Глава 82. Цвет моей компании – чёрный (Новелла 18+)
Ли Гё Ха несколько раз перепроверил номер. Одиннадцать цифр. Их было проще запомнить, чем выигрышные номера лотереи, так что ошибки быть не могло.
Тогда почему номером Хви Гёна пользуется кто-то другой?
Гё Ха, не раздумывая, бросился искать ближайший рейс в Корею. Времени на пустые размышления не было. Адрес Хви Гёна он знал. Код от двери — тоже. Куда эффективнее было увидеть всё своими глазами, чем сидеть и изводить себя догадками.
Благодаря опыту прошлого круга найти прямой рейс до Кореи не составило труда. В отличие от предыдущего раза, он отправил профессору имейл, соврав про срочные семейные дела, и предупредил Эми, с которой успел немного сдружиться, что какое-то время не сможет посещать занятия.
Семью о своём возвращении он намеренно не оповестил. Четырнадцатый круг научил его, что незапланированное появление может вызвать массу проблем, если о нём узнают.
Спустя десять дней после того первого утра, Гё Ха аккуратно собрал вещи в своей студии и сел на самолёт до Кореи. Профессор ответил на удивление любезно, написав, что в университете есть система академического отпуска и что он может написать, если вернуться в Штаты будет проблематично.
Да, с каждой новой итерацией ты становишься мастером в чём угодно. Вот только опыт не мог унять тревогу за Чон Хви Гёна. Почему он до сих пор не вышел на связь после перехода в пятнадцатый круг? Гё Ха с ужасом думал о том, что Хви Гён мог снова быть ранен или лежать где-нибудь без сознания.
Он даже не мог вспомнить, как они вообще оказались в пятнадцатом круге. Память была пуста. Это наводило на мысль, что Хви Гён запустил регрессию без его ведома.
И это было, безусловно, странно. Не в духе Чон Хви Гёна было насильно тащить его в новый круг без предупреждения. Особенно зная, что есть кто-то, кто последует за ним в эту бездну. Даже если бы Хви Гён посчитал регрессию необходимой, он бы сначала поговорил с ним. В этом Гё Ха был уверен, хоть и знал его всего два круга.
И всё же Хви Гён решил всё за него, не оставив ни единой подсказки. Это решение было не просто странным — оно было чудовищным. Впрочем, самым пугающим было то, что он сам, Ли Гё Ха, какое-то время после регрессии совершенно не помнил Хви Гёна.
Сложив воедино имеющиеся факты, он пришёл к неутешительному выводу: дела плохи. И пусть он не знал в точности, что произошло, было очевидно — пятнадцатый круг развивался по совершенно иному, дурному сценарию.
Разве не предупреждала его бабушка? Если по несчастливой случайности они перейдут в следующий круг, даже он окажется в ловушке навеки. Гё Ха не до конца понимал смысл тех слов, но одно он знал точно: этот пятнадцатый круг отличался от всех предыдущих.
Все двенадцать с лишним часов полёта Гё Ха не переставал думать о Хви Гёне. Его беспокойство было таким же, как и в прошлом круге. Разве что теперь к нему примешивалась леденящая мысль о том, что все те десять дней, что выпали из его памяти, Хви Гён мог быть болен и один.
Ли Гё Ха всегда желал одного: чтобы Чон Хви Гён был здоров.
Это чувство родилось в нём в тот самый миг, как он его впервые увидел. Поскольку именно за Хви Гёном было право на регрессию, Гё Ха отчаянно надеялся, что тот сможет прижиться в текущем круге и просто жить спокойно. Когда он увидел, как Хви Гён, несмотря на сотрясение мозга, упрямо рвётся на работу, он подумал, что если так пойдёт и дальше, дело кончится похоронами, и от всего сердца пожелал ему здоровья.
И даже когда Хви Гён признался, что не может умереть, и даже когда Гё Ха узнал, что тот — такая же жертва принудительных регрессий, его тревога за него никуда не делась.
Поначалу это была чистая симпатия. Сочувствие к парню, которому фатально не везло, который страдал, не совершив ни единого проступка.
Конечно, по этой мерке и самого Гё Ха можно было назвать несчастным — из-за Хви Гёна его больше десяти раз затаскивали в аспирантуру, — но, по крайней мере, над Гё Ха не довлело условие «быть трудоустроенным до тридцати лет».
Гё Ха думал, что именно это проклятие и сломило дух Хви Гёна. Выражение его лица в тот миг, когда он, вцепившись в Гё Ха, с отчаянием спросил, почему всё стало так просто… В нём был страх путника, изнывающего от жажды в пустыне и наткнувшегося на оазис, — страх, что это лишь мираж.
Это была самая сильная, самая неприкрытая эмоция, которую Чон Хви Гён когда-либо показывал ему.
К этому сдержанному отчаянию Хви Гёна Гё Ха так и не смог привыкнуть. Сколько бы раз он его ни видел, оно оставалось для него чужим. Хви Гён в каждом круге выкладывался до последнего, даже зная, что будет следующий. Словно тот, кто до последнего надеется на финал… Словно готовый без раздумий шагнуть в огонь, лишь бы ему пообещали, что в нём он сможет сгореть дотла.
Когда он услышал эту тихую мольбу — «Пожалуйста, убей меня!» — даже его, Ли Гё Ха, накрыло с головой. Он испугался. Испугался, что Хви Гён и впрямь может умереть. Ему было больно видеть, как тот не бережёт себя, повторяя, что бессмертен. И каждый раз, когда на лице Хви Гёна появлялось это выражение, словно он вот-вот истает, сотрётся из этого мира, Гё Ха охватывал животный страх.
Он хотел, чтобы Чон Хви Гён не исчез. Хотел, чтобы, даже если для него и наступит конец, он смог бы выбрать «продолжение». Гё Ха хотел жить вместе с Хви Гёном. Носить красивую одежду, есть вкусную еду, создавать то, что им нравится, и наконец-то обрести покой.
И в какой-то момент это перестало быть просто сочувствием. Теперь тревога за больного и измученного Хви Гёна волновала его куда больше, чем перспектива снова вернуться в первое утро первого семестра в магистратуре.
Даже зная, что их ничего не связывает, он ревновал его к каждому, кто проявлял к нему интерес. А когда Хви Гён изредка улыбался, Гё Ха ликовал так, словно покорил Эверест.
Во всём, что касалось Хви Гёна, Гё Ха не знал меры.
И это при том, что до этого умение соблюдать баланс и действовать по ситуации было его главным талантом. Но как Хви Гён изменился из-за него, так и он сам не мог не измениться из-за Хви Гёна.
Потому что Чон Хви Гён не был просто «кем-то», с кем Ли Гё Ха мог обращаться как попало.
Желание, загаданное им в семь лет, наполовину сбылось, а он и не заметил. И пусть никто не исполнял его желания, он сам, автор этого желания, смог его исполнить.
«Я хочу пережить предначертанную судьбой любовь».
Он больше не был семилетним ребёнком. Он вырос и стал тем, кто может сам добиться того, чего хочет. Тем, кто сам, без чьей-либо помощи, способен исполнить свои мечты.
Люди обращают свои желания к богам. И наоборот — приносят свои клятвы людям. В этом и заключается разница между желанием и клятвой. Сущности, исполняющие желания, обычно даруют то, что лежит за гранью человеческих сил. Но те, кто слышат клятвы, — отнюдь не всемогущи.
Именно поэтому первые клятвы были до смешного просты. В отличие от желаний, в которых отражены все чаяния души, клятвы были всего лишь обещаниями. Не убивать друг друга. Не красть чужое. Верить в одно и то же… Клятвы были обречены казаться ничтожными в сравнении с желаниями. Всего лишь пышными обещаниями.
Однако порой клятвы действовали куда сильнее желаний.
Люди начали ставить на кон самих себя ради этих, казалось бы, ничтожных обещаний. И с этого момента клятвы обрели магическую силу. А если собственной жизни было мало, в залог приносили свои семьи, целые роды или нечто ещё более драгоценное.
Именно поэтому те, кто нарушал клятвы, часто, как и счастливчики с исполненными желаниями, кончали плохо. Нарушивших обещание не убивать закалывали их же последователи. Захватившие чужое имущество до конца своих дней боялись таких же воров, как они сами. А между теми, кто начинал верить в противоположное, вспыхивали бесконечные войны. Так желания и клятвы оказывались схожи в одном — они часто приводили к дурным последствиям.
Но были и те, кто хранил свои клятвы до конца. Даже самые пустяковые, самые ничтожные. Обещания, которые можно было с лёгкостью забыть, стоило лишь захотеть.
Это было сродни проклятию. Пятилетний Чон Хви Гён наслал проклятие на семилетнего Ли Гё Ха.
Уверенный, что будет болеть всю жизнь, он произнёс эти слова в отчаянной детской надежде, что этот драгоценный барчук, не знающий мира, познает ту же боль, что и он. Порой такие слова действуют, даже если в них не было злого умысла.
Как мог маленький ребёнок, измученный болезнями и чувством вины перед матерью, не возненавидеть сверстника, который решил проблему одним-единственным словом? В пять лет уже прекрасно осознаёшь, что такое лишения.
И поэтому Хви Гён спросил снова, глядя прямо в глаза.
— Ты обещаешь? Поклянёшься? Что будешь со мной, пока я не поправлюсь…
Семилетний Ли Гё Ха был таким дурачком, что, казалось, даже не понимал значения слова «клятва». Хви Гёну было до смешного нелепо, что этот простак за него переживает. Гё Ха, должно быть, почувствовал, что Хви Гён считает его идиотом.
И всё же он произнёс это, улыбаясь. Легкомысленно. Не задумываясь.
Та клятва позже стала кандалами, сковавшими его. И хотя они оба вскоре забыли то детское проклятие, то обещание, ту клятву — с первой же осознанной регрессией Хви Гёна она снова вступила в силу.
Переход в пятнадцатый круг не был волей Хви Гёна. Когда он не выбрал откат добровольно, система намеренно подстроила автобусную аварию. Это было хуже любой принудительной регрессии.
Вернувшись в до боли знакомый первый день, Хви Гён сразу понял: пятнадцатый круг отличается от всех прочих. Он, как и всегда, направился к бабушке, но люди проходили мимо, не замечая.
Казалось, никто не видел Чон Хви Гёна в упор.
Медсестра, которую он видел столько лет, не узнала его. Но страшнее всего было то, что даже Ок Чжа, его бабушка, не могла его воспринять. Он пытался схватить её за руку, отчаянно звал по имени, но она даже не обернулась. Она вела себя так, словно её любимого внука, стоявшего прямо рядом, просто не существовало.
Чон Хви Гён определённо был здесь. Но для них — его не было.
Именно в этот миг перед глазами Хви Гёна вспыхнуло новое окно.
[Теперь вы можете найти работу получше. Вы можете работать где угодно. Вы можете уволиться в любой момент. Вы можете делать всё, что захотите.]
Системное окно вернулось к своему стандартному виду. Надпись «Неблагоприятный фактор» исчезла. Буквы, написанные шрифтом «Hamchorom Batang», больше не искажались, а размер окна перестал самопроизвольно меняться.
[Никто не сможет вас уволить. Ни один коллега не сможет вас предать. Вам больше не нужно думать об отношениях в коллективе или репутации. Можно не работать сверхурочно. Вы можете отдыхать, сколько пожелаете.]
Впервые за все эти долгие круги раздался громкий треск фейерверков. А весёлый звук уведомления был точь-в-точь как восторженный, злорадный смех.