Мятеж колониальных войск в Версале (декабрь 1944 г.)
К декабрю 1944 г. Версаль оставался одновременно музейным городом, административным центром департамента Сена-и-Уаза и крупным военным узлом. В казарме Денфер-Рошро размещался Центр сбора североафриканских туземцев (CRINA), созданный 21 сентября 1944 г.; к 1 октября в нем числились семнадцать офицеров, командовал им полковник Грансар. Казарма Королевы служила центром сортировки колониальных войск: по данным жандармерии, там стояли тысяча сто колониальных солдат и шестнадцать офицеров. В казарме д’Артуа квартировали выходцы из Французской Западной Африки, в казарме Королевы, кроме того, находились малагасийцы.
Ядро версальского CRINA составляли бывшие военнопленные 1940 г., которых немцы использовали на работах в регионе и которые были освобождены во время наступления союзников. К ним добавлялись солдаты североафриканских рабочих батальонов, созданных после роспуска Армии перемирия в ноябре 1942 г., бойцы ФФИ и ФТП североафриканского происхождения, дезертиры и просто отдельные люди, которых нужно было на кого-то записать. Для большинства это была длительная задержка в тылу: людей собрали, рассортировали и оставили ждать отправки. Репатриация задерживалась по политическим причинам (власти боялись «агитации», которую эти люди могли принести домой) и по материальным (не хватало транспорта), а до отправки их почти не снабжали. Жалованье задерживалось, обмундирование было старым, оружия не было, питание оставляло желать лучшего. На фоне американской армии, казавшейся островом изобилия в голодной Франции, это было особенно заметно.
Положение усугублялось процессами, которые происходили в Первой французской армии. Осенью 1944 г., после боев в Вогезах и под Бельфором, командование начало операцию, получившую в документах название «бланширование»: более пятнадцати тысяч сенегальских стрелков были постепенно, а иногда и хаотично выведены с фронта и отправлены в тыл, а их места заняли бойцы внутреннего Сопротивления, влившиеся в регулярную армию. Мотивы этого решения были смешанными: сказывались и «теория воинственных рас», согласно которой африканские части считались непригодными для зимней войны, и политическая необходимость интегрировать силы ФФИ, и общая логика «отбеливания» армии, в которой колониальным частям отводилась все меньшая роль. Результатом стало то, что в тыловых лагерях и центрах сортировки, включая версальский, скопились тысячи людей, выведенных из боевых частей или ждавших отправки, без ясного занятия и без ясного будущего. После битвы под Бельфором командование отмечало настоящий кризис морального духа среди части бойцов Первой армии.
Наконец, нельзя упускать правовой фон. Ордонанс от 7 марта 1944 г. отменил режим «индижена» в Алжире и открыл для части алжирских мусульман путь к французскому гражданству: из более чем шести миллионов мусульман Алжира такое право получили около шестидесяти тысяч человек. Разрыв между обещанием и повседневностью стал главным источником конфликта: на бумаге солдата уравнивали в правах, в казарме и в городе с ним обращались как с низшим.
До декабря конфликт разворачивался вокруг повседневных мест: кино, кафе, борделей. Именно здесь колониальный солдат сталкивался с запретами, которые не касались французских и американских военнослужащих. В ноябре 1944 г. генерал Басс, командовавший версальским гарнизоном, издал распоряжение, запрещавшее продавать колониальным солдатам алкоголь в городских заведениях. Запрет мотивировали заботой об общественном порядке, и уважением к религиозным обычаям колониальных солдат. Однако сами солдаты видели в нем унижение. Американские солдаты под запрет не подпадали, и этот контраст становился ежедневным напоминанием о неравенстве. Еще более чувствительной сферой были бордели. Чтобы сократить количество драк и удержать колониальных солдат в рамках, городские власти договорились с хозяйками домов о фиксированной цене «все включено» (сто франков), предназначенной для «колониальных туземцев и североафриканцев»; взамен вводился строгий санитарный контроль. Это была экономическая мера, но одновременно и расовая граница: «цветной» мужчина получал доступ к женщине только по особой цене и в особом порядке. 19 октября 1944 г. вооруженные тиральеры заняли все публичные дома и потребовали нового снижения цен; заведения временно закрылись, часы работы для этой клиентуры были ограничены, а генерал Басс в записке от 17 ноября распорядился «постепенно устранять зачинщиков».
В начале ноября произошел эпизод, показывающий, насколько быстро бытовая ссора превращалась в столкновение с властью. Около шестидесяти вооруженных малагасийцев заставили жандармов заключить под стражу офицера ФФИ, которого обвиняли в том, что он стрелял в них, чтобы прекратить драку. Драка началась после того, как один из людей этого офицера бросил в толпу: «женщины здесь не для негров».
Кино стало следующим камнем преткновения. В середине декабря в городе показывали «Les Trois Lanciers du Bengale» (1935), приключенческий фильм о британских офицерах в Индии, сражающихся с восставшими индийскими племенами. Около ста пятидесяти алжирских солдат сочли фильм оскорбительным; после протестов и новых стычек трое солдат, алжирцы и марокканец, были задержаны и отправлены в парижскую тюрьму Шерш-Миди. На следующий день город восстал. В тот день командование попыталось ввести санкции против североафриканских солдат, но отменило их, увидев, что людей много и они вооружены. По данным жандармерии, 13 декабря около ста пятидесяти человек контролировали входы в кинотеатр «Le Foyer»; к половине двенадцатого ночи спокойствие восстановилось. 14 декабря начались новые беспорядки: пекари, отказавшиеся продавать хлеб без талонов, были избиты, витрины разбиты, в кафе вспыхнула драка. Поздно вечером толпа у кинотеатра «Курсаль» останавливала и обыскивала прохожих; офицер военной полиции просил жандармерию о помощи, потому что его людей тоже обыскали.
В половине первого ночи 15 декабря патруль из четырнадцати жандармов задержал трех североафриканцев в кафе «Бретель». Один из задержанных ударил жандарма молотком; американские солдаты, также нетрезвые, встали на сторону магрибцев, и жандармам пришлось вызывать американскую военную полицию. Один из трех задержанных был в тот же вечер отпущен. Утром 15 декабря, около 9.45, жандармерия узнала, что люди из CRINA собираются освобождать задержанных. Около 11 часов троих перевели в Париж по приказу генерала, командовавшего гарнизоном. Около 13 часов группы солдат направились к жандармерии, осадили казарму на улице Анжу и взяли в заложники офицера и четырнадцать унтер-офицеров и жандармов, которых отвели в Денфер-Рошро. Других жандармов, застигнутых в городе, и нескольких полицейских также привели туда. Восставшие нападали на прохожих, парализовали движение и осаждали другие казармы и мэрию. К 15 часам восставшие сформулировали требования: освободить трех задержанных, включая марокканца, арестованного 12 декабря за кражу со взломом. Они также дали понять, что убьют заложников, если против них применят силу.
Около 15.30 взвод республиканских охранных рот, направленный к тюрьме, был окружен на авеню Тьер ста пятьюдесятью солдатами, разоружен и отведен в Денфер-Рошро. Около 16 часов значительный отряд североафриканцев атаковал лагерь Сатори, тяжело ранил офицера жандармерии и захватил его, а также двух командиров эскадронов и двух жандармов. Общее число заложников достигло пятидесяти четырех, среди них два старших офицера. При атаке на Сатори жандармы открыли огонь: у нападавших было четверо тяжелораненых и несколько легкораненых. Жандармерия описала тактику восставших с невольным уважением: семьсот или восемьсот человек из Денфер-Рошро делились на группы размером со взвод, которыми командовали унтер-офицеры, а вели их североафриканцы в штатском или, что еще заметнее, европейцы в буржуазной одежде. Перестроения шли по свистку. К североафриканцам присоединились малагасийцы из казармы Королевы и солдаты из Французской Западной Африки из казармы д’Артуа. Вооружены они были дубинками, камнями, пистолетами, револьверами, пистолетами-пулеметами и ручными пулеметами. Целью был не Париж, о котором говорили в первые часы, а Сатори. По словам жандармского отчета, поход на Сатори был вызван слухом о том, что там находятся переодетые в жандармов немцы. Слух показывал, насколько странным был для солдат сам порядок, при котором их держали в тылу, а рядом, в лагере, стояли люди в форме, которым они не доверяли. Взятые заложники были и местью, и средством торга: к вечеру командование согласилось освободить троих, и около 21 часа они вернулись в казарму. Сразу после этого были освобождены пятьдесят четыре заложника.
Почему командование уступило так быстро? Причин было несколько. Заложники находились в руках восставших, и угроза расправы была реальной. Город был переполнен войсками, но силы порядка оказались слабы: жандармы, по свидетельству командира, через пять месяцев после освобождения были почти безоружны, имея по одному пистолету и по семь патронов, а пистолеты-пулеметы MAS 38 не имели возвратных пружин и были непригодны к стрельбе. Наконец, Версаль был символическим местом, и префект Сены-и-Уазы Роже Леонар писал министру внутренних дел, что «совершенно недопустимо, чтобы военнослужащие в состоянии открытого неподчинения были хозяевами такого города, как Версаль, в течение целой второй половины дня, и могли разоружать и заключать под стражу представителей силы общественного порядка».
16 декабря в Версаль прибыли сто пятьдесят жандармов и отряд бронеавтомобилей; 17 декабря удалось вернуть часть оружия, отнятого у заложников. 19 декабря казарму Денфер-Рошро эвакуировали, а солдат отправили на вокзал Матело. Версальских солдат репатриировали в Северную Африку в приоритетном порядке.
На следующий день после мятежа префектура полиции направила в Версаль трех инспекторов Бригады по делам североафриканцев, структуры, которая формально не имела там юрисдикции, но считалась знатоком «туземных» сред. Их отчеты датированы 18 и 23 декабря. Инспекторы перебрали весь набор привычных объяснений: «пятая колонна», парижские алжирские круги, влияние американских солдат, немецкая пропаганда. Многие из задержанных были военнопленными 1940 г., недавно освобожденными из немецких рабочих лагерей, и это делало версию о пропаганде правдоподобной. Расследование шло в атмосфере ведомственного конфликта: французские унтер-офицеры, которых опрашивали, были возмущены тем, что дело ведут полицейские, которых они называли «туземцами», хотя лишь один из трех инспекторов был мусульманином.
Версия о «пятой колонне» опиралась на донесения о штатских, которые сопровождали группы и «возбуждали» их. Жандармский отчет формулировал это осторожно: были замечены люди, которых не удалось опознать, и следовало решить, идет ли речь об «изолированных» агитаторах или о «пятой колонне». Тот же отчет, однако, противоречил сам себе, объясняя поход на Сатори слухом о переодетых немцах. Если восставшие действовали по указке немцев, им незачем было искать переодетых немцев в лагере.
Полиция отмечала так же активность тунисских сторонников «Дестура», в лионской записке упоминались «Этуаль нор-африкен», «Улема» и тот же «Дестур». В казарме, по данным BNA, немногие североафриканцы выходили утром на подъем флага, зато некоторые оставались в помещении и отдавали честь зеленому флагу, который сами изготовили.
Однако самые точные объяснения дали не полицейские и не штабисты, а французские унтер-офицеры, командовавшие этими людьми. Они «в целом признавали правоту своих солдат», сожалея лишь о тяжести произошедшего. Солдаты, говорили они, «остро страдают от того, что в Версале к ним относятся как к бедным родственникам»: вход в кино запрещен, некоторые кафе отказываются их обслуживать. Большинство из них были бывшими военнопленными, уже озлобленными долгим пленом, и эта разница в обращении казалась им унизительной. Именно эти запреты и поведение части торговцев унтер-офицеры считали основой «прискорбных инцидентов». Префект Леонар в письме от 17 декабря повторял ту же мысль, добавляя от себя характерную оговорку: «если сенегальцы по природе менее буйны, чем арабы, то, наоборот, они более жестоки, когда доходят до мятежа».
Материальные обстоятельства тоже признавались. Служба общей информации отмечала «плачевные материальные условия» и «задержки с репатриацией», которые лишь усиливали «мятежные настроения»; генеральный секретарь по полиции писал, что североафриканцы «ненавидят французов и утверждают, что, сражаясь за Францию, имеют те же права, что и все французы». В Верноне жандармерия записала, что солдаты напоминают: «они пришли из Алжира, чтобы освободить Францию».
Мятеж добился конкретного результата: солдат отправили домой в приоритетном порядке. Политического ответа, однако, не последовало. Часть войск немедленно вывели из Версаля, а остальных предполагалось разместить в лагерях «на юге»; осуществить это полностью не удалось из-за нехватки транспорта и помещений. 22 декабря в городе провели облаву в кафе, питейных заведениях и гостиницах, которые посещали алжирцы; это была стандартная полицейская мера «успокоения» населения, которая в последующие годы стала обычной практикой в кварталах с большой алжирской иммиграцией. Зачинщиков постепенно выявляли и удаляли. Никаких политических решений, которые отвечали бы на требования солдат, принято не было.
Версальские события не были единичным случаем. 1 декабря 1944 г., за две недели до Версаля, в лагере Тиарое под Дакаром сенегальские стрелки, только что вернувшиеся из Европы, потребовали выплаты задолженности по жалованью и равного обращения; французские войска открыли огонь. По официальным данным погибли тридцать пять человек, современные оценки доходят до трехсот. Через пять месяцев после Версаля, 8 мая 1945 г., расстрел демонстрации в Сетифе открыл новую страницу алжирской истории; число погибших в ходе последовавших репрессий оценивается в тысячи и десятки тысяч. В глазах солдат, возвращавшихся домой, власти потеряли остатки престижа; штаб XIX корпуса в Алжире отмечал «дурное настроение и недисциплинированность» репатриированных мусульман, которые не желали больше подчиняться каидам и администраторам».