от остальных. Он надеялся, что сегодня пройдёт незаметно.

Но едва он намочил волосы, почувствовал рядом взгляд. И сердце будто споткнулось.

— Ну здравствуй, новенький, — лениво протянул знакомый голос.

Ситников резко обернулся. И, конечно же, рядом стоял он — Леон.

— Что… ты здесь? — прохрипел Ситников, стараясь не смотреть в глаза.

— Я тут каждый день, — Белов лениво поднял брови. — Только вот раньше меня выгоняли. Сегодня, благодаря великому полковнику, могу спокойно купаться с вами, смертными.

Ситников почувствовал, как внутри всё сжимается. Он хотел отойти, занять другой угол, спрятаться за потоком воды… Леон просто переступил к нему, словно игнорируя личное пространство.

— Ой, не бойся, — продолжал Леон, обдавая воду на себя с игривой ухмылкой. — Я же не укушу. Хотя… можно рассмотреть.

Ситников молчал, стиснув губы. Он ненавидел этот момент и одновременно понимал, что от Леона невозможно отмахнуться.

— Ты молчишь, — заметил Белов, наклонив голову. — Интересно, почему? Стеснение? Удивление? Или просто недоумение от того, что твой защитник на самом деле демон?

Ситников отвёл взгляд. В ушах шумела вода, а в сердце стояла тишина. Он понимал: тут нет безопасного выхода. Леон умело держал ситуацию под контролем как всегда.

И даже если он хотел игнорировать, невозможно было не ощущать его рядом, невозможно не реагировать на каждое слово, каждую шутку, каждую едкую ухмылку.

— О, герой дня, — лениво протянул Леон, наклоняясь так, чтобы Ситников почувствовал его близость. — Смотри-ка… мало ли у кого где что, а у тебя прямо… почти не заметно.

Ситников резко покраснел и отшатнулся, сердце забилось быстрее. Он мгновенно понял намёк. Леон не сказал ничего прямо, но смысл прозвучал слишком ясно.

— Я… я не понимаю… — прохрипел он, стараясь опустить взгляд и притвориться занятым струёй воды.

— Не волнуйся, — продолжал Белов, лениво размахивая рукой под струёй. — Просто удивительно, как такое маленькое может быть так… на виду. Интересно, кто вообще мог такое заметить.

Ситников молчал, внутренняя дрожь смешалась со стыдом. Он хотел уйти, скрыться, чтобы не дышать, не смотреть, не думать. Леон же спокойно вернулся к своим мыслям, как будто ничего не произошло, оставляя Ситникова наедине с его неловкостью.
В этот момент он осознал, сколько бы он ни старался игнорировать Леона, тот всегда сможет вывести его из себя. Даже одним словом, даже легким намеком, мать его.

Ситников стоял под струёй воды, всё ещё краснея от намёка Леона. Вдруг в голове мелькнула дерзкая мысль: «А я тоже могу что-то сказать!»

Он опустил взгляд… на то, что, как он надеялся, позволит ему вернуть контроль. Только вот реальность оказалась не на его стороне. Леон был, мягко говоря, внушительных размеров. Ситников мгновенно отдернул глаза, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

— О… — пробормотал он, пытаясь прикрыть смущение.

Леон мгновенно заметил, куда смотрел новичок. Улыбка на его лице превратилась в хитрую, едкую ухмылку:

— Ага, значит, мой маленький герой решил изучить территорию? — лениво протянул он. — Интересно, что там у тебя получилось? Уловил что-то?

Ситников чуть не закашлялся от стыда, пытаясь спасти хоть каплю гордости.
— Я… я ничего не… — слова застряли в горле.

— Всё понятно, — Белов рассмеялся, махнув рукой. — Не переживай. Я ведь всегда рад новым ученикам, особенно тем, кто любит смотреть, но стесняется сказать.

Ситников опять отвернулся, чувствуя, что вся его смелость ушла мгновенно, а краснота на лице перешла в ярко-красный пожар. Леон же спокойно окунулся в струи воды, оставляя новичка мучиться от неловкости.

После душа Ситников всё ещё стоял у раковины, смахивая воду с лица и пытаясь прийти в себя. Голова гудела, мысли путались. Он понимал, что сердце колотится не только от стыда, но и от чего-то нового, что до этого он сам себе не признавал.

«Что со мной…?» — думал он, опуская взгляд на пол. «Если бы я был натуралом, всё это прошло бы мимо, я бы просто посмеялся и забыл. А теперь…»

Внутри поднималась странная смесь: смущение, растерянность, возбуждение, тревога. Он понимал, что то, что он почувствовал, не просто неловкость это что-то глубже. Леон… он был виноват и одновременно виноват не в том, что сделал, а в том, как заставил Ситникова чувствовать себя живым.

«Чёрт, я что… гомик?» — промелькнуло в голове. Мысль одновременно пугала и интриговала. Он никогда не думал об этом всерьёз, никогда не сталкивался с подобным ощущением, и теперь всё это оказалось перед ним, как зеркало, в котором невозможно отвернуться.

Ситников чувствовал, как внутри него всё сжимается и одновременно распирает, эмоции новые, непривычные. Он хотел спрятаться, убежать, но тело не слушалось, мысли метались, и в итоге он просто стоял, пытаясь справиться с собой, с осознанием, что его привычный мир рухнул за одну короткую встречу под душем.

И где-то в глубине он понимал, что это только начало, что Леон каким-то образом пробудил в нём что-то, с чем теперь придётся жить.

Ситников встал утром в казарме, стараясь держаться подальше от Леона. Он чувствовал, как краснеет от одного взгляда на того, как тот лениво складывает вещи, насвистывая под нос. В душе всё ещё крутились воспоминания, и внутри было странное, неудобное напряжение.

«Нельзя никому говорить… никто не должен узнать», — думал Ситников. «Никто не должен видеть это».

Но Леон, как всегда внимательный к мелочам, заметил что-то новое. Малейшее смятение, лёгкая дрожь в голосе, взгляд, который сразу опускается, как только он приближается, всё это не ускользнуло от него.

— Ого, — протянул Леон однажды, садясь рядом с Ситниковым за столом, — сегодня ты особенно… тихий. Прямо как будто тебя застукали с чем-то интересным.

Ситников сразу почувствовал, как внутри всё сжалось. Он опустил глаза и сжал руки в кулаки, молча стараясь не дышать громко.

Леон только улыбнулся, едва заметно, будто ничего и не сказал, но в его глазах мелькнула игра, он всё понял. Он всегда всё понимает.

Ситников же понял одно: теперь нельзя расслабляться ни на секунду. Леон мог догадаться о его секретах просто по взгляду, по жесту, по дыханию. И это делало пребывание рядом с ним ещё более острым и мучительным.