Восстание Брянского гарнизона 12–14 марта 1919 года

Брянский гарнизон накануне восстания

К 21 января 1919 года Брянский красноармейский гарнизон включал 3-ю бригаду 4-й стрелковой дивизии (34-й и 35-й запасные стрелковые полки), 3-й запасный батальон, 4-й мортирный и 4-й тяжёлый («гаубичный») артиллерийские дивизионы, караульный батальон и конвойную команду. Общая численность оценивается в пять тысяч штыков (встречающаяся в поздней советской литературе цифра в 25 тысяч человек документально не подтверждается и, по всей видимости, является преувеличением). Стрелковая бригада и 3-й запасный батальон размещались в Льговском посёлке (ныне Фокинский район Брянска) при станции Брянск Московско-Киево-Воронежской железной дороги, в четырёх верстах от города, за рекой Десной, через которую были переброшены деревянный Чёрный мост и понтонный «живой» мост. Артиллеристы квартировали в казармах на Трубчевской улице (ныне Красноармейская) в самом Брянске.

Ключевой особенностью командной структуры Брянского гарнизона было фактическое главенство политических комиссаров над строевыми командирами; при этом сами комиссары административно подчинялись не военному ведомству, а Народному комиссариату внутренних дел. Военным комиссаром 3-й бригады («военкомбриг-3», как он сам себя именовал в документах) был 25-летний Александр Иванович Жилин (1894–1919).

Жилин, мещанин по происхождению, уроженец Гомеля, с 11 лет участвовавший в революционном движении, к 1917 году служил в 1-м запасном пулемётном полку в Ораниенбауме - крупнейшей учебной части численностью около 19,5 тысяч человек. Именно Жилин стал одним из инициаторов вооружённого мятежа этого полка в дни Февральской революции (27–28 февраля 1917 г.), позже вступил в большевистскую фракцию и возглавил партийную ячейку полка, снабжал оружием боевиков партии эсеров, участвовал в вооружённой попытке государственного переворота 3–4 июля 1917 года и был за это арестован; освобождён самовольно в дни выступления Корнилова. Собственное политическое кредо Жилин формулировал в апреле 1917 года предельно откровенно: «Наши постановления должны приниматься беспрекословно. Надо требовать, чтобы наш контроль был везде».

Иными словами, к моменту назначения военным комиссаром 3-й бригады в ноябре 1918 года Жилин представлял собой человека, чья политическая карьера была построена на систематическом разрушении воинской дисциплины и субординации в 1917 году, - и именно этому человеку было поручено восстанавливать дисциплину в частях, где повторялись те же процессы, только теперь направленные против него самого.

Кадровый костяк 3-й бригады был переброшен на Восточный фронт против армии А.В. Колчака в январе 1919 года (34-й полк выступил «добровольно», с торжественным вручением знамени 17 января), а освободившиеся места заполнило пополнение по мобилизации. Характер этого пополнения местная большевистская печать впоследствии описывала уклончиво: «...были заменены присланными мобилизованными по последним призывам солдатами, среди которых был большой процент дезертиров, а также и из бывшей "армии" Ремнёва, так хорошо знакомой жителям гор[ода] Брянска».

Речь идёт о разгромленной ещё в апреле 1918 года 2-й революционной («Особой») армии под командованием А.И. Ремнёва - воинском формировании, за короткую историю которого закрепилась устойчивая репутация неуправляемого и склонного к насилию над мирным населением. Показательным примером человеческого материала, унаследованного от подобных формирований, служит биография красноармейца 3-й роты 34-го полка Захара Васильевича Нахаёва, 28-летнего безземельного крестьянина из-под Стародуба. Согласно ответу Стародубской уездной ЧК на запрос следствия, «многие из членов семьи Нахаёвых занимались разными тёмными делами, ...брат был расстрелян за грабёж и сам он по профессии до службы и на службе вор и грабитель, о чём говорят буквально все свидетели». Нахаёв служил в 2-м Советском партизанском Таращанском полку - формировании, выросшем из украинских повстанческих отрядов и прославившемся многочисленными грабежами и погромами на протяжении 1918–1920 годов; уже после подавления Брянского восстания тот же полк отметился масштабным погромом в местечке Корсунь Каневского уезда (11–19 мая 1920 г.), жертвами которого стали около 500 еврейских семей. Мобилизованный в Красную армию повторно в феврале 1919 года, Нахаёв был направлен в 34-й полк буквально накануне восстания.

Рядом с такими людьми, как Нахаёв, служили и откровенные уголовники иного профиля - например, неграмотный красноармеец 35-го полка Василий Максимович Алексейцев, ранее судимый за кражу и от которого «отказался родной отец», - но одновременно и совсем молодые, политически индифферентные крестьянские парни, мобилизованные буквально накануне мятежа и даже не успевшие получить обмундирование. Именно это сочетание - небольшая, но активная прослойка людей с опытом организованного насилия и грабежа, наложенная на массу голодных, плохо одетых и не понимающих цели своей службы вчерашних крестьян, - определило характер событий 12–14 марта: не идеологически мотивированное восстание, а взрывное соединение экономического отчаяния большинства с готовностью меньшинства использовать хаос в личных целях.

Экономический фон

Введённая декретом от 14 мая 1918 года «продовольственная диктатура» на практике означала для Брянска изъятие продовольствия у крестьян по символическим ценам и запрет частной торговли, за нарушение которого местные комитеты бедноты могли по своему усмотрению квалифицировать крестьянина как «спекулянта». Последствия не заставили себя ждать: уже 13 июля 1918 года в Бежице состоялся «голодный митинг», в ходе которого в адрес большевистского оратора кричали «Убить его, убить!».

К зиме 1918–1919 годов положение красноармейцев брянского гарнизона стало предметом обсуждения на самом высоком уровне: 17 февраля 1919 года вопрос «о продовольственном кризисе в Брянском районе» специально рассматривался на заседании Совета обороны под председательством В.И. Ленина. Хлебный паёк был сокращён до полуфунта (около 200 г) в день, обострилась проблема снабжения обмундированием, среди красноармейцев распространялся сыпной тиф. Секретный доклад председателя Орловской окружной военной инспекции от 26 декабря 1918 года прямо указывал на насилие чекистов над красноармейцами гарнизона и на резкий контраст между условиями жизни рядовых бойцов и снабжаемых «в первую голову» тыловых работников.

21 января 1919 года брянский уездный отдел управления (возглавляемый М.М. Кульковым, впоследствии расстрелянным в 1939 г.) издал постановление, временно воспрещавшее выезд граждан из города и уезда без специального разрешения — тем самым был перекрыт канал получения продовольствия через прямой обмен с деревней.

Первым сигналом надвигающегося кризиса стало восстание заградительного отряда на станции Навля 14 февраля 1919 года - за месяц до основных событий. Начальник отряда Шатохин телеграфировал: «[В] Отряде восстание[.] Срочно вышлите для улаживания конфликта члена коллегии... Есть жертвы, раненные помощники мои, Иванов арестован». Для подавления был направлен карательный отряд под руководством председателя брянской ЧК Г.К. Крапивницкого. Характерно, что этот эпизод, при всей его серьёзности, не привёл к пересмотру продовольственной политики и не насторожил в достаточной степени местное руководство.

9 марта 1919 года губернский военный комиссар по прямому проводу сообщил в Брянск о недавних «крупных беспорядках» в Орле, предостерегая от проникновения в Брянский гарнизон «лево-эсеровской кулацкой пропаганды». В тот же день на совещании командного состава гарнизона комиссары констатировали «усиленное брожение» на почве отсутствия довольствия, но военный комиссар лишь ответил, что «центр знает об этом» — совещание не привело ни к каким практическим мерам. Более того, именно 9–11 марта 1919 года гарнизон принял крупное пополнение, включавшее, по данным газеты, около 800 дезертиров — то есть контингент, заведомо враждебный самой идее военной службы, был влит в войска буквально накануне взрыва.

Хроника восстания

Во вторник, 11 марта 1919 года, в гарнизоне отмечали вторую годовщину Февральской революции. Вечером этого дня комиссар Жилин выступил в 34-м и 35-м полках с лекцией «Годовщина русской революции» - по всей видимости, рассказав красноармейцам о собственном участии в мятеже 1-го пулемётного полка в 1917 году. Для аудитории, находившейся в состоянии крайнего раздражения из-за перебоев с довольствием, подобный рассказ прозвучал скорее инструкцией к действию, чем историческим экскурсом: во время лекции звучали выкрики «Дай хлеба, сапог!», а после её окончания Жилина «засыпали потоками вопросов», включая прямой вопрос о том, «почему большевики всё имеют, а у крестьян отбирают последний хлеб». Просьбу красноармейцев провести митинг комиссар отклонил, однако из зала уже звучали призывы собраться на следующий день к штабу 35-го полка.

Утром 12 марта командир маршевой роты 3-го запасного батальона Дятлов, направляясь на станцию, разоружил встреченного офицера бомбомётной команды - за что вскоре сам был разоружён красноармейцем Лаврентием Валерьевым. Около 14 часов на площади у колодца между бараками 34-го и 35-го полков начал стихийно собираться митинг, быстро выросший до нескольких сотен человек. Требования, зафиксированные в позднейших допросах и газетных отчётах, распадались на несколько категорий: экономические (хлеб, обмундирование, «улучшить положение семейств солдат»), институциональные (организация ротных комитетов - прямая аналогия с «Приказом №1» 1917 года), политические («перечистить советы», отменить хлебную монополию и заградительные отряды, распустить чрезвычайные комиссии, переизбрать командный и комиссарский состав) и откровенно антисемитские («убрать евреев... из советских учреждений»). Попытка помощника командира 34-го полка успокоить толпу успеха не имела, как и попытка Игната Фокина лично уговорить красноармейцев верхом на лошади.

Митинг завершился разгромом оружейного, продовольственного и вещевого складов 34-го полка. По вечеру начались грабежи мирного населения Льговского посёлка; часть вооружённых красноармейцев отправилась «бить жидов». Восставшие выставили сторожевое охранение, организовали гарнизонный комитет; начальствующий состав, за единичными исключениями, отказался как поддержать, так и подавить восстание, заняв позицию нейтралитета. К вечеру к восставшим примкнули и части, расположенные непосредственно в Брянске, так что «у начальника гарнизона не осталось в руках ни одной части для противодействия восставшим».

Около часа ночи к станции Брянск-Льговский (Брянск-II) на бронепоезде прибыли «военкомбриг-3» Жилин и сопровождавший его штатский делегат для переговоров. Встреча началась перестрелкой между бронепоездом и красноармейцами. Высланного для переговоров делегата арестовал красноармеец Захар Нахаёв; вышедший из бронепоезда с револьвером Жилин обратился непосредственно к своему будущему убийце со словами, зафиксированными следственной комиссией практически дословно: «Ты старый солдат и я старый солдат, за что нам враждовать». По показаниям самого Нахаёва, данным уже после событий, дальнейшее развивалось так: Жилин потребовал освободить делегата, пригрозив стрельбой; Нахаёв ответил: «Стреляй»; Жилин выстрелил в воздух и скомандовал бронепоезду открыть пулемётный огонь; в ответ Нахаёв бросил в него гранату, вырвавшую комиссару бок. Жилин скончался на станции через десять минут. Нахаёв снял с ещё тёплого тела сапоги, брюки, гимнастёрку, часы и оружие.

Гибель Жилина стала переломным моментом: по свидетельству очевидца, соратника Фокина Г.П. Киреева, «для всех нас стало ясно, что время слов отошло; в ход пущено оружие».

Утром 13 марта оперативный штаб, спешно созданный президиумом уездного исполкома, констатировал, что агитация распространилась и на части, расположенные в самом городе, «которые сначала отказались от активного противодействия восставшим, после же частично приняли их сторону». Попытка председателя уездного совнаркома Г.Г. Панкова привести в боевую готовность артиллерийские дивизионы на Трубчевской улице обернулась их собственным митингом: артиллеристы объявили восставших «нашими товарищами», арестовали комиссара дивизиона Ф.Е. Смирнова и избрали новым командиром помощника командира батареи Фомина.

Отчаяние брянского большевистского руководства, располагавшего лишь примерно 140 вооружёнными членами партии против пятитысячного гарнизона, ярко передано в воспоминаниях Г.П. Киреева: он и Фокин, ожидая утром 13 марта возможного захвата их штаба, шли на новое место с семифунтовой бомбой, которую Киреев вёз «для последней закуски» — то есть для взаимного самоуничтожения в случае пленения.

Не имея достаточных сил для силового противодействия, оперативный штаб избрал тактику затягивания переговоров: к восставшим направили представителя командного состава со специальным заданием «всячески противодействовать выступлению восставших на Брянск», а также делегацию рабочих Брянского Арсенала во главе с анархистом Николаем Бодровым, которая, по позднейшей оценке советских авторов, «много смягчила обострившийся кризис, приняв на себя роль посредника». На состоявшемся тогда же митинге железнодорожников резолюцию в поддержку восставших провёл бывший председатель Викжеля меньшевик Иван Калин, выступивший с развёрнутой политической программой («народная власть без коммунистов и комиссаров», свободная торговля).

Параллельно с переговорами часть восставших, «вошедшая, видимо, во вкус во время погромов и грабежей в Льговском посёлке», сформировала «экспедиционный отряд» под командованием красного офицера Кондрашева и отправилась по железной дороге сначала на станцию Навля, где располагался поредевший после февральского мятежа 1-й заградительный отряд, а затем на станцию Комаричи, где квартировал 9-й реквизиционно-продовольственный отряд и проживало некоторое число еврейских семей.

На Навле помощника начальника заградотряда А.П. Курашова и делопроизводителя Н. Пирогова обнаружили спрятавшимися в подполе, жестоко избили прикладами и кушаками, дважды угрожали расстрелом, полностью раздели («оставили в одном ночном белье и босых») и в таком виде провели по посёлку до складов, которые к тому моменту были уже разграблены. В Комаричах, по многочисленным свидетельским показаниям, собранным дознавателями в конце марта 1919 года, восставшие действовали под лозунгами «бей жидов — режь коммунистов», «долой реквизиционные отряды, борьба с засильем комиссаров». Показания потерпевших фиксируют детальные описи изъятого имущества у местных еврейских жителей — Пивоваровой, Соколовой, Агроскина, Липкина, Малахова и други, что позволяет утверждать: погромная составляющая рейда носила не эпизодический, а систематический характер. Агент орловского центрозакупа Е.А. Перлин, ставший свидетелем событий, охарактеризовал происходящее без обиняков: «Это была, по моему мнению, просто банда, которая свои грабительские намерения прикрывала лозунгами».

К утру 14 марта в цейхгаузе 9-го продотряда, по данным ревизии, из прежних запасов оставалось «только 1 пуд 35 фунтов ржи, 7 пудов проса и жмыха». Никого из участников рейда при этом не убили — отряд покинул Комаричи, дав на прощание пулемётную очередь в воздух.

Ещё 13 марта в Брянск начали прибывать верные советской власти подкрепления: рота орловских курсантов, а затем сводная рота коммунистов Брянска, Бежицы и Мальцовского района, бежицкая караульная рота, орловская батарея, смоленский, курский и калужский отряды, батальон Унечского железнодорожного полка. Утром 14 марта, в 4 часа, около 700 верных большевикам красноармейцев с пулемётом окружили казармы артиллеристов на Трубчевской улице; после перестрелки, продолжавшейся с 9 до 16 часов, мятежные артиллеристы сложили оружие лишь к 18 часам. Десять из них арестовали, шестерых передали суду трибунала.

Части в Льговском посёлке к тому моменту фактически распались: значительная часть восставших разбежалась ещё раньше, вечером 13 марта отправившись, по одному из донесений, «в город... для празднования свержения коммунизма». Официальная советская версия впоследствии приписывала прекращение мятежа исключительно «пламенным речам» делегации Брянского Арсенала и личному подвигу Фокина - версия, породившая переименование Льговского посёлка в Фокинский. Нахаёв со своим небольшим отрядом принял последний бой на станции, после чего скрылся в направлении Унечи, признаваясь спутникам в намерении вернуться в Таращанский полк и «там поднять восстание против советов, коммунистов и евреев».

Отдельным, до конца не проясненным эпилогом стало убийство прибывшего уже после подавления мятежа с воинским эшелоном из Москвы командира батальона Брандта, застреленного в спину неизвестными в Брянске в ночь после совещания в губкоме - преступление, так и оставшееся нераскрытым.

Социальный состав восставших и характер их требований

Анализ следственных материалов позволяет выделить в составе восставших минимум две пересекающиеся группы. Первая - относительно немногочисленная, но крайне активная прослойка людей с опытом организованного насилия: Нахаёв и Алексейцев с их уголовным прошлым, ветераны Таращанского и родственных ему украинских «повстанческих» формирований, чья мотивация была ближе к грабежу и сведению счётов, чем к политическому протесту. Вторая, значительно более многочисленная группа - вчерашние крестьяне, мобилизованные буквально накануне восстания, чья единственная претензия сводилась к вопросам хлеба и обмундирования; характерно, что на допросах эти люди, как правило, не могли назвать никаких «политических» причин своего участия, кроме бытовых.

Показательна при этом внутренняя противоречивость самого списка требований. Пункт об организации ротных комитетов прямо восходит к традиции «Приказа №1» Петроградского совета 1917 года и демонстрирует, что модели солдатского самоуправления, выработанные в ходе революции, были усвоены достаточно глубоко, чтобы автоматически воспроизводиться в кризисной ситуации спустя два года. Требование «перечистки советов» принципиально отличается от лозунга ликвидации советской власти как таковой: восставшие апеллировали к легитимности советской формы правления, оспаривая лишь конкретный персональный и партийный состав органов власти. Одновременно с этим антисемитские и «черносотенные» по происхождению лозунги («бей жидов») свободно сочетались с требованиями отмены хлебной монополии — сочетание, которое современники (в частности, автор нейтральной по позиции заметки в «Известиях») пытались объяснить через тезис о манипуляции «тёмными массами» со стороны неких «идейных руководителей», однако установить личность этих руководителей следствию не удалось.

Собственная характеристика происходящего, данная делегацией рабочих Брянского Арсенала 15 марта 1919 года при участии Николая Бодрова, представляется наиболее взвешенной современной оценкой: восстание было названо «случайным», вызванным «невозможным экономическим положением», при этом делегация потребовала не применять к арестованным красноармейцам расстрелов и насилия — позиция, примечательно расходящаяся как с официальной версией о «белогвардейской агитации», так и с последующей ленинской интерпретацией о меньшевистском заговоре.

Следствие и репрессии

Расследование было возложено на особую комиссию из представителей уездного исполкома, укома партии, военного отдела, губернского отдела юстиции и ВЧК - примечательно, что в её состав не вошли ни делегаты брянских рабочих, ни представитель самой Брянской ЧК. Между следственными органами обозначился конфликт: агент ВЧК Жуков, ссылаясь на «большое участие... меньшевиков и эсеров и черносотенных организаций», предложил распустить комиссию и заменить её тройкой с правом немедленной расправы; 18 марта местные коммунисты настаивали, что комиссия должна лишь провести расследование, а решение — приниматься центром, однако уже 31 марта уком постановил «приговоры приводить в исполнение» собственной властью.

Особую проблему представляет разброс данных о масштабе репрессий, зависящий от того, кто и когда их приводил. Историк В. Бровкин, ссылаясь на эмигрантскую газету «Воля России», указывает 152 арестованных рабочих Брянского завода, отправленных в московскую Бутырскую тюрьму. Председатель Брянской ЧК Н.П. Крумин в «Брянском рабочем» называл 580 арестованных, из которых 52 «зачинщика» были переданы трибуналу, а остальные отпущены. Корреспондент бежицких «Известий», писавший по горячим следам уже 20 марта, оценивал число жертв «не более 8–10 человек вместе с обывателями». Губернский военный комиссар Рыжов в своём докладе называет 7 жертв, до 300 арестованных (большинство отпущены) и 40 переданных суду трибунала, из которых большинство были оправданы, часть отправлена на фронт, а шестеро главных зачинщиков, включая офицеров, - в Орловскую губчека.

9 мая 1919 года следственная комиссия при Брянском ревтрибунале, руководствуясь амнистией ВЦИК от 25 апреля 1919 года, прекратила дела в отношении 29 участников восстания, амнистировав, в частности, мятежных артиллеристов. Из общего производства были выделены лишь три дела: Захара Нахаёва (убийство Жилина), Василия Алексейцева (грабежи) и группы Королёва, Костюченко, Дятлова и Еремичева (руководство восстанием). Дело последней группы было приостановлено ввиду того, что все четверо скрылись и так и не были обнаружены. Алексейцев, несмотря на прямые и подробные свидетельские показания о систематическом мародёрстве, был арестован лишь 6 мая, а 28 июня освобождён по той же амнистии. Единственным, кто фактически понёс наказание, оказался Нахаёв: 10 июля 1919 года Брянский революционный трибунал приговорил его к расстрелу, кассационные жалобы были отклонены как первой инстанцией, так и кассационным отделом ВЦИК (19 ноября 1919 г.), однако привести приговор в исполнение большевикам не довелось - 26 декабря 1919 года Нахаёв скончался в тюремной больнице от осложнений после тифа.

Восстание оказалось не изолированным эпизодом, а спровоцировало цепь производных выступлений: разгром «железнодорожным десантом» заградительного отряда на Навле дал толчок крестьянскому восстанию 13–15 марта в Литовенской волости Севского уезда, а 23 марта 1919 года начальник Курской губернской ЧК сообщал о восстании на почве продовольственной реквизиции в Михайловской волости Дмитриевского уезда, где действовали дезертиры. Кроме того, часть бежавших из Брянска мятежников безуспешно пыталась поднять восстание в Карачевском гарнизоне.

Политическая интерпретация: проблема «меньшевистского следа»

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о политической ответственности за восстание, поднятый на самом высоком уровне советского руководства. 19 марта 1919 года, выступая на VIII съезде РКП(б), В.И. Ленин заявил: «У нас имеются данные о том, что в восстаниях, которые происходили в некоторых местах, ясно виден общий план, и этот план ясно связан с военным планом белогвардейцев... Эти восстания показывают нам яснее ясного, что левые эсеры и часть меньшевиков — в Брянске над восстанием работали меньшевики — играют роль прямых агентов белогвардейцев».

Документальная база этого утверждения представляется крайне слабой. Более того, имеющиеся источники прямо ему противоречат. Уже 20 марта 1919 года — то есть за день до выступления Ленина — исполком Брянского Совета принял резолюцию в защиту обысканных ЧК местных меньшевиков, констатировав «расхождение местных членов РСДРП с центральным комитетом меньшевиков» и их «добросовестное отношение к делу»; названные поимённо меньшевики Самсонов, Анастасин, Губин и Борисов были приглашены вернуться на свои должности. Видный меньшевик В.Г. Громан впоследствии ссылался именно на этот документ в письме самому Ленину: «В Брянске комитет коммунистической партии удостоверил, что меньшевики не только не принимали участие в восстании, но целый ряд из них активно боролись с ним». 2 апреля 1919 года председатель Брянской ЧК на заседании укома сообщил о телеграмме из центра с требованием взять заложников из меньшевиков, эсеров и «буржуазии» — и местные коммунисты отказались выполнять эту директиву, мотивируя отказ тем, что обыски ничего не дали, а меньшевики пользуются полным доверием на своих должностях в советских учреждениях.

Единственным подкреплением тезиса о «меньшевистском следе», обнаруживаемым в источниках, служат два косвенных эпизода: во-первых, участие меньшевика Ивана Калина в мятежном митинге железнодорожников 13 марта (где он, впрочем, выступал не как организатор восстания, а как оратор, поддержавший уже сформулированные требования красноармейцев); во-вторых, обвинение, брошенное 12 марта комиссаром 4-го тяжёлого дивизиона Ф.Е. Смирновым в адрес лидера мятежных артиллеристов Фомина — «это дело левоэсеровских банд», на что Фомин, по показаниям самого Смирнова, будто бы «восхвалял... меньшевиков и левых эсеров». Оба эпизода документируют присутствие отдельных лиц с меньшевистскими или левоэсеровскими симпатиями среди восставших, но никак не подтверждают тезис об организованном партийном руководстве восстанием «сверху» — тем более что сам Иван Калин, судя по контексту, оказался в положении оратора уже сложившегося стихийного протеста, а не его инициатора.

Особенно красноречив в этом отношении зафиксированный мемуаристкой эпизод: на самом съезде, где прозвучало обвинение, среди делегатов находился лидер брянских большевиков Игнат Фокин с супругой - человек, лучше кого бы то ни было осведомлённый о реальном ходе событий в собственном городе. На вопрос жены, почему он не возражает вождю партии, Фокин ответил: «Зачем?... Разве больше Ленина скажешь?».

Современные исследователи сходятся в том, что тезис о «меньшевистском заговоре» представлял собой не результат добросовестного расследования, а функциональный элемент более широкой пропагандистской кампании весны 1919 года, целью которой было связать локальные восстания «единым планом» контрреволюции и оправдать усиление репрессий против легальной социалистической оппозиции в масштабах всей страны.

Заключение

Восстание Брянского гарнизона 12–14 марта 1919 года представляет собой показательный случай так называемой «крестьянской войны» первых лет советской власти в её специфически военной, гарнизонной разновидности. Комплекс факторов, приведших к взрыву, - продовольственная диктатура и вызванный ею голод, институциональная слабость и личная несостоятельность значительной части комиссарского корпуса (иллюстрируемая случаем Жилина), приток в гарнизон дезертиров и ветеранов формирований с устойчивой репутацией насилия над мирным населением (Ремнёвская армия, Таращанский полк), а также организационная инерция революционных практик 1917 года (ротные комитеты) - сложился в ситуацию, где для перехода от стихийного недовольства к вооружённому выступлению оказалось достаточно одного случайного триггера - неудачной попытки переговоров, обернувшейся гибелью комиссара Жилина.

Требования восставших, при всей их внутренней противоречивости (сочетание социально-экономических претензий с антисемитскими лозунгами и с формально-легитимистской апелляцией к «советам» как таковым, но без коммунистов), не позволяют охарактеризовать событие как организованный контрреволюционный заговор - вопреки как современной ему официальной пропаганде («белогвардейская агитация», а затем «меньшевистский след»), так и, отчасти, более поздней советской историографии. Значительно точнее описывает произошедшее оценка самих современников из числа брянских рабочих: «случайное» восстание, вызванное «невозможным экономическим положением».

Мой телеграм-канал "Мир на штыках"