Глава 8.3-8.4. Знакомьтесь, мой менеджер (Новелла 18+)
Глава 8.3
«Ты всё ещё злишься. Но какого чёрта ты так добр со мной, это сбивает с толку. Если ты продолжишь, я ведь снова забудусь и перейду черту. Если уж проводишь границу — проводи её чётко. А если нет — то принимай меня всего, без остатка».
— …Даже если бы я не был твоим менеджером, мы — друзья.
Возможно, это были слова, которые я хотел услышать больше всего на свете. Ведь я до хрипоты твердил, что он мне друг, а не менеджер. Я хотел быть его другом, а не его актёром, так что это был лучший из возможных ответов.
— И я, конечно, волнуюсь, когда мой друг болен.
Но, как ни странно, в тот миг я почувствовал лишь раздражение. Потому что причина его заботы была в том, что я «просто» друг. Моё настроение упало так низко, что к отношениям, о которых я когда-то отчаянно мечтал, я мысленно приписал слово «всего лишь».
«Ты говорил, что друзей бывает много. Значит, если заболеет другой твой друг, ты будешь так же о нём заботиться? Будешь таким добрым, словно готов отдать всего себя, а когда я вцеплюсь в штанину, умоляя не уходить, твоё лицо снова станет каменным».
Я и правда забыл, что он гей. А точнее, не забыл — просто не считал это чем-то, о чём стоит постоянно помнить. Гей он или нет, Квак Ын Хо от этого не менялся.
— Думаешь, я могу спать в одном доме с мужчиной?
Я знал, что это нелепая отговорка. Он просто выпалил первое, что пришло в голову, чтобы отвязаться от меня с моими уговорами остаться. Хотел напугать.
Парень, в котором, казалось, не было ни грамма сексуального желания. Парень, которого не трогала ни одна постельная сцена по телевизору, вдруг застесняется ночевать в одном доме с другим человеком? Да и какая, к чёрту, разница, что ему нравятся мужчины? Почему он не может остаться?
Я обдумывал его слова всю ночь, снова и снова. Мне стало не по себе. Я снова пошёл в душ, переоделся из халата в удобную одежду и сел на диван. Не думая ни о снотворном, ни о сне, я просто смотрел, как наступает рассвет.
И чем больше я думал, тем сильнее злился. Я перебрал в уме всех мужчин из его окружения, снова подумал о том, от кого он отказался, и даже придумал пару причин, по которым тот человек мог отвергнуть самого Квак Ын Хо. Волна глухого отчаяния поднялась из груди.
— Тот, кто тебе нравится, — мужчина?
Я ведь тоже мужчина. Ты сказал, что не можешь спать со мной в одном доме, потому что я мужчина. Ты, Квак Ын Хо, видящий во мне мужчину, — какого ублюдка ты там любишь?
— Ты же обещал больше не спрашивать.
Честно говоря, я даже не расслышал его твёрдого тона. Мне было ясно, что его чувства ещё не остыли. Но если тот человек не отвечал взаимностью, шансов не было. Зная характер Квак Ын Хо, он бы даже не попытался проявить интерес, так что эти отношения были обречены, так и не начавшись.
«…почему бы тебе просто не полюбить меня?»
Эта мысль ударила прямо в цель, и разум будто окатило ледяной водой. В тот миг, когда я осознал, что чуть не произнёс вслух, моё лицо окаменело.
Слава богу, я не сказал этого. Услышь Квак Ын Хо эти слова, он бы без колебаний послал меня, велев не нести чушь. Он бы посмотрел на меня как на ублюдка, с которым даже связываться нельзя, и сказал бы, что мой бред перешёл все границы.
К счастью, Ын Хо, похоже, не горел желанием развивать эту тему. Так было всегда, с самого начала: как только речь заходила о том, кто ему нравится, он замыкался. Раньше это раздражало, но в тот день, думаю, я был этому только рад.
Оставив его, я поднялся на второй этаж и долго лежал в кровати, прокручивая в голове наш разговор. Я думал, что от одного его присутствия в доме усну как младенец, но, наоборот, в голове всё стало ещё запутаннее.
«Предложить ему полюбить меня…»
Если честно, сама эта мысль должна была бы показаться мне отвратительной. Когда кто-то влюблялся в меня, это всегда было обременительным и раздражающим. Особенно, если это был человек того же пола. Я не интересовался мужчинами, скорее, даже недолюбливал их. Не то чтобы я был в восторге от женщин — просто люди в целом меня не особо привлекали.
Но эта мимолётная мысль, это предложение, исключив все доводы, заставило меня цепляться за тщетную надежду. И, оправдываясь тем, что я, должно быть, на секунду спятил, мне пришлось подавить новую волну подступавшего отчаяния.
Когда я думал об актёрах наших лет, на ум приходило сборище ничтожеств. Либо уроды, либо бездари, либо с гнильцой в характере. Изредка попадались те, у кого было всё, но они, как правило, были либо заняты, либо не имели с нами ничего общего.
А значит, среди них не было никого, кто мог бы понравиться Квак Ын Хо. Будь он по женщинам, я бы и не реагировал, но мысль, что это мужчина, заставляла меня закипать от ярости.
— Я никогда не видел никого красивее тебя.
Ты ведь сам это сказал. Говорил эти льстивые слова, что среди всех актёров я — лучший. Так почему, почему ты не любишь меня, а любишь какого-то другого ублюдка?
Я понимал, что это детская жадность, но ничего не мог с собой поделать. Чем больше я думал, тем больше находил поводов для злости.
Сдался? Так почему у тебя такое лицо? Почему ты так долго его любил и не мог мне сказать? Чёрт, Квак Ын Хо, чего тебе не хватает, чтобы с такой неуверенностью отказываться от человека?
Это недовольство, не отпускавшее меня до самого сна, в конце концов свелось к одному: «А не лучше бы ему любить меня?». Это было сродни несбыточной мечте, но помечтать было приятно. Конечно, в итоге всё оказалось тщетно — я знал, что этому не бывать.
— Честно говоря, было бы неприятно, если бы он связался со мной, пока я отдыхал.
Когда он сказал это о Шин И Чане, во мне боролись два чувства. Я испытал облегчение от его безразличного тона, но в то же время дёрнулся от слова «неприятно».
— Ну, если позвонит, то встречусь…
Он говорил так, будто ему нечего терять. Ни тени былого чувства, ни капли интереса. Парень, не проявлявший ни малейшего любопытства, отвечал так безучастно, словно ему было всё равно.
— Я примерно знаю, что он собирается сказать, так что в этом нет необходимости.
Что было бы, если бы мы не оказались в одном классе? Если бы я не подсел к нему и не заговорил, если бы не вёл себя как последняя скотина, не показывал ему свою слабость. Нет… если бы в свой двадцать второй день рождения я не пошёл смотреть на тот дурацкий экран.
Многие вились вокруг него, но рядом остался только я. Так что, может, мне стоит довольствоваться тем, что он хотя бы проявляет ко мне интерес. Волнуется, потому что я друг. Остаётся рядом, потому что он менеджер. И смотрит на меня этим своим прямым, честным взглядом.
— Не переусердствуй. Слышишь? Категорически.
Мне до тошноты надоело показывать свою слабость, но сердце замирало каждый раз, когда он проверял мою раненую руку. То, как он поправлял повязку, как его пальцы касались кожи, было таким мучительно-дразнящим, что в горле запершило.
— Малейшая боль — и сразу сливайся. Понял?
«А что, если травма не заживёт? Разве тогда он не останется моим менеджером?» Он был добряком, осознавал он это или нет, и вряд ли смог бы просто холодно отвернуться. В конце концов, как и с шоу «Знакомьтесь, мой менеджер», он мог бы остаться рядом. Пусть даже из одной лишь жалости. Пусть даже финал будет совсем не таким, как я мечтал.
— Квон Мин Хёк, сукин сын, я тебя сегодня прикончу!
Получать травмы на съёмках боевых сцен стало для меня рутиной. Не то чтобы я горел духом самопожертвования, просто вытерпеть боль было легче, чем переснимать дубль. Квак Ын Хо ненавидел эту мою привычку, но и избавиться от неё было нелегко.
Но я не стану оправдываться. В этот раз я намеренно переусердствовал. Потому что в голове билась мысль: а что, если заживёт не сразу? Вывихнуть запястье было ошибкой. Но терпеть боль — это было уже осознанное действие. Действие, совершённое с мыслью о Квак Ын Хо.
Я никогда не забуду тот миг, когда он заговорил — тихо, почти вкрадчиво. Лицо у него было холоднее льда, но в голосе, которым он сдерживал ругательства, звенел от волнения. И когда его низкий голос сорвался на крик, я, помимо стыда, почувствовал странное, острое возбуждение.
— Я сказал тебе не лезть на рожон! Где твои мозги?! Рука только начала заживать, а ты снова бросаешься в самое пекло!
Он был холодным. Нет, скорее, прохладным. Всегда ровный, как штиль на море. Но мне нравились моменты, когда в его чёрных глазах проскакивали искры. Мне нравилось, что причиной его срыва был я. Нравилось, что этот осторожный парень из-за меня действовал импульсивно, напролом.
Если бы не камеры, я бы так и стоял, впитывая его гнев. Это было похоже на компенсацию за все эти неловкие дни, и я не хотел его останавливать. Но я знал, что ответственный Квак Ын Хо сейчас растеряется, и в нужный момент прервал его. А что до съёмки… ну, с этим я был уверен, что справлюсь.
У Квак Ын Хо огромные, под стать его росту, руки, но кончики пальцев у него удивительно чуткие. Он осторожно вытащил из моих волос заколку, о которой я и не подозревал, а потом тихо хмыкнул, и его голос смягчился. В отличие от его сурового лица, тёплый взгляд идеально сочетался с этим смешком.
— И как ты умудряешься её вечно забывать?
Его лицо оказалось совсем близко. Расстояние между нами сократилось в одно мгновение, и от этой близости у меня напрягся затылок. Там, где он коснулся меня, горела кожа, а от случайно пойманного взгляда перехватило дыхание.
Чувство надвигающейся катастрофы? Мне казалось, я куда-то проваливаюсь. Это было не похоже на тревогу, но я понятия не имел, откуда это ощущение. Даже когда он пошёл к стилисту, я смотрел ему в спину, и в груди стоял неприятный ком, будто несварение так и не прошло.
И оно не прошло. Ни после съёмок, ни на корпоративном ужине. Когда наши взгляды встречались, во рту пересыхало. Я покосился на пиво и тут же получил в ответ укоризненный взгляд. Я думал, он так и не даст мне выпить, но Ын Хо, куда-то отлучившись, вернулся и сам любезно наполнил мой бокал.
Я пошёл на этот ужин лишь для того, чтобы не отпускать его. Но время, жестокое в своей неумолимости, подошло к концу. Я знал, что должен послушно попрощаться, но с губ сорвалось совсем другое.
— Поднимешься? Поможешь мне порепетировать текст.
Квак Ын Хо, должно быть, всё понял. Насколько нелепой была эта просьба. Насколько глупо было придумывать такой предлог, когда я всё это время прекрасно справлялся сам.
— …И какая же часть у тебя не получается?
Так вот в чём проблема… Ты продолжаешь уступать. С таким лицом, будто вот-вот вздохнёшь, ты сдаёшься, словно ничего не можешь поделать. И разве из-за этого я не хочу всё большего?
Я принял душ, окутанный непонятным напряжением. В кои-то веки я даже задумался, что надеть, прежде чем выйти в гостиную. Почему-то мысль выйти, как обычно, в одном халате, казалась недопустимой — я чувствовал бы себя беззащитным. Квак Ын Хо, конечно, было бы всё равно, но мне нужно было выставить защиту. Защиту не от Ын Хо. Защиту от самого себя.
Я наугад открыл сценарий и сунул ему в руки. Все реплики я знал наизусть, так что было неважно, какая сцена попадётся. «Когда это закончится, какой предлог я придумаю дальше?» — пока я размышлял об этом, Квак Ын Хо уже сел рядом.
— Начинай, когда будешь готов.
Сидеть рядом с ним было не в новинку. И то, что он просматривал со мной сценарий, тоже не было чем-то из ряда вон выходящим. И всё же я не мог понять, почему так нервничаю.
— …Ты правда не будешь со мной разговаривать?
Чтобы скрыть тревогу, я с головой ушёл в роль. Я произносил реплики со всей душой, протягивая слова, даже изображая что-то милое. И как раз в тот момент, когда я думал, какая же это по-детски гениальная любовная сцена, Квак Ын Хо выдал нечто ещё более впечатляющее.
— Ты всегда так говоришь. Тебе плевать, что я волнуюсь?
Квак Ын Хо не умел играть. Он был не просто плох — он был умопомрачительно плох. Услышать такой деревянный тон от его прекрасного голоса было настолько смешно, что я фыркнул, хотя ситуация к этому не располагала. Особенно потому, что он читал всё скрупулёзно, без малейшей тени смущения.
«Если бы он стал актёром, его бы, наверное, брали на роли, где нужно просто стоять с серьёзным лицом без единой реплики. Сначала бы прославился из-за внешности, а потом — из-за скандалов по поводу его бездарной игры. Хотя нет… он ведь во всём хорош. Наверняка, потренировавшись, стал бы играть гораздо лучше».
— Прости меня. Я больше не заставлю тебя волноваться.
Просьба побыть моим партнёром была всего лишь предлогом, но этот обмен репликами поднял мне настроение. Слащавые фразы из его уст казались не просто забавными — они были милыми. Мы сцепили мизинцы без особой искренности, но то, как он пару раз ими тряхнул, было по-своему профессионально.
— Тогда ты должна поцеловать мою ранку.
Какая там была следующая ремарка? Размышляя об этом, я небрежно изучал профиль Ын Хо. Его спокойно опущенные ресницы, полуприкрытые глаза, чуть сомкнутые губы…
К тому моменту, как я это осознал, наши взгляды уже встретились.
Когда мы успели оказаться так близко? Я был уверен, что смотрю со стороны, но, очнувшись, понял — наши лица так близко, что дыхание смешивается. Так близко, что Квак Ын Хо, посмотрев на меня, удивлённо дёрнулся.
В его чёрных как смоль глазах отражалось моё лицо. Его глаза были настолько тёмными, что зрачок сливался с радужкой, но если присмотреться, граница была видна. Этот взгляд, способный затянуть в свою глубину, слегка дрогнул, сфокусировавшись на мне.
В голове стало абсолютно пусто. Я забыл и про сценарий, и про всё на свете. Кончики пальцев мелко дрожали, ресницы трепетали. Не в силах отвернуться или отвести взгляд, я мог думать лишь об одном.
Мне хотелось коснуться Квак Ын Хо. Ближе. Чтобы не было ни единого зазора. Чтобы мы больше никогда не расставались.
Медленно закрыв глаза, я осторожно прижался к его губам. Крепко, надолго — к его мягким губам. Целоваться мне приходилось много — для съёмок. Но это мягкое прикосновение… оно оборвало последнюю нить моего разума.
Не ударь он меня, я уверен, я бы в тот же миг впился в него языком. Забыв про игру, про всё на свете, я бы сделал всё то, чего делать был не должен. Не понимая, чего я хочу на самом деле, я бы просто поддался инстинкту.
Скула, по которой он врезал, дико болела, но шок от другого был куда сильнее. Шок от перемены, происходившей во мне, был страшнее любых слов, выплюнутых им в гневе. Пока я стоял, замороженный, не в силах даже вздохнуть, Ын Хо, не заметив моего странного состояния, вылетел из дома.
Хлоп! Входная дверь захлопнулась с такой силой, что я вздрогнул. Лишь тогда я запоздало прикрыл рот рукой. Лицо горело. Разум медленно возвращался в ошеломлённое сознание, и я больше не мог игнорировать то, от чего так отчаянно отворачивался.
Взгляд, случайно скользнувший вниз, упёрся в бугорок под тканью штанов. Этот опухший контур над бедром невозможно было не заметить. Низ живота не просто напрягся — он пульсировал, отдаваясь болью.
Я сорвался с места и бросился в ванную. По пути небрежно скинув тапки, я заскочил в душевую кабину прямо в одежде. Стоило повернуть кран, как на мою голову обрушился поток ледяной воды. Холод должен был отрезвить. Но ничего не изменилось. В голове по-прежнему был кавардак, а мокрая одежда лишь противно липла к моему телу. Тяжёлый, вставший член отчётливо проступал сквозь влажную ткань.
Я прижался лбом к холодной плитке и, стиснув зубы, проглотил рвущееся наружу ругательство. Стоило хоть на миг расслабиться, как в памяти туманным облаком всплывало ощущение его губ. Удивительно мягких, податливых, тёплых.
Я не был подростком в разгаре пубертата. Даже в юности я был далёк от всего этого. Моя мизофобия распространялась и на эту сферу жизни: я не только ненавидел чужие прикосновения, но и не чувствовал никакого возбуждения от близости. Да, в детстве бывали поллюции, но число раз, когда я удовлетворял себя сам, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Я слегка стянул мокрые штаны и обхватил рукой подрагивающий, выпирающий член. Стоило провести по всей длине, как с моих губ сорвался сдавленный стон. Я понимал, что творю какое-то извращение, но в моей голове была лишь одна мысль.
Когда это началось? Когда его прикосновения перестали быть неприятными? Когда я стал по привычке искать его взглядом, а его отсутствие делало меня до крайности раздражительным? И когда, несмотря на уверенность, что он всегда будет рядом, меня начало душить смутное беспокойство, что он может уйти в любой момент?
Это как с дыханием. Или морганием. Или с положением языка во рту. Стоит тебе об этом задуматься, и ты уже не можешь это игнорировать. А в тот миг, когда ты перестаёшь игнорировать, ты попадаешь под его власть. Это означало, что, пусть до сих пор я и не осознавал, теперь, поняв, я уже никогда не смогу вернуться назад.
В какой-то момент ледяные струи душа перестали ощущаться. Из груди вырывались горячие, рваные вздохи, а на языке появился слабый привкус крови — я, наконец, прокусил губу. Чем сильнее сжималась рука, тем ближе подступала разрядка, заставляя низ живота мучительно сводить.
Наконец, волна удовольствия накрыла меня с головой. Струйка молочно-белого семени беспорядочно растеклась по стене ванной. То, как она стекала на пол, было так похоже на мои чувства к Квак Ын Хо.
Густые, тёмные, ненормальные. Одержимость. Как я мог не понимать?
Желание, чтобы он полюбил меня… означало, что я сам был готов принять эти чувства.
Ревность к тому, кого он любил… была обидой на этого неизвестного соперника.
Чувство, которое я наконец осознал, не имело ничего общего с той сладкой сказкой, что показывают в кино. Вместо этого — лишь жуткое отчаяние и удушающий страх, подступившие к самому горлу.
Джи Хён был актёром, которого любили многие, но сам он почти не знал любви от близких. Родители — яркий тому пример, хотя в его возрасте винить их было бы уже инфантильно. Возможно, всё началось с них, но в том, что случилось дальше, он и сам был не без греха.
Как можно любить, если не знаешь как? Дарить любовь можно, лишь получив её в ответ; нельзя просто взять и начать, если тебе прикажут. Впрочем, его выхолощенное сердце никогда по этому и не тосковало.
Так или иначе, по этой причине Джи Хён до сих пор ни с кем не состоял в отношениях. Всегда находились те, кто проявлял к нему интерес — и женщины, и даже мужчины, — но его сердце оставалось холодным, так что всё было закономерно. Он не печалился по этому поводу и уж точно не считал это своим недостатком.
Конечно, как актёру, ему была любопытна эта неведомая эмоция. Что же это за чувство, из-за которого люди готовы на жизнь и смерть, из-за которого они не могут нормально жить? Отчего так бешено колотится сердце, что лицо вспыхивает, а разум мутнеет? И как можно улыбаться, просто глядя на кого-то?
И каждый раз, играя то студента, что глупо смеётся, держа за руку подружку, то мужчину, что рыдает навзрыд посреди улицы после разрыва, то мужа, что в тоске по умершей жене решает уйти вслед за ней, он испытывал одно и то же: недоверие и любопытство. Он не мог поверить, что можно так сильно любить другого человека. Что от любви к кому-то мир может казаться прекрасным. Что такая эмоция вообще существует.
Он изучал любовь механически, отмахиваясь от неё, как от чувства, которое ему вовек не познать, и относился к ней исключительно как к работе. Боясь, что его неопытность станет заметна фанатам, он жадно поглощал любовные романы и отыгрывал роль «влюблённого мужчины». Пусть он и не понимал всего на сто процентов, он был уверен в своей способности создать убедительную имитацию.
Он думал, что никогда не узнает. Нет, он даже не пытался. Вокруг не было никого достойного, и он считал это чувство чем-то бесконечно далёким от себя.
— Раз я гей, ты думаешь, можешь так со мной поступать?
Но каким бы он ни был отстранённым, он не был извращенцем, испытывающим влечение ко всем подряд. Физический контакт с другими был ему омерзителен, и он никогда не хотел никого трогать. Он бесчисленное множество раз, по долгу службы снимаясь в сценах поцелуев, не мог понять, что люди в этом находят.
Все его представления о себе рухнули в один день. И тот факт, что он сделал это, думая о нём, вызывал одновременно и отвращение к себе, и опустошение.
Значит, подсознательная мысль о том, что он «крутой», на самом деле была трепетом? А жажда, которую он иногда ощущал, — чем-то более фундаментальным? То, что он списывал на простую дружбу, было ненормальным желанием, ровно как и сказал Ын Хо.
Но если так, то… разве это не странно? Любовь, которую Джи Хён играл на экране, не была таким грязным и тёмным чувством. Она не была из тех, что заставляют чувствовать себя обиженным, несчастным и кипеть от злости, словно тебя предали. Будь его сердце чище, чувство — нежнее и трепетнее, — из тех, что в каком-то смысле вызывали у него отторжение, может, он бы и понял.
— Я же говорил, ты делаешь из меня плохого человека.
Говорят, от любви улыбаются, но с недавних пор улыбка всё чаще сходила с его лица. Он то и дело хмурился от тяжёлых мыслей или срывался на гнев. Его чувства к нему, если делить их на «плюс» и «минус», пусть и с небольшим перевесом, но относились к последним.
Разве можно ненавидеть того, кого любишь? Разве не должно всё быть только радостным и счастливым?
Глава 8.4
Он никому не говорил, но порой искренне ненавидел Квак Ын Хо. Ненавидел в тот миг, когда тот исчезал без слова, когда пытался всё вытерпеть в одиночку, не показывая и вида, и даже его удаляющуюся спину, когда он уходил домой, оставив его одного после просьбы остаться.
— Просто не лезь. Это не работа менеджера.
Он ненавидел его до скрежета зубов, до желания никогда больше не видеть. Блефовал, что больше не станет на него полагаться, лишь для того, чтобы тут же поймать себя на том, что всё его внимание по привычке приковано к нему. Когда он ждал его, бесконечно долго, внутри всё скручивалось в гниющий узел, и он часто чувствовал себя совершенно измученным.
Хватит приукрашивать. Ни в одном сценарии, что он читал, не говорилось, что это и есть любовь.
Когда он попытался мысленно вернуться к началу, в памяти всплыла их первая встреча. Точнее, тот день, когда он впервые признал в нём человека по имени «Джи Хён».
— А ты и правда странный парень.
Сначала он думал, что ему просто нравится, когда его называют «Джи Хён-а». Потом ему понравились их разговоры. Со временем он начал дорожить временем, проведённым вместе. Но теперь он понимал: ему просто нравился сам Квак Ын Хо.
Иронично, но эта череда откровений вела в совершенно неожиданном направлении. Не к трепету и радости, а к пустоте, смешанной с лёгким чувством бессилия.
Я люблю Квак Ын Хо… И что мне теперь с этим делать?
Осознание чувства не меняет отношений. И даже если отношения рухнут, мир не перевернётся. Сам факт, что он всё понял, но ничего не мог с этим поделать, мучил Джи Хёна. Он, может, и нашёл причину своей жажды, но если её никогда не утолить, то это не решение, верно?
Лучше бы он так и не узнал. Осознание было ядом, а он совершил слишком много ошибок, чтобы повернуть назад. Осмелившись на такие самонадеянные чувства, единственное, что ему оставалось — клеймить себя как жалкого ублюдка. Хотя, в конечном счёте, и это делать было уже слишком поздно.
Они ехали на съёмки для интервью «Знакомьтесь, мой менеджер». В машине, которую вёл Ын Хо, царила оглушительная тишина. Ын Хо молча смотрел на дорогу. Джи Хён делал вид, что смотрит в сценарий, а сам украдкой косился на Ын Хо. В этой атмосфере, где даже дышать было неловко, машина остановилась на красный свет перед пешеходным переходом.
Так было с той самой минуты, как они сели в машину на подземной парковке. Ын Хо ждал его, даже не заглушив мотор, а когда Джи Хён сел, тронулся с места без единого слова. Разозлился бы — так было бы проще, но это молчание делало всё ещё более невыносимым.
Наконец, Джи Хён не выдержал. Обычно он бы молчал до последнего, но раз уж он был виноват, ему и разряжать обстановку. А по правде говоря, он просто не мог больше выносить эту тишину. Ему казалось, его вот-вот стошнит, и нужно было хоть что-то сказать.
Но, начав, он не смог выдавить из себя ни слова. Он должен был оправдаться за то, что случилось ночью, но не мог же он просто выпалить несусветную чушь о том, что сделал это, потому что любит его.
Если честно, он клялся себе, что это вышло случайно. Просто поддался атмосфере. Или слишком вжился в роль. Или, может, те несколько банок пива затуманили ему разум. Это был поступок, заслуживающий удара. И раз удар он уже получил, пришло время объясниться.
От этих слов Ын Хо вздрогнул и нахмурился. Заявление, что он опьянел с трёх банок пива, должно быть, прозвучало дико, потому что в его глазах, отразившихся в зеркале заднего вида, читалось явное подозрение. И хотя Джи Хён понимал, насколько неубедительна эта причина, ничего лучше он придумать не мог.
— Я слишком заигрался из-за алкоголя…
— Поэтому я так поступил. Прости.
Это неуклюжее извинение он перенял у Ын Хо ещё в старшей школе. Это была вся искренность, на которую он был способен, и единственная форма извинения, которой он когда-либо учился. Именно так, слово в слово, извинялся Ын Хо, когда увольнялся с поста его менеджера.
Вместо ответа Ын Хо поймал его взгляд в зеркале заднего вида. Движение глаз, словно он хотел что-то сказать, но вместо этого медленно опустил взгляд. Ын Хо сидел неподвижно, положив запястье на руль, и лишь спустя мгновение издал тихий, тяжёлый вздох.
— …Всё в порядке. Мне тоже не стоило поднимать руку на лицо актёра.
На этом всё. Чертовски хладнокровный Квак Ын Хо на этот раз даже не извинился. Лишь произнёс донельзя сухим голосом:
«Как будто я стал бы чем-то мазаться». Мазь дома, конечно, была, но где она лежит, знал только Квак Ын Хо. Поэтому Джи Хён просто промолчал. А тот небрежно добавил, будто всё понял:
— В рюкзаке есть мазь. Посмотри в зеркало и намажь.
Джи Хён глянул в сторону — там аккуратно стоял чёрный рюкзак. И от этой его заботливости, проявленной даже после такой вспышки гнева, внутри поднялась какая-то бессмысленная злость.
От брошенной фразы плечи Ын Хо едва заметно дрогнули. Разница была почти невидимой, но Джи Хён заметил, потому что не сводил с него глаз. Глядя на его аккуратные бакенбарды и округлые мочки ушей, он намеренно продолжил равнодушным тоном:
Это не было шуткой. Болело и вправду дико. Ещё чуть-чуть, и, попади он в нос, сломал бы его. И почему парень с таким ударом позволял себя избивать на тех своих подработках? От одной мысли об этом кровь снова закипела.
Пусть это и звучало подло, но видеть его растерянность было приятно. Джи Хёну нравились эти моменты. Когда этот парень, почти никогда не теряющий своего каменного выражения, вдруг выглядел смущённым. Как тогда, когда он узнал, что они познакомились не на третьем году старшей школы.
— Я просто на всякий случай спрошу… — очень медленно и тихо начал Ын Хо.
Джи Хён уставился на него, гадая, что тот скажет. Из его уст вырвался вопрос, на который было почти невозможно ответить.
«Ну, причина-то в тебе». Проблема была лишь в том, что эту рану Джи Хён нанёс себе сам, пока занимался тем непристойным делом, где Ын Хо был главным блюдом. Он просто прикусил губу в момент разрядки, и тонкая кожа лопнула.
— И как сильно она должна была обветриться, чтобы…
Ын Хо, собиравшийся ошарашенно возразить, снова замолчал. Раз уж Джи Хён сказал, что он не виноват, тот, видимо, решил не спорить.
— В переднем кармане есть бальзам для губ. Его тоже нанеси.
Дотошный менеджер Квак. В его рюкзаке, наверное, и крем для рук, и носовой платок. И почти всё это — для Джи Хёна. Из его личных вещей там, скорее всего, только бумажник с корпоративной картой.
Что это было за чувство? В горле запершило, а в животе всё скрутило. Джи Хён необъяснимо потерял дар речи, и всё, что смог выдавить из себя, было этим детским капризом:
На небрежно брошенную просьбу прилетел резкий, холодный ответ. Тот же самый, что и в прошлый раз, но он знал — на этот раз чуда не случится. Впрочем, Джи Хён ни на что и не надеялся, а потому просто молча потянулся к рюкзаку.
Сердце Джи Хёна дрогнуло. Его рука замерла в воздухе. Он поднял глаза на Ын Хо — тот, переключив передачу, плавно трогался с места.
— Я сейчас за рулём. Сказал же, приедем — намажу.
С этими словами Ын Хо упрекнул его в упрямстве, добавив, что с бальзамом уж можно справиться и самому. Джи Хён и на это не рассчитывал, но даже так… ответ был просто невероятным.
— Если не хочешь — бери зеркало и делай сам.
Слова «я не против» подступили к самому горлу, но он сумел их проглотить, опасаясь, что это будет слишком очевидно. Заметив, что Джи Хён внезапно затих, Ын Хо своим обычным спокойным голосом произнёс:
— Чувствую себя странно так, будто сам дал и болезнь, и лекарство… но раз уж это сделал я.
Короче говоря: раз рану нанёс он, то ему её и лечить. И пусть это действительно было похоже на «сам покалечил, сам и вылечил», Джи Хён был не в том положении, чтобы привередничать.
— Тогда намажь. …Мне трудно одному.
Последние слова прозвучали совсем тихо. Что значило «трудно одному»? Великое ли умение — нанести каплю мази? Ын Хо, конечно, понимал, что это детский каприз, но Джи Хён знал — тот всё равно согласится.
Как и ожидалось. Сказанные Ын Хо слова не были отказом. Джи Хён, не сводя с него глаз, медленно моргнул. Именно поэтому он снова и снова испытывал судьбу. От этой, казалось бы, мягкой доброты у него пересохло в горле.
Приехав на площадку, они провели короткую встречу перед интервью. В этот раз график был плотным, и им не прислали вопросы заранее, так что нужно было быстро согласовать ответы. Вопросы были стандартными: видели ли они реакцию на прошлый выпуск, каково им снова сниматься в «ЗММ».
— И ещё мы хотели бы спросить о той сцене в машине…
Тот день, когда Ын Хо пришёл в ярость, увидев травмы Джи Хёна. Вопрос о событиях, попавших в камеру, был вполне ожидаем. Продюсер Ю, как и обещала, постаралась сгладить углы и даже набросала для них небольшой сценарий.
— Я написала это просто как черновик, на всякий случай. Если у вас есть ответ получше — говорите его. Мы всё смонтируем так, чтобы вы выглядели максимально дружно.
Продюсер добавила, что раз у них и так хорошие отношения, проблем быть не должно, хотя превью может получиться немного провокационным. Она предложила всё поправить, если им будет некомфортно, но Джи Хён с абсолютно непроницаемым лицом ответил:
Ын Хо тут же повернулся к нему. В его взгляде читалось: «Что это за самоуверенность?» Он явно беспокоился о реакции зрителей, но Джи Хён, в свою очередь, был абсолютно спокоен.
— В таких вещах главное — правильно подобрать слова.
В любом деле важны последствия и то, как ты с ними разбираешься. Красиво «упаковать» поступок Ын Хо было несложно даже без сценария. А для большего драматического эффекта нужно было сначала создать то, что называют «аггро», или провокацию.
— Конечно. Не волнуйтесь, — быстро согласилась продюсер Ю.
Она, похоже, пыталась успокоить и Ын Хо с его каменным лицом, но, к несчастью, последовавшие слова свели все её усилия на нет.
— Кстати, что у вас с лицом, Джи Хён-сси? Вы в порядке?
Ын Хо, стоявший до этого неподвижно, едва заметно дёрнулся и нахмурился. На первый взгляд, он держался как обычно, но то, как он незаметно отвёл взгляд, выдавало его с головой. Отчего-то от этого зрелища внутри Джи Хёна снова всё неприятно ёкнуло, и он, изобразив спокойствие, бросил, будто ничего не случилось:
Это казалось неплохой сделкой за один удар. Этот мягкосердечный Квак Ын Хо теперь будет мучиться чувством вины и так или иначе будет носиться с Джи Хёном, пока синяк не сойдёт. Он и сейчас, хоть и держался, стоял с виноватым видом, а его обещание в машине было лишь продолжением этого.
Какой же он всё-таки совестливый. Возможно, это было немного злонамеренно, но Джи Хёну порой нравилось это чувство долга, которое Ын Хо испытывал перед ним. Точнее, ему нравился тот факт, что Квак Ын Хо, обременённый долгом, никуда от него не денется. До такой степени, что, будь его воля, он бы навесил на него долг, который тот не смог бы выплатить, даже если бы посвятил этому всю свою жизнь.
— Джи Хён-сси, пожалуйста, сюда.
Несмотря на обещание в машине, попросить Ын Хо нанести мазь Джи Хёну так и не удалось. Сразу после встречи его ждали гримёры. Наносить тональный крем поверх мази было нельзя, так что лечение пришлось отложить.
Пока Джи Хён был в кресле гримёра, Ын Хо переоделся в припасённую футболку и вернулся. Сегодня он был без кепки, и его взгляд из-за зеркала ощущался непривычно ясно. Когда Джи Хён тоже поймал его взгляд в отражении, Ын Хо, скрестив руки на груди, коротко бросил:
Вместо ответа Джи Хён смерил взглядом его одежду. Футболка с надписью «Менеджер Джи Хёна» — та самая с прошлых съёмок. Она выглядела так, будто на ней поставили клеймо собственника, и в первый раз, когда он её увидел, на его лице сама собой появилась улыбка.
Он сказал это, чтобы поддеть его, но был наполовину искренен. Наряд, который на других смотрелся бы нелепо, сидел на нём идеально — всё-таки «вешалка» была что надо. Но Ын Хо, видимо, воспринял это по-своему и ответил с раздражением, мол, опять он за своё.
— Например, «Актёр Квак Ын Хо»?
Джи Хён усмехнулся, и даже девушка-стилист, работавшая над его лицом, тихо хихикнула. Он не думал, что сказал что-то особенно смешное, но порой, когда они болтали с Ын Хо, окружающие реагировали именно так. А самое забавное было то, что и у него самого от этого каждый раз поднималось настроение.
Вместо ответа Джи Хён лишь выдохнул, словно выпуская воздух. Синяк на скуле бесследно исчез под слоем косметики. Да он и не был таким уж страшным, и уж точно не требовал лечения.
«Всё лучше, чем он думал». Да, всё было лучше, чем он думал. И рана на лице. И его чувства к Квак Ын Хо.
Он ожидал, что сердце будет бешено колотиться при виде него, но этого не происходило. Разговаривать было не неловко, пульс не зашкаливал. Он немного напрягся, когда они были вдвоём в машине, но стоило им приехать на площадку, как и это прошло.
«Определённо, это было слишком романтизированное чувство», — подумал Джи Хён, глядя на себя в зеркало. Выражение лица было спокойным, щёки не горели. В таком темпе он был уверен, что сможет притворяться, будто ничего не случилось, и никто ничего не заметит.
Но в тот самый миг, когда он так подумал, знакомый голос резанул по уху. Это была младшая стилистка из его команды. Как там её… Ён Чжу? Или Ён Джи? Он помнил, как она болтала без умолку, когда гримировала Ын Хо на прошлом интервью.
— Я сделаю вам макияж. Присаживайтесь, пожалуйста.
Хорошее настроение тут же пошло ко дну. По его доселе спокойному сердцу пошла рябь. Ын Хо тем временем лишь неловко потёр затылок.
— В прошлый раз делали, значит, и в этот надо.
— Ещё как нужно! Актёр-ним велел.
«Актёр-ним», значит? Джи Хён сделал вид, что не расслышал вопроса. Внутри он уже проклинал себя за то, что отдал это распоряжение. Конечно, кому-то нужно было это сделать, и младшая стилистка подходила лучше всего, но от её сияющего, счастливого вида внутри него тут же полезли колючки.
«Да нет, он же гей, так что…» Джи Хён рассеянно нахмурился и прикрыл глаза.
«Ах, чёрт». Мысль утонула в беззвучном ругательстве. Он попытался успокоиться, сжимая и разжимая кулак, но всё его внимание уже было приковано к ним.
— Плохо спали? Грим ложится хуже, чем в прошлый раз.
— От сна состояние кожи зависит кардинально. Обязательно высыпайтесь как следует.
— Мне всё равно больше не будут делать макияж.
Ын Хо естественно поддерживал её щебечущую болтовню. По правде говоря, он лишь бросал пару слов в ответ, но стилистка хихикала так, будто это был лучший разговор в её жизни. Джи Хён прекрасно понимал, что у неё нет к нему никакого романтического интереса, но это знание не спасало от подступающего раздражения.
— Хотя с таким лицом, как у вас, оппа, и хорошей кожей, всё и так в порядке. Посмотрите. Вот здесь гладко, правда?
— …Думаю, это просто потому, что у тебя рука лёгкая, Ён Джу.
«Ён Джу, твою мать. Имя-то как произносит, чертовски ласково»,— пронеслось в голове Джи Хёна.
Квак Ын Хо не был душой компании, но стоило оглянуться, и выяснялось, что все вокруг общаются с ним на короткой ноге. Как эта девушка, что запросто называла его по имени, в то время как Джи Хёна — исключительно «Актёр-ним».
Кстати, Ын Хо и сам быстро переходил на «ты». Разве он не начал называть старшую стилистку «нуна» всего после пары встреч? Он определённо не был из тех, кто лезет знакомиться первым, но никогда не отказывался, если ему предлагали общаться попроще.
«И зачем я только сказал ей его загримировать», — с досадой подумал Джи Хён.
Он проявил эту толику заботы лишь из опасения, что найдутся те, кто, не зная своего места, осмелится его осуждать. Всего-то выровнять тон кожи и подправить брови, но на камеру это давало огромную разницу. Хотя, конечно, вживую он был в тысячу раз красивее.
«Парень, который красив и без всего этого…»
Говоря без обиняков, Джи Хён никогда в жизни не видел никого красивее Ын Хо. Редко встретишь человека с такими точёными чертами, и ещё реже — того, кто выглядит безупречно, не прилагая к этому никаких усилий. В мире, где парни выглядели сносно только после ежедневных походов к косметологу, он был тем, кому шла даже самая небрежная стрижка.
Единственная причина, по которой Квак Ын Хо с его лицом до сих пор не стал звездой, — это его вечная кепка. С его телосложением и низко надвинутым на глаза козырьком он выглядел скорее угрожающе, чем привлекательно. А вдобавок — вечно одинаковая одежда: чёрная, чёрная, чёрная.
Когда он только начинал работать, он не одевался так мрачно. Джи Хён, гадая, нравится ли ему чёрный, как-то в шутку купил ему светло-розовые домашние тапочки. И тот носил их, совершенно не парясь. Тапочки с плюшевым мишкой были до смешного милыми, но, по правде говоря, для Квак Ын Хо — слишком очаровательными.
Позже Джи Хён узнал, что в молодости тот просто хватал первую попавшуюся дешёвую одежду. Когда доход стабилизировался, он стал смотреть и на качество, но в итоге эта его неприхотливость привела его к чёрному цвету. Джи Хён никогда не встречал человека, которому было бы настолько на всё плевать.
Услышав голос стилистки, Джи Хён открыл глаза. Он бросил взгляд в сторону. Квак Ын Хо теперь сидел с закрытыми глазами. Времени было навалом, и девушка, войдя в раж, теперь, кажется, даже наносила ему тени на веки.
— Оппа, не щурьтесь так сильно.
Веки Ын Хо дрогнули от щекочущего прикосновения кисти. В этом было что-то до странности милое, и Джи Хён, сам того не заметив, кашлянул и отвёл взгляд. Квак Ын Хо и «милый» — два совершенно несовместимых понятия.
Не только младшая, но и остальные стилистки хихикнули, глядя на Ын Хо. Они переглядывались, явно думая о том же, о чём и Джи Хён. Со стороны это выглядело как тёплая, дружеская сцена, но внутри Джи Хёна всё снова начало тонуть в раздражении.
«Кто им вообще позволил считать его милым?»
Все стилисты, которых он уволил, так или иначе переходили эту невидимую черту. Он вёл себя с ними приветливо лишь по настоянию Ын Хо, но они, не чувствуя границ, начинали относиться к работе спустя рукава. Квак Ын Хо мог считать это его капризами, но у Джи Хёна был чёткий стандарт.
Эта новенькая, как назло, оказалась усердной и горела работой. Да, она вела себя излишне дружелюбно, но раз уж самого Ын Хо это не смущало, любое вмешательство с его стороны было бы неуместным. Раньше он бы отпустил саркастичный комментарий об их «близости», но теперь не мог позволить себе и этого.
По команде ассистента Джи Хён поднялся с места, незаметно выдохнув. «Квак Ын Хо всё равно гей, так что какая мне разница». Он повторял это про себя, но, не в силах справиться с волной отвращения к самому себе, мрачно нахмурился.
Чёрт, какое же у него омерзительно переменчивое настроение.
Когда Джи Хён занял своё место под софитами, Ын Хо, тоже загримированный, привычно встал рядом со съёмочной группой. Он выглядел почти как обычно, разве что черты лица казались более чёткими. Джи Хён на миг поймал его взгляд, пока тот стоял, скрестив руки на груди. Затем продюсер Ю, сидевшая напротив, громко скомандовала:
Интервью шло гладко и не требовало особого напряжения. Вопросы были те же, что и на встрече, и ответить на них можно было, даже не заглядывая в сценарий. Джи Хён отвечал своим обычным мягким голосом, но, услышав следующий вопрос, на мгновение замер.
— Кажется, ваш менеджер был очень зол из-за вашей травмы. Он часто вас так отчитывает?
Тот день в пустой машине. Наконец-то они добрались до этого вопроса. Без сомнения, это был момент, когда Джи Хёну нужно было взвешивать каждое слово.
Джи Хён начал медленно, глядя в сторону Ын Хо. Он знал, что нужно смотреть в камеру, но почему-то хотел видеть его лицо. Ын Хо смотрел на него всё с той же непроницаемой маской.
«Пффф». У него вырвался смешок. Без всякой причины. Просто ему показалось, что за этим каменным выражением промелькнула тень беспокойства. Яростный Квак Ын Хо из того дня наложился на образ спокойного Квак Ын Хо, стоявшего здесь и сейчас.
— Это непрофессионально с моей стороны, но когда я полностью погружаюсь в роль, то порой забываю следить за собой.
Он знал, какой будет реакция зрителей. Они хотели видеть на экране безупречных людей, и поведение Ын Хо могло показаться им недопустимым. Поэтому его ответ сейчас был решающим.
От этих слов продюсер Ю удивлённо вскинула брови. Это отличалось от сценария, но, в сущности, какая уже разница.
Он повторил слова, что когда-то сказал ему директор Бён. И даже сощурился, словно извиняясь, будто это было самое естественное, что можно было сделать.
— Когда близкий тебе человек страдает, любой разозлится и расстроится, верно?
«Когда с близким человеком поступают несправедливо, любой злится и расстраивается. Это естественно». Тогда он не понял этих слов. Но теперь, казалось, начал смутно догадываться. Потому что всякий раз, когда с ним что-то случалось, этот непробиваемый парень срывался на резкие, колючие слова. И видя эту ярость, Джи Хён чувствовал облегчение — значит, его собственные эмоции тоже были в порядке.
— Возможно, это потому, что меня никто никогда не ругал, даже в детстве…
Он подумывал упомянуть родителей напрямую, но подобрал слова, опасаясь, что это могут вырезать при монтаже. Фанаты и так всё поймут.
— Это не было так уж плохо. Это значит, что в нём достаточно привязанности, чтобы злиться из-за меня.
Его голос почти дрогнул. И хотя он заранее заготовил эту фразу, его личные чувства едва не просочились в это слово — «привязанность». Джи Хён бросил взгляд на Ын Хо и игриво скривил губы.
— Поэтому иногда я намеренно делаю что-то, чтобы меня отругали.
Лицо Ын Хо, до этого непроницаемое, скривилось так, будто он съел что-то гадкое. Ему явно не понравилась эта часть про «намеренно». От этого Джи Хёну стало по-настоящему хорошо, и тихий смешок сорвался с его губ.
— Ах… Боюсь, когда это выйдет в эфир, мне снова влетит.
Он улыбнулся так, что у глаз собрались морщинки, и съёмочная группа перед ним на миг замерла. Джи Хён, с ослепительной улыбкой, повернул взгляд прямо в камеру.
«Суть всегда одна: не так важно, что произошло, как то, как ты из этого вышел».