Глава 61. Я странник среди ветра и снега.
Телеграмм канал: @UncleanNovel
Размещение перевода на других читалках с разрешением переводчика.
. ݁₊ ⊹ . ݁˖ . ݁
Чувства былых дней. (II)
Горло перехватила железная хватка, и лицо Се Чжичжана мгновенно побагровело. Он судорожно вцепился в запястье Се Чжицзюня, тело его билось в конвульсиях, а от удушья черты лица постепенно искажались в муке.
В тот миг, когда сознание уже готово было померкнуть, Се Чжицзюнь стиснул зубы и разжал пальцы. Он рванул Се Чжичжана с кровати и швырнул на пол.
— Вон!
Воздух хлынул в пережатое горло. Се Чжичжан, схватившись за шею, закашлялся так сильно, что голос его превратился в хриплое бормотание.
Горькая усмешка скривила его губы:
— Даже меня ты готов убить? Ради Пэй Юя ты действительно ни перед чем не остановишься?
Се Чжицзюнь сжал виски, будто пытаясь раздавить раскалывающуюся голову, и глухо процедил:
— Я сказал — вон.
Се Чжичжан давно знал: его младший брат одержим. Чем недоступнее вещь, тем сильнее он жаждет ее заполучить. Возможно, стоит ему добиться желаемого — и страсть угаснет сама собой. Как старший брат, как он мог смотреть на эти муки?
Переведя дыхание, Се Чжичжан поднялся, отряхнул одежду и произнес:
— Если хочешь его увидеть, сейчас — лучший момент.
— О чем ты? — сузил глаза Се Чжицзюнь.
— Ты все это время болел, то поправляясь, то снова слегая, и я велел слугам не тревожить тебя вестями. Чжао Юнь арестовал Лю Сяна по обвинению в хищении, намереваясь через него добраться до других старых военачальников Северного лагеря. Чтобы спасти их от Чжао Юня, Пэй Юй самовольно казнил Лю Сяна с сыном, а затем отправился во дворец — вымаливать прощение.
Се Чжичжан, конечно, умолчал о своей роли в этих событиях. Он лишь обрисовал видимую всем картину, но и этого хватило, чтобы потрясти Се Чжицзюня.
— Вымаливать прощение?! — резко сморщил лоб Се Чжицзюнь. — Но император...
— Не тревожься. Хотя он и явился с повинной, это как раз совпало с желанием императора. Разве может император позволить Чжао Юню одного за другим устранить старых военачальников? Разве отдаст он армию Улин во власть Чжао Юня? Поэтому император не стал вдаваться в вину Пэй Юя — лишь отстранил его от дел армии. Титул же сохранил.
Се Чжицзюнь невольно выдохнул:
— Слава Небу.
Се Чжичжану стало горько — и в горле, и в сердце. Он налил себе холодного чаю, смывая привкус крови, и продолжил:
— Все знают, как яростно Чжао Юнь и Пэй Юй грызутся в Северном лагере. Будь Чжао Юнь хоть как-то связан с Се Цунцзюнем — разве допустил бы Се Цунцзюнь, чтобы Пэй Юй так страдал? Говорю же, ты видишь тени там, где их нет.
Се Чжицзюню действительно было трудно поверить.
Се Цунцзюнь — его заклятый враг, бельмо на глазу. Се Цунцзюнь — тот, кто затмевал всех молодых аристократов столицы. Как мог такой человек пасть на поле битвы у Цзоумачуань? Словно звезда, сорвавшаяся с небосвода — невозможная, невероятная смерть.
Может, он просто преувеличивал его силу? Может, Се Цунцзюнь вовсе не был непобедим?
— Теперь род хоу в немилости. Столичные жители привыкли пресмыкаться перед сильными и пинать слабых. Легко поднести чашу вина тому, кто и так в шелках, но кто подаст воду тому, кто в пыли? Если хочешь примириться с Пэй Юем — иди в поместье хоу.
Се Чжицзюнь тут же натянул черные одежды и золотые сапоги, собираясь в путь.
Се Чжичжан, опасаясь, что тот простудится, подал ему серебристо-серую накидку.
Вблизи были видны багровые следы пальцев на шее старшего брата. Раскаяния Се Чжицзюнь не чувствовал, но понимал, что должен что-то сказать.
— Прости за... — он запнулся, — за то, что было.
Се Чжичжан, услышав в его словах нотки примирения, слегка улыбнулся:
— Разве между братьями нужны такие слова?
Он поднял руку, поправляя завязки накидки на Се Чжицзюне, и продолжил:
— Вэньцан, помнишь ли ты, как в одном году под Новый год сыновья императорского дома пришли в наш дом с поздравлениями? Они отвели тебя в сторону и стали насмехаться надо мной, уговаривая тебя меньше со мной общаться. Я стоял, словно парализованный, не в силах вымолвить ни слова. Но ты оттолкнул их, бросился ко мне и заявил, что я — твой родной старший брат, и так будет всегда. Затем ты повел меня в главный зал и на глазах у всех умолял отца назначить меня наследником, угрожая отказаться от титула самому...
Се Чжичжан рассмеялся тихим смехом:
— Тогда я поклялся себе — это мой единственный младший брат, и всё, чего он пожелает, я как старший брат обязан ему дать.
Этот детский эпизод стерся в памяти Се Чжицзюня, но с тех пор, как он себя помнил, Се Чжичжан действительно ни в чем ему не отказывал.
Не находя слов благодарности, Се Чжицзюнь лишь заметил:
— Ты ведь скоро женишься. Я еще не поздравил тебя.
— Если хочешь поздравить по-настоящему, — усмехнулся Се Чжичжан, — помоги старшему брату отбиться от лишних тостов в день свадьбы.
— Зная твою слабость к вину, я тебя прикрою. — Уголки губ Се Чжицзюня дрогнули в улыбке, узкие глаза прищурились, придавая его красивому лицу особое очарование.
Се Чжичжан проводил взглядом Се Чжицзюня, бодро шагавшего в поместье рода хоу, и застыл на месте, погруженный в мысли.
Зная, что Пэй Чанхуай вряд ли примет его по официальной просьбе, Се Чжицзюнь просто перелез через заднюю стену поместья. Легкой походкой он избегал встреч с стражей, направляясь к покоям Пэй Чанхуая.
По дороге он размышлял о словах старшего брата. Хотя сам он плохо помнил тот случай, в таком поведении не было ничего удивительного — он всегда ненавидел подхалимов.
Се Чжицзюнь с детства был любимцем Су-вана и его супруги, его обслуживали более десятка слуг. Будучи своенравным ребенком, он тем не менее считал слуг своими товарищами по играм. Не зная меры в желании дружеского общения, он находил удовольствие в том, чтобы дразнить их.
При нем слуги лебезили, принимая даже побои как милость. Маленький Се Чжицзюнь искренне верил, что они боготворят его как драгоценность, без которой не могут жить.
Все изменилось в день, когда император подарил ему меру агатов. Желая устроить между слугами соревнование за камни, он нечаянно подслушал их разговор. Они шептались о его скверном характере, говоря, что терпят его только из-за титула наследника Су-вана...
В ярости Се Чжицзюнь приказал забить палками всех тринадцать приближенных слуг. Ребенком он наблюдал, как живых людей превращают в кровавое месиво, слышал их мольбы, но не чувствовал страха — только удовлетворение.
С тех пор он не допускал к себе слуг, предпочитая делать всё сам. В скуке он часто переодевался в служительские одежды и сбегал из поместья , какое-то время даже притворялся нищим, собирая милостыню у сада резиденции Ланьцанъюань вместе с другими попрошайками.
Ланьцанъюань был местом, куда постоянно наведывались столичные сановники и знатные особы. Среди них попадались и недавно прибывшие в столицу чиновники — один-другой нерадивый, не узнавший наследника Су-вана, брезгливо плевал в его сторону, пинал ногой и гнал прочь.
Се Чжицзюнь валился на землю, хватаясь за живот, и хохотал до слез. Затем доставал табличку наследника и швырял обидчику под ноги.
Увидев знак, чиновник тут же падал на колени, словно пес, умоляя о пощаде, рыдая и сожалея о содеянном.
Наблюдая, как быстро меняются их лица, Се Чжицзюнь находил это невероятно забавным. Он получал от такой игры огромное удовольствие и никак не мог остановиться.
Однажды у сада Ланъцаньюань он заметил роскошную колесницу, которой раньше не видел. Окружающие пояснили, что она принадлежит недавно назначенному цензору Чэнь Вэньчжэну.
Игривое настроение вновь овладело Се Чжицзюнем. Вымазав лицо сажей, он пробирался сквозь толпу, пока не вцепился в колесницу.
Размахивая потрескавшейся пиалой с парой медяков, он завопил:
— Ваша милость, подайте бедняку, сжальтесь!
Занавеску отдернули, но внутри оказался не Чэнь Вэньчжэн, а юный господин, словно выточенный из яшмы. Его черные как смоль волосы были перехвачены нефритовой бусиной, одежда из тончайшего шелка украшена узором из бамбуковых листьев, на поясе — нефритовая пряжка, на ногах — серебряные сапоги. Один лишь наряд выдавал в нем изнеженного представителя знатного рода.
Се Чжицзюнь замер, увидев его ясные глаза, белоснежную кожу и облик, будто сошедший с древнего свитка — точено как у небожителя.
Юноша тоже испугался, несколько раз пытаясь что-то сказать, но так и не смог выдавить ни слова.
Стражи, сопровождавшие колесницу, схватили Се Чжицзюня за пояс:
— Эй, нищий, проваливай!
Се Чжицзюнь сделал вид, что вырывается, и тогда юный господин поспешно вышел:
— Оставьте его, не надо!
Стражи не посмели ослушаться и отпустили Се Чжицзюня.
Юноша озирался, явно не зная, как поступить, и наконец снял с волос нефритовую бусину, бережно положив ее в разбитую чашу.
— Возьми, — прошептал он.
Се Чжицзюню стало любопытно — такой робкий, будто никогда не покидал поместья. Чей же это отпрыск?
— Мало! — заныл он. — Хочу еще! Я голоден!
Один из стражников не выдержал:
— Ты вообще понимаешь, сколько на эту бусину можно еды купить?
Се Чжицзюнь фыркнул:
— Если говорить о деликатесах, то и на один прием не хватит.
Стража хотела прогнать наглеца, но юноша остановил их:
— У меня больше нет с собой. Но если... если ты снова проголодаешься, приходи ко мне домой.
Се Чжицзюнь ухватился за его рукав:
— Легко сказать! А вдруг ты обманываешь?
— Я никогда не лгу! — вспыхнул юноша.