Глава 42. Я странник среди ветра и снега.
Телеграмм канал: @UncleanNovel
Размещение перевода на других читалках с разрешением переводчика.
Одинокий журавль подает голос. (II)
В семье Пэй был завет: «Лишь исправив себя, сможешь исправить других». Только тот, кто сам идет прямым путем и сидит с достоинством, имеет право учить других честности. И Пэй Вэнь воплощал это лучше всех.
В сердце Пэй Чанхуая его старший брат был умным, выдающимся, благородным и талантливым. С детства и до сего дня он был примером для подражания. Но теперь Пэй Чанхуай узнал, что ради будущего семьи Пэй Вэнь позволил Чжао Сюаню погибнуть невинно.
В душе Пэй Чанхуая похолодело. Он тихо проговорил:
— Так не должно быть.
Приближенный слуга не удержался и вступился за Пэй Вэня:
— В те годы старший молодой господин был возведен в должность заместителя министра военных дел в столь юном возрасте. Со всех сторон на него смотрели сотни глаз. Один неверный шаг — и не только он один понес бы наказание, но и весь хоуфу оказался бы под ударом. С одной стороны — хоуфу, с другой — Чжао Сюань. Как можно совместить сыновнюю почтительность и долг? Какой выбор он мог сделать? К тому же, молодой хоу и сам знает, что было после. Старший молодой господин подал в отставку с поста заместителя министра и добровольно отправился охранять границу. Тогда все думали, что он хочет закалить себя вдали от дома, но на самом деле он искупал вину...
Пэй Чанхуай долго молчал, затем тихо сказал:
— Но разве это может искупить жизнь?
Как бы он ни искупал вину, Чжао Сюань уже мертв.
Теперь стало ясно, почему Чжао Юнь с самого начала так старался попасть в северный лагерь армии Улин. Только там у него был шанс отомстить Лю Сяну и семье Пэй.
Эта ловушка позволила убить Лю Сяна и его сына, отобрать у Пэй Чанхуая военную власть и заставить сына Пэй Вэня, Пэй Юаньмао, совершить роковую ошибку...
Одним выстрелом убить трех зайцев.
Вспоминая эту череду несчастий, Пэй Чанхуай невольно содрогнулся. До этого момента он не заметил ни единого намека, незаметно попав в ловушку Чжао Юня.
Слова Чжао Юня о том, что он восхищается семьей Пэй за их преданность и доблесть, были ложью. Его стремление навести порядок в армии и добиться реформ — ложью. Его доверие, которое позволяло ему выпустить Лю Сяна из тюрьмы без вопросов, — тоже ложью...
За время, проведенное с Чжао Юнем, он постепенно забыл о его склонности к расчетам, забыл, как Чжао Юнь, только прибыв в столицу, использовал компромат на Чэнь Вэньчжэна для заключения сделки, в которой не мог проиграть.
С самого начала Чжао Юнь приблизился к нему с целью мести. И кто знает, как Чжао Юнь воспринимал его все это время? Наверное, считал, что сыновья семьи Пэй никуда не годятся — глупые и смешные.
Пэй Чанхуа мгновенно ощутил пустоту в сердце и горько усмехнулся. Сейчас следовало бы быстро придумать контрмеры, но он внезапно почувствовал смертельную усталость.
Ему хотелось видеть отца и брата, хотелось видеть Се Цунцзюня. Если бы они были здесь...
Пэй Чанхуа закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.
Он больше не смел мечтать о тех прекрасных временах, иначе как бы он выдержал нынешние долгие и тягостные дни?
Известие о том, что Лю Сян был найден убитым за городом, быстро достигло Министерства наказаний. Два заместителя министра, услышав об этом, обомлели от ужаса.
Лю Сяна забрал Пэй Чанхуа, и это произошло как раз перед допросом Чжао Юня. Любой бы заподозрил, что Пэй Чанхуай, опасаясь, что Лю Сян под пытками назовет имя хоуфу, решил устранить его.
По закону они должны были немедленно отправиться в поместье хоу, арестовать Пэй Чанхуая и доставить на допрос. Но поскольку он был Чжэнцзэ-хоу и занимал высокий пост, даже Министерство наказаний не осмеливалось действовать опрометчиво. Два заместителя министра, посовещавшись, решили сначала отправиться в поместье великого наставника Сюя и спросить его мнения.
Великий наставник Сюй, узнав о случившемся, немедленно написал приказ и отправил людей в поместье хоу, чтобы вызвать Пэй Чанхуая на допрос.
Солдаты с мечами вошли в хоуфу, нашли Пэй Чанхуая и почтительно объяснили причину своего визита.
Пэй Чанхуа сидел спокойно, держа в руках грелку. Рядом с ним не было ни охраны, ни оружия. И все же никто не осмеливался даже прикоснуться к нему.
Лишь один храбрец, высокомерно размахивая приказом великого наставника, настаивал на том, чтобы надеть на Пэй Чанхуая кандалы.
Пэй Чанхуай заранее предвидел, что в конце концов именно из поместья Тайши придут забирать его. Без тени удивления он усмехнулся и спокойно произнес:
— Взять меня под стражу? Боюсь, ты не дорос до такого.
С этими словами Пэй Чанхуай поднялся, заставив стражников рефлекторно отступить на два шага.
— Что касается смерти Лю Сяна, — сказал Пэй Чанхуай, — то я лично дам объяснения Его Величеству.
Прежде чем у него успели спросить, как именно он собирается это сделать, Пэй Чанхуай при всех снял нефритовый пояс, сбросил верхнюю одежду и остался в одном тонком ханьфу. Затем он один вышел из покоев, ступил в снег и направился прямо к вратам У, ведущим во внутреннюю часть императорского дворца.
Стоя в ледяном ветру, Пэй Чанхуай держался прямо, как заточенный меч, а его лицо было холодным, словно мелкий снег. Он поднял взгляд на высокие багряные стены дворца, взметнул полы ханьфу и опустился на колени.
Императорская стража ворот У остолбенела.
Пэй Чанхуай склонился в поклоне и произнес:
— Виновный сановник Пэй Юй, осыпанный небесной милостью, много лет командовал армией Улин. По своей слабости и нерадению допустил разложение в войсках, породил алчность и сокрытие преступлений, нанес урон государству и обманул ожидания Сына Неба. Ныне пришел добровольно признать вину, моля о милосердии.
От самых ворот Пэй Чанхуай начал совершать «три поклона и девять земных коленопреклонений»[1]. После каждого он громко повторял свою вину, так прошел на коленях сотни ступеней, не останавливаясь.
1. Высшая форма ритуального поклона в традиционном китайском этикете, означающая глубочайшее почтение, раскаяние или мольбу.
В белом снегу, словно скрывались лезвия, таилась пронизывающая до костей стужа. Холод сковал его руки и ноги, боль въелась в самое нутро.
Этот поступок Пэй Чанхуай был настолько невероятен, что стража, собиравшаяся доставить его в Министерство наказаний, растерялась. Не понимая его намерений, они вернулись в поместье Тайши для доклада.
В за бамбуковой занавесью павильона Тинсюэгэ, на перилах у замерзшего озера с удочкой в руках сидел сам Сюй Шоучжо — действующий Тайши.
Докладывающие стражи опустились на колени у павильона, потупив взоры и сдерживая дыхание, не смея даже взглянуть на того, кто находился внутри.
В это время Сюй Шичан тоже ждал у павильона, пока отец проверит его уроки. Увидев, что родитель собирается заняться делами, он обрадовался возможности сбежать:
— Государственные дела превыше всего. Не смею отвлекать вас, отец. Пойду лучше усердно учиться.
— Постой, — остановил Сюй Шоучжо порыв сына улетучиться. — Останься, послушай, в чем дело.
— Вряд ли это нужно, я всё равно ничего не пойму, — пробормотал Сюй Шичан, приподняв веки и украдкой бросив взгляд в сторону павильона. В конце концов, ослушаться он не посмел и покорно вернулся на место.
Стражи почтительно доложили о том, как Пэй Чанхуай отправился во дворец повиниться.
Сюй Шоучжо не проронил ни слова в ответ, лишь велел им удалиться.
Едва те вышли, Сюй Шичан, чьё лицо до сих пор оставалось неподвижным, опустился на колени перед бамбуковой занавесью.
Из-за занавеси раздался глухой голос Сюй Шоучжо:
— Почему ты на коленях?
Сюй Шичан опустил голову, но брови его были нахмурены.
— Отец, сын умоляет вас — спасите брата Чанхуая.
— Ради Пэй Юя ты готов пасть на колени перед другими? Вижу, ты всё больше преуспеваешь.
— Вы не другие, вы мой отец, — сказал Сюй Шичан. — Отец, я не дурак. Многое я вижу яснее, чем кто-либо. Если вы не хотите, чтобы я знал, я притворяюсь глупцом. Ваши политические взгляды расходятся со взглядами старого хоу, наши семьи при дворе никогда не ладили... Всё это я могу делать вид, что не замечаю...
Он сжал губы, и в его голосе зазвучала нетерпеливость:
— Но я... я просто не понимаю! Теперь, когда семья Пэй и так в таком состоянии, зачем вам ещё и чинить препятствия брату Чанхуаю? Он прекрасно управляется с армией Улин, а вы нарочно подсунули ему Чжао Юня, чтобы досадить ему. Теперь, когда Министерство наказаний ищет на него управу, зачем вам вмешиваться в то, как они его арестовывают? Вы вынудили брата Чанхуая идти на поклон к императору, выставили его перед лицом Его Величества...
Сюй Шоучжо отложил удочку, и в его голосе невозможно было разобрать, гневается он или нет.
— Ты забываешься.
— Пусть забываюсь! Если хотите ударить — бейте, но эти слова я обязан сказать, — с болью в голосе произнёс Сюй Шичан. — Отец, мы с Чанхуаем росли вместе. В детстве я, резвясь, залез на дерево в диком лесу, поскользнулся и свалился, сломав ногу. Я был в ужасе, взывал к небу и земле, но никто не откликался. Множество слуг из поместья Тайши искали меня, но не могли найти. И только Чанхуай помнил, где я мог быть. Именно он нашёл меня первым в тот день. Увидев, что я сломал ногу, он, невесть откуда взяв силы, взвалил меня на спину и понёс обратно, доставив в лечебницу. Когда мне вправляли кость, я плакал от боли. Чанхуай взял меня за руку и утешал, говоря, чтобы я не боялся. Лишь когда лекарь предложил перевязать и его раны, я узнал, что по дороге он тоже упал, поранив ногу об острый бамбуковый корень. Вся штанина была в крови... Увидев это, я подумал, что даже родной брат не поступил бы иначе.
Слёзы уже текли по его лицу. Он вытер их и снова склонился в поклоне перед павильоном Тинсюэгэ.
— Отец, на этот раз я умоляю вас, как сын. Умоляю вас проявить великодушие и оставить брата Чанхуая в покое.