Жертва собственного страха
После той ссоры я снял браслет.
Я чувствовал себя подавленным и ненужным. Никто не хотел понять меня, никто не хотел видеть, что у меня внутри. Мне хотелось умереть... Все вокруг требовали фасад. Хотели видеть короля, не человека. И я… подчинился. Без борьбы. Без голоса. Без себя.
Я умирал — даже этого не осознавая.
Я перестал видеться с Вирмаром. Весь день провёл в тишине, окутанный последними инструкциями, финальной подготовкой. Завтра — коронация и моя свадьба.
Белый наряд ложился на тело, как саван. Я сидел в покоях, как статуя, наблюдая за тем, как слуги собирали мои волосы, гладили ткань, подправляли ворот. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна мысль не вырвалась наружу.
— Ваше высочество, час настал. Все готово к церемонии. Гости ожидают вашего прихода, — сообщил церемониймейстер.
— Пять минут. Я скоро подойду, — произнес я безжизненным голосом.
Когда я вышел, в зале уже собралась публика: знать, дипломаты, пресса. Все стояли, когда я шагал к алтарю. На лице — маска. В сердце — пустота. Я знал, что где-то среди толпы может быть Вирмар. Но не смотрел. Не искал. Я сам для него опасен. Он заслуживает того, кто не боится быть живым. А я… слишком долго играл мертвого.
Отец подошёл, обнял меня на секунду — и возложил на меня корону. Свою. Груз, от которого я не смел отказаться.
Девушку, с которой меня обручали, я едва знал. Она была красива, послушна и... равнодушна. Мы не были врагами, но и душой не касались. Это был союз между двумя фамилиями. Не людьми.
— Можете поцеловать невесту, — объявил священник.
Я наклонился. Касание её губ — холодное, как лёд. И в этот момент...
Но голос… проклятый, любимый голос — будто из сердца вырвался.
Он стоял в проходе, запыхавшийся, растрёпанный, с отчаянием в глазах. В одной руке — мятый конверт. В другой — браслет. Тот, что я выкинул в урну.
— Ты... ты не можешь это сделать, — хрипло сказал он. — Ты не можешь умереть, пока я жив.
Все уставились на него. Мои советники вскочили, отец побледнел.
А я... всё равно не обернулся.
Потому что больше не видел смысла.
Или… боялся, что если обернусь — сорвусь. Упаду. Заплачу. Закричу.
А я больше не имел права чувствовать.
Он больше не кричал. Только стоял, сжав кулаки, с тем письмом, которое, возможно, я больше никогда не прочту.
С тем браслетом, который когда-то связывал нас.
Он ушёл сам. Не стал устраивать сцен. Только перед тем как скрыться за дверью, прошептал:
— Я люблю тебя. Даже если ты — сам себе враг.
В тот вечер я остался в покоях один. Жена не настаивала — я был ей не нужен, и это было удобно для нас обоих.
Кто-то, похожий на меня, в нём смотрел в ответ.
Я не узнал себя. И понял: Вирмар прав.
Я не просто испугался его любви.
Я испугался себя. Того, кем мог быть рядом с ним.
Я боялся, что однажды сорвусь. Что предам, разрушу, пораню.
Но самое страшное — я боялся хотеть.
Потому что тогда боль становится реальной.
Я лег в постель, не зажигая света.
Сны не пришли. Только бесконечная тишина.