Не только Гляйвиц. Как Третий рейх готовил почву для войны с Польшей.
Сёстры Гляйвица: Хохлинден и Пичен
Ещё 8 августа 1939 года в берлинской штаб-квартире СД прошло совещание, в котором приняли участие оберштурмбаннфюрер СС Отто Хельвиг, оберфюрер СС доктор Отто Раш, оберфюрер СС доктор Герберт Мельхорн и штандартенфюрер СС доктор Ганс Труммлер, комендант пограничной полицейской школы в Претче. Именно эта четвёрка распределила между собой ответственность за три параллельные акции: собственно Гляйвиц достался Науйоксу, нападение на лесничество в Пичене (нынешней Бычине под Кличборком) поручили Отто Рашу, а операцию против немецкой таможни в Хохлиндене (нынешние Стодолы, район Рыбника) курировал лично Мельхорн, тогда как непосредственно на месте отрядом, получившим внутреннее кодовое имя «Эббингхауз», командовал Труммлер.
История Хохлиндена примечательна тем, что немцам пришлось разыгрывать её дважды. Изначально вторжение в Польшу было назначено на раннее утро 26 августа, и в ночь на эту дату отряд Труммлера, переодетый в польскую военную форму, действительно атаковал немецкий таможенный пост. Беда была в том, что вечером 25 августа Гитлер внезапно отменил приказ, узнав о подписании англо-польского договора о взаимопомощи и получив от Муссолини сигнал, что Италия не готова к немедленной войне, а связной, которому предстояло сообщить об отмене операции, добрался до отряда лишь тогда, когда тот уже углубился примерно на двести метров на польскую территорию. Отменить нападение не удалось, и по документам ответственность за этот конфуз впоследствии возложили на Мельхорна. Самое поразительное заключается в том, что происходит дальше: когда Гитлер назначил новую дату на 31 августа, Гиммлер, уже прекрасно осведомлённый о недельной давности провале, отдал приказ повторить ту же самую инсценировку заново. На этот раз число участников сократили примерно втрое, до шестидесяти человек, поскольку в прошлый раз из-за столпотворения участники банально мешали друг другу. Десятью чёрными лимузинами марки «мерседес» снова привезли на место так называемые «консервы», одурманенных инъекцией узников лагеря Заксенхаузен, которых предстояло убить прямо на месте для убедительности версии о польском нападении. Шестерых из них действительно застрелили, а лица прикладами винтовок обезобразили до неузнаваемости, чтобы исключить последующую идентификацию. Часть тел одели в польскую форму, часть оставили в гражданской одежде. По данным местных краеведов, первые шесть жертв из концлагеря Заксенхаузен были тайно захоронены в лесу за Стодолами и до сих пор не идентифицированы.
Помимо переодетых в польскую форму эсэсовцев, разыгрывавших роль «нападающих», в районе Хохлиндена действовала и вторая группа: добровольцы из немецких «фрайкоров» (по всей видимости, из местных фольксдойче) в ночь с 24 на 25 августа реально перешли границу и атаковали польский таможенный пункт в Хвалэнцицах, а неподалёку, в Богунице, немецкие войска на несколько часов беспрепятственно вступили на территорию польского государства, воспользовавшись так называемой «зелёной границей». Здесь речь идёт уже не об инсценировке нападения поляков на Германию, а о самом настоящем, пусть и локальном, вторжении германских формирований на польскую землю за неделю до официального начала войны, вызванном исключительно накладкой в системе связи. Похожая картина повторилась и в самую последнюю ночь: с 31 августа на 1 сентября боевики немецких «фрайкоров» в Верхней и Тешинской Силезии предприняли попытку захватить и удержать до подхода частей вермахта ряд промышленных объектов, которыми Германия рассчитывала завладеть неповреждёнными.
История с лесничеством в Пичене, напротив, обошлась без единой жертвы, что не помешало немецкой пропаганде рассказать о ней прямо противоположное. Группу в штатской одежде возглавлял Отто Раш; его люди обстреляли одиноко стоявшую посреди леса лесную сторожку, при этом громко распевая песни, переговариваясь и стреляя, скорее для собственного удовольствия и в стены соседних немецких домов, чем по каким-либо реальным целям. В реальности в ходе акции никто не пострадал, и участники в тот же вечер отпраздновали успешное завершение операции выпивкой в местной корчме. Тем не менее, уже вечером в эфир ушло сообщение о куда более кровавой версии событий: якобы в результате «польского нападения на лесничество и его обитателей» погибли двое поляков, включая одного военнослужащего, и немецкий полицейский, а среди пятнадцати задержанных нападавших оказалось шестеро в военной форме. Для достоверности реквизита организаторы не поленились снабдить статистов даже фальшивыми польскими солдатскими книжками и билетами в польский кинотеатр, а всех участников обязали хранить абсолютное молчание под страхом смертной казни. От довоенной лесной сторожки в Кличборкском лесу сегодня не осталось и следа: здание сгорело после удара молнии уже в послевоенные десятилетия.
Перевал Яблунков
Если операции СД представляли собой чистую театральную постановку, то параллельно в предгорьях Карпат разворачивалась настоящая, хотя и столь же несвоевременная военная операция. Немецкая военная разведка, абвер, ещё с весны 1939 года сформировала секретное подразделение под нарочито скучным названием «800-я учебно-строительная рота особого назначения», ставшее прообразом знаменитого впоследствии полка специального назначения «Бранденбург». В ночь на 26 августа группа этого подразделения численностью, по разным подсчётам, от двадцати шести до семидесяти человек под командованием лейтенанта доктора Ганса Альбрехта Херцнера получила задачу захватить и удержать до подхода немецкой 7-й пехотной дивизии железнодорожную станцию Мосты и одноимённый туннель на Яблунковском перевале, важнейшую транспортную артерию, связывавшую Варшаву с Веной.
Херцнер не получил сообщения об отмене вторжения. Его отряд разделился на две группы, около двух часов ночи одна из них столкнулась с польской охраной туннеля, и в перестрелке погиб как минимум один польский пограничник. В 03:35 группа Херцнера захватила станцию и её персонал, однако сам туннель взять не удалось: подошедшая польская охрана перешла в контратаку. Не позднее 03:55 в штаб 8-й армии вермахта ушла первая официальная сводка Второй мировой войны, сообщавшая о взятии станции и неудаче с туннелем. Часть отряда Херцнера захватила паровоз и вместе с двумя пленными польскими кочегарами отправилась на ближайшую пограничную станцию в Чадце в поисках обещанного подкрепления, но там немцам сообщили, что никакой войны не объявлено. Связавшись с Херцнером по телефону, командование приказало ему освободить пленных и отступать. К полудню 26 августа отряд с двумя ранеными вернулся на немецкую территорию.
Самым занятным эпизодом этой истории стала последовавшая реакция немецкой стороны. Командир 7-й дивизии, генерал-майор Ойген Отт, лично принёс извинения командиру польской 21-й горнострелковой дивизии генералу Юзефу Кустроню, заявив, что нападение было делом рук некоего действовавшего в одиночку «сумасшедшего».
Учитывая, что польский Генеральный штаб ещё в июне 1939 года предусмотрительно подготовил туннель к подрыву силами 21-го сапёрного батальона из Бельско, судьба объекта была решена заранее: 1 сентября 1939 года в 6 часов утра, спустя 75 минут после официального начала боевых действий и за считанные минуты до подхода немецких войск, туннель был взорван польским полковником Витольдом Пиршелем, минёром по гражданской специальности.
Бомба на тарновском вокзале
Куда менее известная, но не менее показательная страница той же кампании развернулась в глубине польской территории, в городе Тарнове, расположенном в добрых двухстах километрах от ближайшего участка немецкой границы. Поздним вечером 28 августа 1939 года, в 23:17 или 23:18 по разным источникам, в камере хранения тарновского вокзала прогремел взрыв, унёсший жизни двадцати человек и ранивший ещё тридцать пять. Жертв могло быть значительно больше: заминированный чемодан должен был, по всей видимости, сработать в момент прибытия опаздывавшего на несколько минут поезда из Кракова, а незадолго до взрыва со станции успел отойти воинский эшелон с солдатами, которых как раз перебрасывали к местам дислокации в рамках объявленной 30 августа всеобщей мобилизации.
Организатором взрыва оказался Антон Гузы, безработный житель Бельска из числа местного немецкого меньшинства, состоявший в профсоюзе Gewerkschaft Deutscher Arbeiter и, по всей видимости, завербованный немецкой разведкой. Сигналом к началу акции послужило переданное вроцлавской радиостанцией за четыре дня до взрыва кодовое сообщение о том, что некоему «доктору Функу пора приступать к работе». Утром 28 августа Гузы встретился в Бельске со своим куратором по имени Нойман, уроженцем Скочова, вместе они доехали поездом до Кракова, где в камере хранения главного вокзала получили два чемодана с взрывчаткой, которые Гузы должен был доставить в Тарнов и оставить в багажном отделении. Любопытно, что сразу после взрыва Гузы был задержан железнодорожниками и полицией прямо на месте происшествия, но после проверки документов его отпустили, приняв, судя по всему, за одного из пострадавших пассажиров. Задержать его повторно, уже по пути в гостиницу, удалось лишь чуть позже. На допросе 29 августа Гузы полностью признал вину, подробно рассказал о своём кураторе и заявил, что не получал денег за сотрудничество, поскольку, по его собственным словам, «совершил этот поступок, потому что чувствует себя немцем». Первого сентября его арестовали официально, а в первые дни сентября, ещё до занятия Тарнова вермахтом, Гузы, по всей видимости, расстреляли вместе с несколькими другими задержанными немецкими диверсантами в районе Барануфа-Сандомерского. Куратор Нойман тоже был задержан польскими властями и, по некоторым данным, разделил его судьбу. Показательно, что тарновский взрыв не был единичным случаем: в польской прессе тех же дней сообщалось об обнаружении и обезвреживании ещё одной бомбы с часовым механизмом на железнодорожных путях между Краковом и Кляем.
Дипломатический спектакль
Не менее изощрённой, хотя и совершенно бескровной, была параллельная дипломатическая игра, разыгранная германским министерством иностранных дел в последние часы перед войной. В ночь с 29 на 30 августа Иоахим фон Риббентроп передал британскому послу в Берлине сэру Невиллу Хендерсону список германских требований к Польше, включавший присоединение Данцига к Рейху, экстерриториальные автостраду и железную дорогу через польское Поморье и присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. Тридцатого августа в Польше была объявлена всеобщая мобилизация. Ближе к полуночи с 30 на 31 августа Риббентроп наконец принял Хендерсона и, вопреки всем нормам дипломатического протокола, быстро зачитал ему по-немецки текст из шестнадцати пунктов, отказавшись при этом передать сам документ на руки. Едва закончив чтение, министр тут же заявил, что поскольку польский представитель с соответствующими полномочиями не явился к назначенному Германией сроку, предложение и вовсе утратило силу. Таким образом Риббентроп получил формальное основание утверждать, что Польша отвергла германские предложения, которые на тот момент не видели своими глазами ни британцы, ни тем более сами поляки.
Утром 31 августа шведский бизнесмен Биргер Далерус, неофициальный посредник, действовавший от имени Геринга, передал британской стороне копию германских условий и попытался в одиннадцать часов утра встретиться с польским послом Юзефом Липским, но тот отказался принимать какие-либо предложения от лица без дипломатической аккредитации. В полдень Липский лично явился в германский МИД с просьбой об аудиенции у Риббентропа, но добиться приёма смог, по разным данным, только вечером, между половиной седьмого и половиной девятого. Сама встреча продлилась не больше двух минут: Риббентроп сразу спросил, располагает ли Липский полномочиями немедленно вести переговоры по германским предложениям, и, получив отрицательный ответ, оборвал разговор, заявив, что дальнейшая беседа лишена смысла, и пообещав доложить о случившемся фюреру. По свидетельству современников, Липский на прощание заметил, что даже без поддержки западных держав его страна готова сражаться и погибнуть в одиночку. Ровно в это же время, между восемью и девятью часами вечера, за несколько сотен километров от Берлина, в Гляйвице разворачивалась операция Науйокса, так что дипломатический и военно-полицейский акты одного и того же спектакля игрались практически синхронно. В девять часов вечера немецкая государственная радиостанция Deutschlandsender зачитала текст шестнадцати пунктов в эфир для внутренней аудитории, одновременно сообщив о том, что Польша отвергла германское добросердечие, хотя формально ультиматум так и не был вручён польской стороне в оригинале. В полдень того же дня Гитлер отдал приказ начать нападение на Польшу на следующее утро в 4:45.
Подготовка общественного мнения
Параллельно с военными и дипломатическими приготовлениями на протяжении всего лета 1939 года шла куда менее заметная, но не менее целенаправленная информационная кампания. Немецкая пресса под непосредственным контролем министерства пропаганды Йозефа Геббельса методично публиковала материалы о якобы систематических преследованиях этнических немцев, проживавших в Польше. Так, «Фёлькишер беобахтер», главный печатный орган нацистской партии, в одном из августовских материалов 1939 года утверждал, что жизнь немцев в Польше превратилась в сплошную цепь страданий и унижений. Подобные публикации преследовали двойную цель: убедить собственное население в необходимости защиты соотечественников и одновременно выстроить перед международной аудиторией образ Польши как государства-агрессора, притесняющего меньшинства. Польская сторона реагировала на это достаточно оперативно: уже 30 августа 1939 года польское телеграфное агентство распространило официальное заявление правительства, протестовавшее против того, что было названо позорными методами немецкой пропаганды, подчёркивая, что в последние дни выдуманные факты и заведомо неправдивые сведения появлялись в выступлениях практически всех представителей германского руководства.
Своеобразным итоговым документом всей этой многомесячной работы стал позднее опубликованный германским министерством иностранных дел официальный перечень десятков «пограничных инцидентов со смертельным исходом», якобы имевших место на германо-польской границе начиная с 25 августа 1939 года. Часть пунктов этого списка касалась настоящих происшествий, что было практически неизбежно в условиях, когда с обеих сторон границы, до предела насыщенной войсками, регулярно происходили стычки патрулей, случайные и не очень случайные обстрелы. Однако другая часть представляла собой полностью или частично сфабрикованные эпизоды, призванные задним числом обосновать уже принятое политическое решение. Из одиннадцати пунктов этого перечня, датированных временем до утра 1 сентября, два прямо касались Гляйвица: сообщение таможенного управления о нападении на пограничную стражу и сообщение полицай-президента о занятии радиостанции «отрядом польских повстанцев», якобы отбитых немецкой пограничной полицией.