Купидон смерти
— Ты не покинешь дворец, пока не покажешь безупречный результат в учёбе!
— Ну почему?! Я уже месяц не вижу света! У меня болит голова! Я хочу отдохнуть! Папа, пожалуйста!
— Отдых — удел тех, кто не несёт ответственности. Ты — Тернер. Ты будущий император.
— Ты — наследие. Ты — лицо империи.
— Я не просил быть этим лицом! Я просто хочу выйти за стены. Хочу... дышать.
— Дышать?! — голос отца стал ледяным. — Когда ты будешь коронован, ты забудешь, что значит “свобода”. И тебе не будет позволено ныть.
— Это не нытьё! Я... я задыхаюсь здесь. Ты даже не видишь, что со мной происходит! — голос надломился, в груди начало что-то хрустеть.
— Нет! Я стал живым! — кулак судорожно сжал ткань на груди. — Просто живым… не машиной. Не твоей копией!
— Ты думаешь, быть императором — значит быть жестоким, как я?
— Ты думаешь, что знаешь, что такое выбор? Ты ещё не жил. Но если хочешь выбор — выбирай: или ты наследник, или никто.
— Может, быть никем — не так уж и страшно...
— Убирайся с глаз моих. Завтра тебя ждёт утреннее построение, и ты выучишь новую часть конституции.
— Ты не отец… ты — охранник моей тюрьмы. — прошептал я, разворачиваясь.
Руки дрожали. Голова гудела. Что-то внутри меня... дало трещину. Что-то, что я долго сжимал в кулак, не давая сорваться. Но сейчас — сорвалось.
Я собрал вещи. Не взял ничего лишнего. Только тёплую рубашку, нож, несколько книг и чернильницу. Я не хотел говорить никому — просто велел подготовить лошадь и уехал.
Сквозь холодный воздух, сквозь всё это давление, которое давило на плечи, как цепи. Я направился к скале. Туда, где мы с мамой сидели раньше. Где всё было… тише.
— Вирмар! — крикнул я, и уже в следующий миг крепко обнял его со спины. — Я скучал… Не пугай меня так больше… Я не выдержу. — прошептал я, уткнувшись носом в его шею.
Он молчал. Но не сопротивлялся. Я чувствовал, как он дышит. Его сердце билось слишком быстро. Как и моё. Что-то было в этом моменте не так. Что-то… хрупкое.
Я посмотрел на него — он отвернулся и… покраснел.
— Ты… чего? — … Я смотрел на него вопросительно.
Но он не ответил. Просто крепче прижался ко мне. Тихо, почти неслышно, прошептал:
— Я скучал… Прости меня за тот случай.
— Ничего страшного… Только… где ты был всё это время?
— На улице… жил. Воровал еду с прилавков. Прятался. Я не хотел возвращаться в замок, не хотел снова видеть, как ты мучаешься… из-за меня.
"Ты — единственное, что не делает это место адом..." — Я не сказал этого вслух. Но Вирмар, кажется, почувствовал.
Он поднял глаза. Они были влажными, будто что-то тоже надломилось внутри него.
— Знаешь, почему я остался? — вдруг сказал он. — Потому что… даже когда ты злишься, даже когда кричишь или уходишь в себя — ты всё равно… не предаёшь. Ты настоящий. Пусть и страшный. Но… настоящий.
— Я дал отцу отпор. Сегодня впервые. — Я опустился на колени у обрыва. — И впервые… ударил его словами. Он больше не отец. Он… просто фигура. Цепи.
— Ты не виноват. — Вирмар сел рядом. — Ты просто не хочешь быть рабом чужих ожиданий. Я знаю, каково это.
Я кивнул. Молча. А потом прошептал:
— Знаешь, что меня добило? Он сказал, что я слабый… А я ведь так устал быть сильным. Когда была жива мама, отец меня не ненавидел...
— А потом… всё изменилось? — тихо спросил Вирмар, отводя взгляд. Я кивнул. Пальцы сжались в кулак.
— После её смерти он будто стал другим. Он смотрел на меня так, будто я напоминал ему о боли, о поражении. А ведь когда-то… он был совсем другим.
— Расскажи. — Вирмар говорил осторожно, будто боялся спугнуть память.
— Мне было семь. Я тогда заболел, лежал с температурой и не мог подняться. А мама уехала к бабушке. Я плакал. Думал, что умру. А отец… он тогда пришёл ко мне ночью. Представь — в пижаме, без мантии, без охраны. Он зашёл, взял меня на руки и шептал что-то тихо, качал, как младенца. Говорил, что всё пройдёт. Что я его маленький герой. И пел. Голос у него был неидеальный, но тогда это было лучшее, что я слышал. Я уснул у него на груди…
— Ты помнишь это? — Вирмар почти не дышал.
— Лучше, чем всё остальное. — Я замолчал, глядя в даль. — А потом… мама погибла. Отравили. Неудачное покушение на него. Он с тех пор стал другим. Как будто весь мир должен был заплатить за её смерть. И я… я тоже стал частью этого долга.
— Он боится. Просто по-своему. Он не умеет терять, вот и держит тебя железной хваткой, думая, что уберегает.
— Но цепь — не защита. А страх — не любовь.
— Я знаю. — Вирмар поднял на меня глаза. — Поэтому я здесь. Пока ты помнишь, кем хочешь быть — ты не потеряешь себя.
Мы замолчали. Ветер шевелил пряди. Под ногами рассыпались листья. Я вдруг понял: мне больше нечего бояться. Я уже на краю — но не один. Я прижимал Вирмара к себе, словно боялся потерять и наконец за несколько дней улыбнулся