Пока не кончился ночь. (18+)
Ночь была усыпана разными звёздами, которые сегодня были особенно яркими. В северной части Инферно появилось необычное северное сияние. Оно соответствовало красному небу и переливалось разными оттенками красного, голубого, розового и фиолетового. Это было прекрасно и очень завораживало. А луна, что лениво плыла по небу, только добавляла красоты. Инферно погрузилось в ночной мрак, словно сама природа решила приостановить бег времени, подарив городу редкий миг тишины и покоя.
Мы с Вирмаром сидели на крыше западной башни — одной из самых старых, заброшенных и непопулярных даже среди слуг. Сюда не заглядывали даже стражи. Каменные перила были покрыты мелкими трещинами, на них вилась невидимая пыль веков. Мы сидели на пледе, который захватил из покоев, в обнимку с ночной прохладой и далеким шумом ветра.
Я посмотрел на него. Он словно очарованный смотрел на небо, с чуть приоткрытым от восторга ртом. Его волосы тихо колыхались от ветра, в глазах отражались цвета неба, как будто всё это сияние — только ради него. Такая неподдельная тишина между нами, полная доверия и какого-то простого счастья, была редкой. Даже драгоценной.
Я встал и, обойдя его сзади, неожиданно усадил себе на колени, прижавшись грудью к его спине.
— Ой! Ты меня напугал! Ты что делаешь? — со смехом спросил он. Я не ответил, просто уткнулся носом ему в шею, вдыхая его запах. Чистый, тёплый, с лёгкой нотой вишни — он всегда сводил меня с ума.
— Я прихватил с собой вино, — вдруг вспомнил я и потянулся к небольшому мешку рядом.
— Ты романтик, оказывается, — фыркнул Вирмар, но взял бокал, словно это был ритуал.
Мы пили вино медленно, почти благоговейно, и говорили... честно. Не было привычного сарказма, флирта или поддевок. Только слова, которые накопились за всё это время. Он рассказал, что боится. Что иногда хочет сбежать, даже если это стоило бы жизни. Что он не понимает, как я держусь. А я слушал и ощущал — как он открыт. По-настоящему. И не для кого-то, а именно для меня.
Я говорил ему, как сильно хочу быть с ним вне этих стен. Что дворец — клетка, хоть и золотая. Что быть королём — не свобода, а обязательство, которое гасит всё живое внутри.
В какой-то момент он лёг на меня спиной, и мы просто молчали, глядя на звёзды. Его тело было тёплым, живым, и я чувствовал, как его сердце бьётся ровно. В тот момент я думал: пусть эта ночь длится вечно. Пусть никогда не наступит утро. Потому что сейчас — мы были не узниками, не беглецами, не королём и подданным. Мы были просто собой.
Вирмар тихо сказал: — Ты же понимаешь, да? Если мы не сбежим — нас сожрут. Медленно. По кусочку. Я кивнул. — Потому мы и сбежим, — прошептал я. — Или умрём на свободе. Но не здесь. Не в этих стенах.
Он посмотрел на меня и, на секунду закрыв глаза, крепко сжал мою руку.
Я наклонился ближе, коснувшись губами его виска. Он не отпрянул. Медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Я увидел в его глазах ту же смесь страха и желания, что была во мне... Его рука скользнула по моей щеке — осторожно, но уже не дружески.
Тот момент, когда расстояние между нами исчезло. Я почувствовал, как его дыхание становится быстрее, как его рука, не отпуская меня, тянет ближе, к себе. Наши губы встретились, в том кратком поцелуе было всё — и желание, и обещание, и страх, и страсть. Это не было игрой, не было отчаянием. Это было прощание. Но прощание не как конец, а как начало чего-то ещё. Его тело, тёплое и живое, ближе, чем когда-либо. Я знал, что с каждым прикосновением мы теряем часть этого мира, но обретём друг друга в другом.
Когда мы отстранились, он слабо улыбнулся, и я видел, как его взгляд, полный эмоций, говорил больше, чем слова.
Я кивнул, не отводя взгляда, чувствуя, как его пальцы всё ещё касаются моей щеки. Он говорил не торопясь, почти шёпотом, словно каждое слово было заклятием.
— Если нас разделят… если хоть один из нас окажется не там — мы найдём друг друга. Всегда. Где бы мы ни были. Даже если я окажусь в другой реальности, даже если ты забудешь своё имя… — он замолчал, глядя в звёзды, — просто… запомни это чувство. Оно приведёт тебя ко мне.
— Даже если я перерожусь жалким торговцем? — криво усмехнулся я, пытаясь скрыть охватившую меня нежность.
Он хмыкнул: — Даже если ты станешь богом. Я тебя всё равно найду. Только ты не забывай. Не предавай.
Я вздохнул, крепче прижимая его к себе, чувствуя, как хрупко в его голосе звучит отчаянная надежда.
— Клянусь, — прошептал я. — Пусть даже сдохну — клянусь, я не забуду. Ни твоих рук, ни голоса, ни этого чёртова взгляда.
— Тогда и я клянусь, — сказал он, и его голос чуть дрогнул. — Что бы ни случилось. Пусть даже если я буду в аду, а ты — в раю. Пусть даже если мы будем врагами… я всё равно вспомню. И выберу тебя.
Мы долго молчали, сжавшись друг в друга, как будто пытались запомнить тепло тел до самой кости, до нервов. Эта клятва была невозможной. Мы оба это знали. Миры меняются. Память стирается. Всё ломается, если на него давит вечность.
Но именно потому она была такой важной.
И когда небо над Инферно перелилось фиолетовым светом, и первая утренняя тень легла на дальние башни, я понял:
эта ночь — последняя, в которой мы можем быть просто собой.
И я больше не позволю её забыть. Даже если сдохну. Даже если сгорит весь этот проклятый мир.
В ту ночь мы ничего не решали окончательно. Мы просто дали себе передышку. Одну. Последнюю.