Глава 44. Я странник среди ветра и снега.
Телеграмм канал: @UncleanNovel
Размещение перевода на других читалках с разрешением переводчика.
Одинокий журавль подает голос. (IV)
Пэй Чанхуай шатался, с трудом взбираясь в карету, опираясь на её стенку. Устроившись рядом с Чжао Юнем, он опустил занавеску, но порыв ветра всё же проник внутрь, заставив его содрогнуться.
Его губы были бескровны, а щёки пылали неестественным румянцем — видимо, он порядком замёрз. Чжао Юнь снял свой плащ, собираясь накинуть его на Пэй Чанхуая, но тот остановил его руку:
В его взгляде читалась холодность — не ледяная и твёрдая, а скорее подобная лунному свету: казалось бы, рядом, но дотянуться невозможно.
Чжао Юнь отвёл руку и усмехнулся:
— Выглядишь так, будто я тебе что-то должен. Пэй Юй, знай: Лю Сян обязан был умереть. Такая смерть для него — ещё слишком милостивое наказание.
— Из-за несправедливости, постигшей твоего брата Чжао Сюаня?
— Должен бы знать, — ответил Пэй Чанхуай.
Если это был неоконченный грех его старшего брата Пэй Вэня, то ему следовало его искупить.
— Ты вступил в армию Улин, направив остриё против Лю Сяна, потому что он связан с делом о казни твоего брата?
— Связан? — холодно произнёс Чжао Юнь. — Можно сказать, что не будь его, мой брат остался бы жив.
В год гэн-инь на уездных экзаменах в Хуайчжоу участвовали четверо молодых людей из местных знатных семей.
Их семьи поколениями занимались торговлей, поддерживали друг друга, и дела их процветали. Связанные брачными узами, они делили радости и горести. На этих экзаменах четверо сговорились подкупить экзаменаторов, чтобы заранее получить задания и заполучить звание цзюйжэня для отчёта перед семьями.
Они выяснили, что главным экзаменатором назначен Пэй Вэнь — старший сын Чжэнцзэ-хоу, заместитель министра военных дел и младший генерал армии Улин, известный своей непреклонностью. Помощниками были два академика Ханьлинь — высокомерные литераторы, до которых тоже было не достучаться.
Лишь инспектор Лю Сян, выходец из бедной семьи, получивший небольшую должность в армии Улин благодаря старому хоу, славился любовью к деньгам, вину и яствам. Четверо подсунули ему тысячу лянов серебра в коробке с сушёными фруктами — как пробный камень.
Как и ожидалось, Лю Сян в тот же день принял их, и они вручили ему ещё три тысячи лянов, прося уладить дело.
Лю Сян взял взятку и перед экзаменами воспользовался положением, чтобы передать им задания. Как инспектор, он также отвечал за досмотр и тайно позволил пронести шпаргалки.
Всё должно было остаться в тайне, но на каком-то этапе другие экзаменуемые что-то заподозрили. После экзаменов один из них донёс властям о мошенничестве.
Пэй Вэнь как главный экзаменатор немедленно начал расследование.
Четверо, терзаемые страхом, впали в панику — разоблачение грозило им смертной казнью. Они признались родителям, и те собрали десять тысяч лянов, чтобы подкупить Лю Сяна и замять дело.
Лю Сян был в замешательстве, но тут два помощника при проверке работ выделили пятерых подозреваемых: четверых знатных юношей и ещё одного — Чжао Сюаня, бедного студента.
Чжао Сюань, родом с берегов реки Хуай, был сыном земледельцев, без связей и покровителей, одинокий в Хуайчжоу.
Лю Сян осенило. Он собрал четырёх юношей и их отцов, заявив, что спасти их репутацию невозможно, но есть способ сохранить жизни — если они будут следовать его указаниям и никогда никому не расскажут о случившемся. За это требовалось ещё четыре тысячи лянов.
Родители, уже готовые на всё ради спасения детей, легко согласились.
Далее события развивались так, как знал Пэй Чанхуай: четверо, следуя указаниям Лю Сяна, единогласно указали на Чжао Сюаня как на организатора, чтобы смягчить свою участь.
А Лю Сян подложил в вещи Чжао Сюаня четыре тысячи лянов.
Свидетели и вещественные доказательства были налицо. Скандал утих после того, как Чжао Сюань «покончил с собой от угрызений совести».
Выслушав объяснения Чжао Юня, Пэй Чанхуай долго молчал, затем спросил:
Чжао Юнь поиграл нефритовым украшением на поясе и усмехнулся:
— Очень просто. Я нашёл тех четверых, что оклеветали моего брата. Кто недоговаривал или ошибался — тому я отрубал палец. Сначала они упрямились, но когда увидели кровь — попадали на колени, как собаки, каясь и наперебой пытаясь восстановить честь моего брата... Пэй Юй, как думаешь, они жалели, что подставили Чжао Сюаня, или что попались мне?
Его тон был беззаботным, будто говорил о чём-то постороннем.
Пэй Чанхуай не мог понять, отчего ему так тяжко. Может, от долгого стояния на коленях, от пронизывающего холода — ноги онемели от боли, руки одеревенели, и даже в тёплой карете его не покидала дрожь.
С каждым словом Чжао Юня резь в животе становилась нестерпимей. В конце концов он сжал живот, подавляя рвотные позывы, и бледно произнёс:
— Мой старший брат Пэй Вэнь, как главный экзаменатор, не смог восстановить справедливость для твоего брата. От его имени я приношу тебе извинения.
Будь это кто-то другой, слова звучали бы фальшиво. Но Пэй Чанхуай, сказав это, поднялся и опустился на одно колено перед Чжао Юнем. В его позе не было уничижения — лишь предельная искренность.
Чжао Юнь отлично знал, что не вправе прощать от имени Чжао Сюаня. Но видя Пэй Чанхуая таким, он на миг дрогнул: возможно, это извинение позволило бы его брату обрести покой.
К тому же, к Пэй Чанхуаю это не имело отношения.
— Мой брат пал в битве при Цзоумачуань шесть лет назад. Жена и ребёнок ни в чём не виноваты. Чжао Юнь, если твоя ненависть не угасла — обрушь её на меня, но не трогай Пэй Юаньмао.
Тот всегда верил, что возмездие должно настигать виновных. Если бы не интриги Тайши, он бы не стал вредить Пэй Юаньмао. Но дело сделано, и оправдываться он не собирался. Рвение Пэй Чанхуая защищать других задело его.
Задело, что Пэй Чанхуай всегда думает о других. Что живёт ради семьи и долга.
— Всё что угодно? — с искоркой в глазах переспросил он.
Наклонившись, он дыхнул Пэй Чанхуаю в ухо, отчего тот вздрогнул.
Чжао Юнь всегда говорил с лёгкой игривостью, но теперь его тон казался Пэй Чанхуаю почти оскорбительным.
Глаза Пэй Чанхуая налились кровью. Стиснув зубы, он сжал запястье Чжао Юня ещё сильнее, губы побелели.
— Чжао Юнь, я готов принять любой твой вызов, но не смей больше унижать меня таким образом!
Чжао Юнь, и без того раздражённый, ответил с усмешкой:
— Унижать? Любопытно. В Ланьцанъюане ты стонал подо мной громче всех — разве это не было взаимностью? Или и это ты называешь унижением?
При упоминании Ланьцанъюань Пэй Чанхуай вспомнил, как тогда искренне благодарил его за спасение. Теперь же это стало поводом для насмешек.
Гнев переполнил его. Он попытался встать, но подкошенные колени подвели — и он рухнул вперёд!
Чжао Юнь инстинктивно поймал его:
Пэй Чанхуай рухнул в его объятия, голова беспомощно склонилась на плечо Чжао Юня. Перед глазами всё поплыло, мир завертелся в бешеном хороводе. Губы его были сухими и горячими, он пытался подняться, но в теле не осталось ни капли сил.
— Чжао... Чжао Юнь... — хрипло прошептал он, но прежде чем смог договорить, сознание оставило его.
Чжао Юнь откинул парчовый плащ и ахнул — колени Пэй Чанхуая были залиты кровью, а всё тело пылало, как раскалённые угли. Лоб под ладонью тоже горел — видимо, холод проник в кости и вызвал жар.
Он был жесток. Прежде всего — к себе самому. И терпелив до безумия — вынес все эти муки и лишь сейчас сдался.
Сердце Чжао Юня сжалось от досады и тревоги. Он крепче прижал Пэй Чанхуая к груди и крикнул кучеру:
— Быстрее, в усадьбу!
У ворот генеральской усадьбы Чжао Юнь закутал Пэй Чанхуая в свой плащ, скрыв лицо, и на руках вынес из кареты.
Вэй Фэнлинь, увидев их в таком виде, не проронил ни слова, лишь шагнул вперёд, чтобы взять Пэй Чанхуая и облегчить ношу господину.
Но Чжао Юнь уклонился, не позволив ему прикоснуться:
— Позови лекаря.
Пэй Чанхуай оказался неожиданно лёгким — в тонкой талии прощупывались твёрдые кости. Держа его на руках, Чжао Юнь чувствовал, будто нёс котёнка — боялся то уронить, то сжать слишком сильно и сделать больно.
Он почти бежал по коридорам, неся Пэй Чанхуая прямо в спальню, где бережно уложил его на кровать.
Спину Чжао Юня покрыла испарина — от страха ли, он и сам не знал. Не тратя времени на раздумья, он сбросил верхнюю одежду, нашёл ножницы и аккуратно разрезал ткань, прилипшую к окровавленным коленям.
Под ней открылись ужасные чёрно-фиолетовые раны, запёкшаяся кровь на прежде безупречной, будто нефритовой, коже смотрелась кощунственно.
Чжао Юнь замер, растерянный. Он провёл пальцами по пылающему лбу Пэй Чанхуая и наконец прошептал:
— Как ты мог терпеть такую боль?
Ветераны армии Улин рассказывали, что в детстве Пэй Юй был плаксой — споткнётся и уже краснеет. Где теперь тот мальчик?
Вскоре прибыл лекарь. Пульс, осмотр ран... Холод проник глубоко, жар был сильным. К счастью, годы тренировок с мечом закалили тело Пэй Чанхуая крепче обычного. Сильное снадобье, потение — и дело пойдёт на поправку.
Но с ранами на ногах сложнее. Ходить как прежде в ближайшее время не получится. Нужен покой, тщательный уход, иначе могут остаться последствия.
Проводив лекаря, Чжао Юнь вручил ему серебряный слиток в награду и наказал забыть, что видел его здесь. Лекарь, разумеется, понял — принял серебро и поклялся молчать.
В генеральской усадьбе не нашлось никого, кто мог бы ухаживать за Пэй Чанхуаем, так что Чжао Юню пришлось взять это на себя. Сначала он переодел его в чистое, затем поил горьким отваром ложка за ложкой.
Пэй Чанхуай, казалось, терпеть не мог горечи — даже в беспамятстве хмурился и стонал. Чжао Юнь, видя это, невольно заговорил ласково:
— Выпьешь лекарство — дам чего-нибудь сладкого, хорошо?
Тут же вспомнил, что Пэй Чанхуай как-то упоминал, что не любит сладкое. Нахмурившись, Чжао Юнь пробормотал:
После лекарства он обмакивал палочки в слабый сахарный сироп и по капле смачивал ему губы, проявляя больше терпения, чем на рыбалке или за игрой в го. Пэй Чанхуай пил с перерывами, и только к сумеркам наконец успокоился.
За пологом кровати Пэй Чанхуай спал спокойно. Чжао Юнь, откинувшись на подушку, сидел рядом. Не в силах заснуть, он подпер голову рукой и внимательно разглядывал его лицо.
Болезнь сделала черты резче, но ресницы казались еще чернее и длиннее. Чжао Юнь лениво считал их, пока постепенно не сдался под натиском сна.
Глубокой ночью сквозь дрему он услышал, как Пэй Чанхуай стонет от боли, и мгновенно проснулся. Зажег светильник и обернулся — жар не спал. Изящные брови были сведены в страдальческой гримасе, лоб покрыт испариной, мокрые ресницы слиплись, будто от слез.
Чжао Юнь понял: действие обезболивающего прошло, отсюда и мучения. Но вторую дозу давать было нельзя. В досаде он прошелся туда-сюда, затем взял со стола складной веер, сел у кровати и принялся легонько обмахивать раны на коленях.
Легкий ветерок едва смягчал боль, но Пэй Чанхуай перестал стонать.
Чжао Юнь лениво зевнул, продолжая вяло махать веером. Взглянув на лицо Пэй Чанхуая, он усмехнулся:
— Чанхуай, скажи, кому еще доводилось удостоиться таких забот от генерала? Как ты собираешься возместить мне, кроме как отдавшись?
Пэй Чанхуай что-то пробормотал, словно отвечая, но слишком тихо — Чжао Юнь не разобрал.
Он сложил веер, наклонился к Пэй Чанхуаю, коснулся его щеки и тихо спросил:
— Что ты сказал? Может, пить хочешь?
Пэй Чанхуай еще не пришел в себя, но инстинктивно сжал его руку.
Чжао Юнь не сдержал улыбки, перехватил его ладонь и нежно провел пальцами по влажной коже: