Тонкая грань
Удушливая тишина расползалась по комнате, как дым от свечи, затушенной в спешке. Я сидел на краю дивана, сцепив руки, словно это могло удержать меня от безумия. За стеной шел дождь — весенний, липкий, тёплый. В нём было что-то похожее на Вирмара — он тоже всегда появлялся внезапно, оседал на коже, а потом оставался под кожей.
Он был здесь. Где-то за углом, в той части дворца, куда не добирался мой голос. Слуги шептались о нём — «спутник Норвурда», «тот демон с тентаклями», «слишком вольный для этой стены». Я никогда не запрещал им говорить. Но внутри меня что-то жгло оттого, что его называли так. Будто он не был центром моей жизни.
Он вошёл молча. Просто открыл дверь и замер на пороге, будто примерялся, сколько боли можно вынести, прежде чем сделать шаг. На нём была рубашка, скомканная, будто снятая с чужого плеча, и тёмные брюки, что подчеркивали резкие линии бёдер. Он был злой. Я почувствовал это до того, как он заговорил.
— Ты снова исчез, — бросил он с едва сдерживаемым гневом. — Я прождал два часа.
Я встал. Подошёл ближе. И снова почувствовал эту проклятую границу, тонкую как лезвие. Мы всегда были на ней. Дружба? Желание? Слабость?
— Меня вызвали, — ответил спокойно. — Совет. Отец.
— А я? Меня куда вызывать надо, чтобы ты появился?
Слово за словом. И вот уже мы на разных сторонах комнаты. Я, выжженный до костей троном, и он — свободный, как шторм. Мои пальцы дрожали. Я не мог оторвать взгляд от его рта, когда он шипел:
— Признай хотя бы, что тебе плевать! Признай, что ты выбрал их, а не меня!
Я подошёл. Резко. Схватил его за запястье. Он дёрнулся, но не отстранился. Его глаза метались между моими. Он искал в них ложь.
— Я выбрал тебя, идиот, — выдохнул я. — Каждый раз. Но я не могу отказаться от короны, чёрт возьми!
Вирмар не двинулся. Я чувствовал, как его запястье пульсирует под пальцами. Он смотрел на меня с такой яростью, что у меня подкосились ноги.
— Докажи, — сказал он. — Докажи, что это не просто слова.
Я потянулся к нему. Он не отстранился. Наоборот — шагнул навстречу. Наши губы встретились где-то между рывком и слабостью. Это было не поцелуй — это был крик. Мы царапали друг друга руками, будто хотели врезаться под кожу. Его тентакли сжались на моей спине, и впервые я не испугался.
Я не чувствовал, как упали на пол мои перчатки, как пальцы заблудились в его волосах, как он прижался ко мне, целиком, будто боялся потерять опору. Мы отступали к стене, не отрываясь друг от друга. Мои пальцы нашли пуговицы на его рубашке. Я снял её дрожащими руками.
— Чёрт, — прошептал он, обжигая мою шею дыханием. — Мы же потом сделаем вид, будто ничего не было, да?
Я не ответил. Потому что знал: он прав. Потому что знал: завтра — трон, маски, лояльность. Но сейчас я просто вжался в него сильнее, задыхаясь в этом поцелуе, как в последнем вдохе свободы.
— Не думай, — сказал я. — Сейчас мы — не подданные, не наследники… Просто… мы.
Я собирался сказать ему, что люблю. Но не успел. Дверь распахнулась — и в комнату влетел один из советников.
Мы отпрянули, как будто ударили друг друга током. Вирмар отскочил к креслу, схватил рубашку. Я застыл, лишь поправив воротник.
— Простите, мой лорд… — пробормотал тот, явно видя больше, чем хотел.
— Уходи, — приказал я, не глядя.
Вирмар не смотрел на меня. Только застёгивал рубашку. Медленно. Словно каждая пуговица — гвоздь в крышку.
— Забудь, — сказал он тихо. — Как ты умеешь.
А я не мог. Я не умел забывать. Только притворяться, что ничего не было.
Это и была та самая тонкая грань, на которой мы жили. И которую каждый раз переходили, чтобы снова от неё отшатнуться.