Судьба ревнива к реальности
Пока мы завтракали, Вирмар был странно задумчив и напряжён, в отличие от обычного утра. Он ковырялся в яичнице, не притронулся ни к вишнёвым конфетам, ни к сливочному печенью с карамелью — хотя я знал, как он их любит. Он сидел в халате, волосы ещё влажные от душа, но взгляд был сухой, тусклый.
— Вир, что-то не так? — тихо спросил я, отпивая из чашки.
— Думаю, как тебя вытащить отсюда.
Я оторвался от еды, посмотрел на него. Он не улыбался. Не кривил губы в привычной ухмылке. Его голос был ровным, даже... хрупким.
— Но ты же знаешь правило, — начал я осторожно. — Пока наследнику не исполнится восемнадцать, я не могу покинуть трон. Кроме смерти или иных особых обстоятельств, способных передать власть брату... Это рискованно, Вир.
— А ты не устал жить рисками, но не своей жизнью? — отрезал он. — Ты — в ловушке, Нор. Даже когда ты улыбаешься, это не ты. Это маска. Тебя тут всё держит: постель, трон, фамилия, ответственность. Но тебя самого нет.
Он говорил не громко, почти шёпотом. Смотрел в мои глаза — глубоко, мимо зрачков. Я чувствовал, как холод в груди тает. Это было как обнажение перед зеркалом, которое не отражает тело, а показывает душу.
Я не оттолкнул его. Я не мог. Потому что всё, что он говорил, было правдой. И я знал это давно. Просто молчал.
Моя жена сидела напротив. Она делала вид, что ест, но не сводила с нас взгляда. Мы с Вирмаром говорили на старом языке демонов — языке, который практически исчез. Её семья не знала его. Это давало нам щит. Но не маску.
Я заметил, как её вилка дрогнула, когда я позволил себе улыбнуться Вирмару в ответ. Не насмешливо. Не покровительственно. А как человеку, который говорит то, что я боялся сказать сам себе.
После завтрака я ушёл работать. День тянулся в вязком напряжении: документы, приказы, очередной Совет. Вирмар исчез, как всегда. Он знал, когда надо дать мне время. Или знал, что если останется — я потеряю контроль.
Ближе к вечеру слуга принёс результаты анализа.
Я даже не почувствовал разочарования. Лишь холод. Потому что знал, что будет дальше. Протокол требовал снова "попробовать". И никто даже не думал, что это больше напоминает исполнение приказа, чем интимность.
Я не сказал Вирмару. Не успел. Или не смог. Я не хотел, чтобы он смотрел на меня таким взглядом. Полным боли, которую даже он не сможет спрятать.
Вечер опустился на дворец, и в покои, где висела слишком дорогая тишина, вошёл Вирмар. Он был хмур, с тенью боли в глазах, но привычно пытался казаться насмешливым.
Он увидел нас. Меня и мою жену.
Половина процесса. Плоть, отданная долгу. Без страсти. Без любви.
И всё же — достаточно, чтобы разбить ему сердце.
Он не сказал ни слова. Просто вышел.
Я не бросился за ним. Не мог. Впервые в жизни я не знал, что сказать.
Утром он вернулся. В лицо не смотрел. Работал молча, почти озлобленно. Но когда мы снова заговорили — о побеге, о планах, о шансах — он снова был собой. Или тем, кем он становится, когда чувствует: я рядом не только телом, но и выбором.
— Есть путь через восточное крыло, через старые канализации. Архивы говорят, что туннели закрыты, но не запечатаны. Их можно открыть.
— К горам. Туда, где ты мог бы быть просто Вирмаром. А я — просто человеком.
Он посмотрел на меня. Долго. В его взгляде не было насмешки.
— Ты бы правда сбежал со мной?
— Я бы подарил её тому, кто хочет быть богом. А сам выбрал бы тебя.
И мы поцеловались. Слишком тихо. Слишком жадно.
Как люди, у которых не будет второй попытки.
На этот раз она всё поняла без переводов.
— Ты... — она медленно прошла внутрь. — Ты смеешь предавать меня в этих же стенах?
— Это не предательство, — ответил я спокойно. — Это был выбор. Я не твой.
Она метнулась к Вирмару, и я увидел в её глазах ярость, отравленную ревностью.
— Убирайся! — прошипела она. — Ты — никто! Ты разрушил его!
— Он был разрушен задолго до меня. Я лишь попытался собрать его обратно. — Вирмар встал. Не поднял руки. Не унизился до крика. Но его взгляд... в нём была сталь.
Она ударила его. Он не дернулся. Я остановил её.
— Ты пожалеешь об этом. — прошептала она. — Я расскажу Совету. Я заставлю их…
— Делай, — перебил я. — Но знай: если ты ударишь его ещё раз — я забуду, что такое сдержанность.
В разбитом, пульсирующем тишиной пространстве.