Как становятся раздражительными писательницами
Больно писать, потому что о себе
Не парьтесь, это я спорю с внутренним критиком. Он прекрасно знает, что у меня сейчас репутация довольно непубличной писательницы. Я та самая вредная писательница, которая не любит заниматься самопиаром, мало пишет в соцсетях, не ездит по встречам и фестивалям и не делает всё прочее, чем нормальные писательницы и прочие люди искусства должны заниматься в наши времена, помимо письма.
Добровольно ли я “непубличный автор”? Не вполне.
Всю жизнь жила на периферии, вдали от крупных книжных мероприятий, поэтому было трудно участвовать в каждом подходящем книжном движе. Наловчилась путешествовать на всякие оплачиваемые лаборатории, фестивали, тратить премии на поездки. Потом всё стало сложно. Потом всё стало очень сложно. Ковид. Декрет. Дальше вообще полный расколбас. Не только путешествовать, но и писать в блог стало как будто невозможно из-за трагических событий последних лет: мне трудно держать лицо, когда весь симпатичный мне мир плачет, а плакать всё время или разговаривать эзоповым языком я не могу.
Потом запретили мои любимые соцсети. Потом запретили там рекламу.
И вот мы здесь. Я и мой внутренний критик, который то кричит, что я ничего не делаю, то, что я и не должна сметь что-то делать в таком мире. Моими творческими потугами всё равно не спасти этот мир. А что насчёт спасения себя и горстки сочувствующих? В минуту уныния об этом как-то не думается.
И вот я пишу по-прежнему свои тексты, но не выхожу в публичное поле.
Мы живём на острове, я и мой внутренний критик. Да, да, на острове. Я чувствую свою отрезанность, отъединённость от литературного процесса, потому что он сейчас очень сильно завязан на блогосферу. И я пытаюсь заново найти своё место в нём, но мне не хочется ради тёплого местечка кривить душой перед самой собой и другими.
Блог — это практически всегда некая маска, личина, созданная для читателей (за редкими исключениями), всегда одна какая-то яркая грань жизни, характера, или несколько выгодных граней. А я начинала писать свои блоги в нулевые, во времена личных днявок и жежешек, где было не стыдно размазывать сопли и это не влияло ни на какие продажи.
Для меня наверняка есть и путь, и выход, но какой он? Его я и ищу, исследуя вместе с вами это состояние кризиса: раздражительная писательница, которой так не подошёл сегодняшний мир, что она удалилась от своих читателей на остров.
Кризис проявленности я стараюсь преодолеть, окружив себя тем, что приятно, чтоб хоть в своей интровертной норе уютно жилось. Например, старыми мультсериалами.
Сюжет серии и почему на неё стоит обратить внимание
Для тех, кто незнаком с мультсериалом "Эй, Арнольд", краткий экскурс в сюжет:
Живёт на свете в условные девяностые, в условном американском городке, мальчик Арнольд со странной головой, похожей на футбольный мяч или на репу. Его родители таинственно исчезли, но есть любимые дедушка и бабушка, лучший друг, тайно влюблённая в него задира-девочка и полный околоток странных соседей и одноклассников – все со своей придурью, достоинствами и ранами на душе. Арнольд уродился добрым и чутким и постоянно приглядывает за непутёвыми знакомыми — и даже бесплатно раздаёт дельные советы (очень часто раздаёт он их зря, бывает, и с вредом для себя, что крайне жизненно для мультсериала).
Ещё у Арнольда есть любимая писательница Агата Колфилд, которая пишет детские книжки со всякими розовопонечными сюжетами, про фей, волшебство, животных на ферме и прочее. Арнольд сталкивается с проблемой, когда хочет написать о любимой писательнице школьный реферат. Он обнаруживает, что про писательницу нет никакой информации и она не общается с людьми, с трудом находит её адрес – она живёт на острове – и отправляется к ней, чтобы взять интервью для сочинения.
Но задача оказывается со звёздочкой. Агату не так-то просто уломать на интервью. Она давно отошла от дел, не хочет никого видеть, особенно мерзких детишек, которые когда-то были её верными читателями, и уверена, что всё, ей созданное – не лучше, чем собачье дерьмо, потому что книжки о доброте и чудесах совсем не отражают настоящей, отвратительной реальности, от которой можно спрятаться разве что посреди залива, держа людишек на расстоянии большой воды, чтобы ни запах, ни звук не долетал.
Crabby Author создан уверенно и самокритично, аниматорам, как и любым другим людям творческой профессии, хорошо знакомы кризисы, когда невозможно достучаться до своей аудитории, а потому хочется всё проклясть и сбежать от мира, чтобы работать в одиночестве.
А ещё многим творческим знаком и другой вид кризиса — ощущение, что твои истории любят, но никто самого тебя так и не полюбил и не понял, а ведь именно в этом, оказывается, была цель.
Автор создаёт магический мир в своих историях, но на реальный мир эта магия не распространяется, и он может окончательно разочароваться в реальности, которую не удалось изменить даже самым прекрасным искусством.
Уверена, что многие детские писатели и писательницы способны хихикнуть, когда в серии Crabby Author злючка Агата Колфилд орёт девятилетнему Арнольду: “Прочь отсюда, карлик!” Во-первых, открою страшную тайну: не все детские писатели любят детей, а во-вторых, если любят, то не всегда и не в любой момент жизни способны общаться с раздражающими их детьми со спокойствием дзен-мастера. Во-вторых, в этом крике можно расслышать очередное признание: героиня страшно разочарована миром, и даже детьми, хотя долгое время именно они оставались теми, с кем она делилась своими фантазиями о прекрасном.
Называя ребёнка “карликом”, Агата отказывает Арнольду в детской невинности: он такой же взрослый, как другие, его маленький рост просто условность, он несёт в себе ту же испорченность, что и остальные, и недостоин с ней соприкасаться, недостоин даже, чтобы стоять у калитки её одинокого дома на острове и смотреть в завешенные окна.
Как же поступает Арнольд, который постоянно стремится всех вокруг починить, залечить человеческие беды? У него тут личный интерес: он хочет написать хорошее школьное сочинение про затворницу Агату Колфилд, которая когда-то писала хорошие книги, а теперь ничего не выпускает в тираж и спряталась на личном острове. Книги остаются его любимыми, несмотря на всю ту злобу и оскорбления, что выдаёт ему писательница при личной встрече.
И Арнольд решает держать осаду. Каждый день он приплывает в лодке на остров и стоит у калитки Агаты Колфилд. Ему никогда не открывают, к нему не выходят, не смотрят в окно. Дом не откликается, он как будто покинут.
Но Арнольд ждёт. Он не ангел, его злит ситуация, они вместе с лодочником рычат на весь залив, возвращаясь из очередной бесплодной поездки. Но Арнольд приплывает снова и снова. В дождь, в ветер, осенью, зимой, стоит под снегом. И наконец Агата Колфилд сдаётся и впускает упрямого поклонника в дом. Его не ждёт тёплый приём.
Агата Колфилд ругает Арнольда за назойливость, односложно отвечает на вопросы интервью, и в конце концов Арнольд сердито уходит. Но через некоторое время на прилавках книжных магазинов появляется новинка от Агаты Колфилд: история о мальчике с головой, похожей на футбольный мяч, который не хотел сдаваться в своей любви.
Расщепление писателя как виртуального персонажа и как реального автора, лицемерие в социуме как способ выживания
Что же так отвратительно в обществе других людей для Агаты Колфилд? Несовпадение желаний с реальностью, невозможность идеализировать реальность, подогнать картинку под волшебную сказку.
С моей точки зрения, это феномен неудавшегося взросления. Есть явное расщепление у взрослого человека между тем, что он демонстрирует обществу, и теми импульсами, которые у него возникают в ответ на реальность. В какой-то мере взросление, развитие психики, если верить психологам – это утрата целостности, появление разрыва между желаниями и их исполнением.
Желания младенца просты, кушат спат играт, большая их часть удовлетворяется сразу или через некоторое время. Чем старше ребёнок становится, тем больше несовпадения он обнаруживает с реальностью, тем больше желаний трансформируются в что-то социально приемлемое, сублимируются, откладываются в долгий ящик или вовсе исчезают.
Когда взрослый человек (необязательно писательница) стремится к проявленности, хочет создать своё лицо в сети и делиться результатами своего труда, он рискует расщепиться ещё больше, потому что должен будет сформировать маску. Он не может выразить себя любым приемлемым способом, а лишь так, чтобы формировать у аудитории некие ожидания. Аудитория должна постоянно общаться с нужным образом и идти за ним, чтобы получать новые и новые высказывания, мысли, которые развивают нужные идеи в нужном ключе.
Свежесть и внезапные противоречия, откровенность возможны, но до определённого уровня. Часто те, кто интересуются сетевой жизнью пишущих книжки (рисующих картины\готовящих странные торты\танцующих в пальто), не готовы к неряшливому лытдыбру эпохи нулевых, когда автора бросает от одного интереса к другому.
А ведь если правдиво освещать писательскую (и вообще творческую) кухню, так и выйдет: креативные персоны преследуют сотни разнообразных интересов, из которых далеко не каждый десятый порыв идёт в строку и подходит для блога, тем более для художественного текста, но каждый необходим для поддержании жизни и любопытства в разуме, для создания плодотворной почвы, из которой смогут вырасти новые истории.
Выходит, что невозможно быть полностью искренним, даже когда просто хочешь записать свои мысли и чувства и предъявить подписчикам.
Всегда есть некий образ. Всегда есть ожидания. Всегда есть круг тем. Всегда есть необходимость создавать непротиворечивое мнение, уверенность в определённых ценностях, принципах, картине мира. Перемены возможны, но последовательные, а не вдруг, вперёд-назад без всяких оснований или во все стороны сразу.
Этот расщеплённый, двусмысленный мир авторского существования может совсем не радовать. В нём мало искренности — не приукрашенной, не искренности как позы. Таким образом, пишущие люди оказываются вновь нос к носу с необходимостью принять лицемерие и двусмысленность окружающего мира. С той только разницей, что происходит это в той области, в которую они устремились, чтобы ощутить себя по-настоящему свободными: в текстах.
Текст для блога мыслится тем же, что и текст для книги, но на поверку оказывается социальной ролью, лишь одной гранью, за которой надо придирчиво следить, чтобы она помогала распространять книжки, а не ставила палки в колёса.
Утрата целостности - это взросление или нет? Возможно, у нас есть другой путь
Итак, мы вышли из пелёнок. Ребёнок рождается целостной личностью, и пока он растёт, он всё больше испытывает фрустрацию. Зазор между тем, о чём он мечтает, и тем, что он может сделать, чего может достичь, становится всё шире. Всё шире и зазор между тем, как он хочет поступать и что считает приемлемым общество вокруг него.
Вот, допустим, я расщепляюсь на ту, кто пишет книжки, и ту, кто всё время является публичной личностью и продвигает эти книжки. Не все способны писать как контент для блога рассказы почти каждый день, как Рагим Джафаров, или публиковать исключительно философские размышления, и вот от безвыходности придётся, видимо, писать лайфстайл, как некая Серафима Орлова между книжками печёт блины (в них прямо запихнув) и ноет (люблю блины и нытьё, ничего не имею против, но у меня не получается делать из этого блог, не для всех это).
Лайфстайл в блоге кажется более лёгким вариантом. Но и в этом случае требуется интонация, которая не противоречит книгам, что я пишу, и в то же время такая интонация, которая будет помогать поддерживать контакт с аудиторией и помогать расширять её. И такой контент, который не будет слишком сильно выбиваться из её ожиданий, хоть и давать новые впечатления.
Моё непопулярное мнение. Распад на блогерскую маску и писательскую маску ещё сильнее разрывает нас с естественностью, искренностью своих проявлений. Те, у кого никогда не было стеснений просто показывать свою жизнь, могут обнаружить, что не всё это подходит для контента, а иногда зрители и читатели даже пытаются повлиять на происходящее в реальной жизни. А вы как хотели, это интернет. Вот тут и появляется вопрос: а того ли мы хотели, когда мечтали писать книжки? Чтоб нам советовали и как писать, и как блины печь? Вроде бы не этого хотели в основном. Писательство — интровертное дело.
Возможно, у таких, как я, есть другой путь, и он кроется во взращивании в себе экспертности, в построении невидимых связей. Многие амбициозны от природы, но не многим под силу откусить действительно большой кусок и не уронить его, тащить на себе и письмо, и блог, и продажи, и курсы. Однако нет желания просто писать в стол: хочется всё равно передать свои мысли аудитории и при этом не сдохнуть, вертясь на пупу в попытке саморекламы.
Этот путь называется — быть в сообществе и уметь сообщества создавать. На знамя всё равно что-то придётся поднять: пусть это будет искренность и уникальность контакта человека пишущего с читающими. И главное — разрежённость контакта. Теперь надо всем объяснить, насколько это ценно.
Сообщество пишущих, рисующих, музицирующих и других замечательных может вариться в совершенно закрытом режиме, выдавая что-то наружу читателям так часто\редко, как хочется. В конце концов, в эпоху куда более масштабных диджитал-развлечений писательство и чтение художественной литературы уже давно живут как субкультура. Но с одним условием: сюжет всё равно основа для высказывания, мысль всё равно то зерно, которого ждут читатели. Чтобы контакт получился, важно уметь складывать слова. Но совсем не обязательно стремиться к контакту круглые сутки.
Редкость высказывания не уменьшает его ценность, часто даже наоборот. Есть театры, которые дают представления раз в несколько лет. Есть музыка, которая играется так медленно, что за годы никто не услышал готовой мелодии. Есть автор, который даёт себе право высказываться редко и при этом оставаться в контексте. Утопия? Не факт.