Глава 43-46. Скрытый порок (Новелла 18+)
— Ты позор нашей семьи. Знаешь, почему ты пристроен в больнице? Не потому, что закончил медицинский, и не благодаря каким-то выдающимся способностям. Это всё только из-за меня! Ты там лишь потому, что тебе повезло с родителями! Есть множество людей умнее и талантливее тебя, но я посадил тебя на это место только потому, что ты мой сын. Ты должен хоть как-то помогать больнице, а не пытаться её развалить, никчемное отродье.
Раздался хлесткий звук удара. Какое-то время был слышен грохот, словно что-то швыряли и ломали.
— Надо бы вышвырнуть тебя и из дома, и из клиники, чтобы вправить мозги. Хотя нет, ты из тех, кому уже ничего не поможет.
— П-прости. Прости, отец. Я был неправ. Пожалуйста, прости меня в этот раз. Я больше никогда…
— «Я больше никогда так не буду», — передразнил отец. — Ты вечно твердишь одно и то же и продолжаешь делать то же самое. Неужели ты не способен учиться на своих ошибках?
— Нет, отец. С этого момента я правда, правда буду стараться.
Брат сжался перед отцом, охваченный животным страхом. Его рыдания были слышны даже в коридоре. Раз поднялся такой шум, он, должно быть, натворил что-то действительно ужасное.
— Бросаешь больницу, когда вздумается, ставишь неверные диагнозы, на пациентов тебе наплевать. Что еще ты планируешь сделать, чтобы втоптать репутацию клиники в грязь? Давай, продолжай сидеть на наркоте, попутно разрушая свою жизнь, больницу и нашу семью!
— Нет. Впредь я буду стараться. Не буду отлучаться с рабочего места, позабочусь о пациентах и больше вас не разочарую, отец...
Ого, да он совсем от рук отбился. Самовольно уходить из больницы и плевать на пациентов — это уже верх непрофессионализма, но он умудрился еще и диагноз поставить неверный? Удивительно, что его вообще до сих пор допускают к врачебной практике. Такого, как он, нужно гнать взашей ради безопасности больных.
— Донху, — отец, восстанавливая сбившееся дыхание, мягко позвал среднего по имени.
— Возьмись ты наконец за ум. Сколько еще мне терпеть твои выходки? Я ведь не требую от тебя выдающихся успехов. Неужели так сложно просто не создавать проблем и сидеть тише воды, ниже травы? Если на тебя не будет жалоб, ты сможешь со временем хотя бы открыть частную практику.
— Ты занимаешь свое место только пока я здесь. А что ты будешь делать, когда больницу унаследует твой брат? Я закрываю глаза на твои проступки, потому что ты мой сын, но ты же знаешь характер старшего, он с тобой церемониться не станет.
Старший и впрямь бессердечен. Вспомнив его змеиные глаза, в которых всегда читалось хитрое ожидание удобного момента, я подумал, что, когда он станет директором, у этого тупоголового не останется ни единого шанса.
— Когда я вообще требовал от тебя чего-то выдающегося? Я лишь велел тебе делать свою часть работы. Как ты умудряешься каждый раз наживать проблемы? Вечно устраиваешь какой-то цирк. Неужели, глядя на поступки старшего брата, ты ни о чем не задумываешься? Неужели не приходит в голову, что так жить нельзя? Я даже не прошу тебя стать копией брата, просто веди себя как нормальный человек! Неужели это так сложно?
— Брат, брат, этот чертов брат! Хватит уже твердить о нем!
— Раз уж тебе повезло родиться в этой семье, будь добр соответствовать. Семя одно, поле одно — почему же вы такие разные? Вот поэтому тебе и не тягаться со старшим. Ты что, родился альфой без каких-либо амбиций и целей? Уже ходят слухи, что следующим директором больницы станет старший, будто это решенное дело. Как ты можешь, слыша такое, продолжать вести себя как шпана и позорить нас?
— Слухи? Если ты всё равно планируешь передать всё брату, при чем тут слухи? Ты ни разу не рассматривал мою кандидатуру. Ты для себя уже решил, что следующим директором будет брат!
— Потому тебе и следовало стараться! Пока я обеспечивал тебе поддержку, ты должен был рваться вперед. Знаешь, в чем разница между тобой и старшим? Пока он рос большим и сильным, жадно впитывая все «удобрения», что я давал, ты расплескал полученное, разросся вширь бесполезными кривыми ветками и лишь создавал проблемы. Никчемное отродье.
— Да плевать! Плевать, что я второй сын. Если ты собираешься отдать кресло директора брату независимо от моих способностей, зачем тогда винить меня? Родись я первым, это место было бы моим. Если ты собирался отдать ему всё только потому, что он родился чуть раньше, зачем вы вообще меня родили? А? Единственное преимущество Ча Бэкчжу — это то, что он родился раньше меня.
Хм, а вот это неправда. Хоть старший мне и не нравится, он определённо во многом превосходит среднего. Хладнокровие, привычка молча наблюдать и выжидать, умение не упустить момент — он явно из тех, кто выживет, идя по головам. Впрочем, это ещё не делает его хорошим человеком.
— Не разочаровывай больше отца. Иначе мне придется вышвырнуть тебя самому, не дожидаясь, пока это сделает твой старший брат.
— Отец, прошу. Дай мне шанс. Ну пожалуйста!
— И на что мне рассчитывать? На твои выходки? На твои куриные мозги? На твой насквозь пропитанный наркотиками организм? Во что именно мне прикажешь верить? Сиди тихо, а через пару лет откроешь частную практику. И не создавай больше проблем.
Похоже, разговор подходил к концу, так что я на цыпочках вернулся в свою комнату. Кажется, теперь я понял расклад сил в этой семье.
Отец готов мириться с дурным поведением детей, но только пока это не вредит больнице. Старший отлично справляется и метит в кресло следующего директора. Проблема в среднем: у него нет таланта, но он рос в постоянном сравнении с братом, отчего заработал комплекс неполноценности и синдром жертвы. Когда бездарность с таким характером вырывается на волю, это рано или поздно приведет к беде.
Отец ошибся. Средний вовсе не лишен стремлений, амбиции у него есть, ему просто не хватает способностей.
Стоит лишь слегка подтолкнуть события, и картина может сложиться весьма занятная. Во мне просыпалась моя пакостная натура, жаждущая посеять хаос.
— Каково это — жить одному? — спросил я, входя в лифт вместе с Квон Иганом, который специально спустился за мной на парковку.
— Удобно, меньше поводов для стычек с родителями. А что? Подумываешь съехать?
— Нет. Меня пока всё устраивает.
— Ну да, мир слишком опасен, чтобы молодой господин-омега жил в одиночестве.
Какая чушь. Я настолько свиреп, что от меня любой грабитель сбежит, сверкая пятками. Я живу дома только потому, что мне нужно привыкнуть к жизни Ча Сугёна. К тому же наблюдать за всем со стороны так же увлекательно, как смотреть какую-нибудь безумную макчжан-дораму*.
*п.п.: Макчжан (Makjang) — жанр корейских дорам, характеризующийся утрированными, скандальными и зачастую аморальными сюжетными поворотами (измены, тайны рождения, месть, абсурдные ситуации).
— Эта семейка довольно забавная. Вечно происходит что-то непредсказуемое, так что скучать не приходится.
— Вообще-то «эта семейка» — твоя семья, но твой оптимизм похвален, — легко бросил он, поглаживая меня по шее.
Хотя его предыдущие слова прозвучали как шутка, меня сразу же пригласили внутрь, и я переступил порог дома Квон Игана. Так вот почему все стремятся к самостоятельности. Можно спокойно устраивать свидания дома, не таскаясь по отелям и мотелям. Но почему все мужчины в нашей семье до сих пор живут с родителями? Может, потому что детей слишком много?
— Кажется, я уже говорил об этом. Решил перепроверить?
— Нет, я не о том. Я имею в виду: у тебя вообще нет братьев и сестер?
— Нет, я единственный ребенок. А что?
— Я просто подумал: жить самому по себе удобно, так почему же все дети в нашей семье сидят друг у друга на головах? Может, дело в наследстве? Кажется, они раздражающе цепляются за родительский дом, чтобы лишний раз напомнить о себе и урвать кусок пожирнее. И это при том, что они друг друга на дух не переносят.
И всё же, глядя на то, каким здоровым выглядит дед, сомневаюсь, что они вообще доживутся до свободы. Скорее всего, так и будут висеть на шее у родителей до самой их смерти, а когда старики будут при последнем издыхании, кинутся переписывать завещание. Будут орать, кто из них лучше заботился, таскать друг друга за волосы и вываливать чужое грязное белье. Предсказуемо, даже гадать не надо.
Поскольку я ценю настоящее больше, чем будущее, мне стоит выяснить, как обналичить свою долю пораньше, вместо того чтобы ждать наследства, которое может никогда и не достаться.
— Жизнь везде примерно одинакова. Есть деньги — вы за них грызетесь, нет денег — всё равно грызетесь.
— Какая разница, раз не приходится беспокоиться о выживании? В конце концов, все эти деньги всё равно не потратить только на еду, одежду и развлечения.
— Чем больше у людей есть, тем большего они хотят.
Честно говоря, какой смысл быть директором или председателем больницы? Они же не собираются продать клинику и забрать наличные. У них наверняка и так достаточно денег, чтобы безбедно жить до конца своих дней. Не понимаю, почему все так зациклены на этой больнице. Учитывая, как они покрывают врачебные ошибки сына, благородной целью заботиться о пациентах и ставить их интересы на первое место там явно и не пахнет.
Конечно, не мне судить, пока я сам живу на родительские деньги, но, наблюдая со стороны, я невольно вздыхаю, как же бездарно они тратят силы на сущую ерунду.
Цокнув языком, словно говоря о безнадежных глупцах, я вошел в дверь, которую придержал для меня Квон Иган. Разувшись и поднявшись на порожек, я увидел, что одна из стен, тянущаяся от прихожей к гостиной, сплошь увешана фотографиями.
— Мои снимки. По специальности я фотограф.
— Неожиданно. Ты же говорил, что работаешь в компании?
— Это по настоянию отца. Осматривайся спокойно.
Разрешив мне остаться, Квон Иган забрал мою верхнюю одежду и прошел вглубь квартиры.
На стене висели снимки разных размеров, обрамленные в простые деревянные рамы без излишеств. Медленно разглядывая их, я поймал себя на мысли, что уже видел где-то подобные работы.
— Я уже видел похожие фотографии.
— Недавно проходила выставка. Я ходил туда каждый день.
Приходилось каждый раз выкладывать грабительскую сумму за вход — всё ради Ча Сугёна. Поскольку он уже назначил дату своей смерти, то тратил деньги без сожаления, но, будь всё иначе, я бы туда даже не сунулся.
— Должно быть, это была моя выставка. Мой друг-агент иногда организует подобные мероприятия. Для меня честь, что ты оказался моим фанатом и ходил туда каждый день.
Лучше промолчать о том, какими словами я костерил грабительскую плату за вход. И о том, как ругался из-за того, что от этих снимков зрители чувствовали себя полным дерьмом.
Подумать только: выставка, которую я поливал грязью, принадлежала Квон Игану. На мгновение я задумался, не выплеснуть ли накопившийся негатив прямо на автора, но быстро передумал, решив, что лучше просто похоронить эти мысли.
Атмосфера здесь была схожей, но снимки почти не повторяли те, что я видел в галерее. Я подумал, может, эти работы не дотянули до уровня выставки? Но тогда не было смысла отбирать их специально для домашней коллекции.
Рассматривая фотографии одну за другой, я заметил среди них снимок в рамке чуть большего размера. Это был черно-белый кадр переулка, похожий на остальные, но запечатленный на нем маленький ребенок приковал мой взгляд и не отпускал.
— А, ты смотришь на этот. Это моя любимая фотография.
— Тот мальчишка был довольно необычным. Я до сих пор его помню.
Ребенок на фотографии, на которую указал Квон Иган, был одет в грязные лохмотья и, ссутулившись, злобно смотрел прямо перед собой.
Да, я тоже отчетливо помню этот момент. Сгущающиеся сумерки, безлюдный переулок, холод, пробирающий до костей, и мои руки, потрескавшиеся, словно пересохшее рисовое поле. Ни одна деталь не сгладилась в памяти, даже смрад подворотни казался таким же резким, как тогда.
— Это правда твое фото?.. Ты сам его сделал?
Я помню саму ситуацию, но не лицо мужчины, встреченного в тот день. Неужели тем мужчиной был Квон Иган?
— Я сказал ему, что сфотографировал его, а он обозвал меня извращенцем. А потом добавил, что неважно, извращенец я или нет — раз уж сделал снимок, то гони деньги. Наглый был мальчишка.
Квон Иган тихо усмехнулся, словно вновь погружаясь в те воспоминания.
— Таких детей в подворотнях пруд пруди. Дети, у которых ничего нет — ни еды, ни образования, в которых не осталось ничего, кроме злобы. Ничего особенного, правда?
Я был одним из тех бесчисленных беспризорников. Изголодавшимся — не только по еде, но и по вниманию, прикосновениям, ласке. Десятки таких, как я, наполняли ту аллею.
— Возможно. Но он мне запомнился. Я тогда только вернулся в страну, бродил по улицам под предлогом фотосъемки. Шел без цели, случайно забрел в переулок, а там сидел он, скорчившись на земле. Его колотило от холода, но глаза… Они горели жаждой жизни. Решимостью выжить несмотря ни на что. Глядя, как этот ребенок борется за существование, я задумался: а какого черта я делаю со своей жизнью?
Зима в тот год выдалась на редкость суровой. Мое рваное термобелье и надетые в несколько слоев футболки совершенно не спасали от пронизывающего ветра. В тот день я набрал совсем мало мелочи и знал, что в приюте меня за это изобьют, поэтому сидел в ледяном переулке, оттягивая неизбежное.
И тут появился мужчина. Его дорогое пальто смотрелось чужеродно в этой грязной подворотне, а начищенные туфли блестели даже в тусклом свете.
— Эй, пацан. Я тебя сфотографировал. Не против, если оставлю фото себе?
— Ты извращенец? Фоткаешь детей, чтобы потом подрочить?
— Не в моем вкусе, малыш. Я фотограф. Может, выставлю твое фото когда-нибудь.
— Да мне плевать. Извращенец или нет, ты снял мое лицо — плати.
Я лишь наполовину понимал, что он несет. Тогда я был дерзким и безрассудным, и если мужик, похожий на богача, готов был раскошелиться — это единственное, что имело значение.
Мужчина, на удивление, без лишних споров достал кошелек.
— Сколько хочешь? — легко спросил он.
Я растопырил пятерню — пять. Он протянул мне пятьдесят тысяч вон.
С этими деньгами меня не побьют. Может, получится даже утаить пять тысяч для себя.
Я сорвался с места и пулей вылетел из переулка. В нормальные рестораны попрошаек вроде меня не пускали, так что я купил миску кальгуксу* в уличной палатке.
*п.п.: Кальгуксу — корейский суп с пшеничной лапшой ручной нарезки. Обычно подается горячим, считается простой и сытной едой.
Тепло той лапши, кажется, до сих пор согревает мой желудок. Пока я стоял, пытаясь унять дрожь в ногах, Квон Иган обнял меня сзади, уложив подбородок мне на макушку.
— Я помню отчаянные глаза того мальчишки. Глаза, полные ярости на несправедливость этого мира. Я однажды вернулся туда, чтобы найти его, но он исчез.
Вскоре после этого меня перебросили в другой район, где я перестал попрошайничать и начал учиться воровать. По срокам всё сходится, похоже, он не врал.
— Долго ты будешь пялиться на эту фотографию? Я рад, что тебе нравятся мои работы, но надо бы и на остальные взглянуть. Ты всё это время простоял у входа.
Квон Иган потянул меня за плечо, увлекая в гостиную. Я никак не ожидал встретить здесь Мин Джэхи из прошлого, поэтому, словно в тумане, поплелся следом и без сил рухнул на диван.
— Ты вдруг побледнел. Тебе плохо?
— Нет… Наверное, сахар упал. Я просто проголодался.
— Если хочешь есть, так и скажи. Что это за «просто проголодался»? Жди здесь. Я сейчас что-нибудь приготовлю.
Квон Иган оставил меня и ушел на кухню. Я сжался в комок, обхватив голову руками.
Мин Джэхи исчез из этого мира, и никто обо мне не вспомнил. Последний, кто был рядом — Ча Сугён — лишился души и прекратил свое существование. Я умер в одночасье, и никто не скорбел. Никто не помнил. Так я думал, и от этих мыслей мне становилось тоскливо.
Но в месте, о котором я не знал, во время, о котором я не ведал, человек, с которым я не был знаком, хранил память обо мне.
Как объяснить тот факт, что единственный человек, помнивший Мин Джэхи, возник передо мной, словно по велению судьбы? Было ли нам предначертано встретиться?
Возможно, всё это не стоило таких громких слов. Возможно, для Квон Игана это было лишь очередное любопытное воспоминание. И всё же то, что я занимал хотя бы крохотный уголок в его памяти, делало меня счастливым. От осознания того, что хоть кто-то помнит о моем существовании в этом мире, сердце сжималось и трепетало.
Я побрел на кухню, где Квон Иган с улыбкой нарезал овощи. Без предупреждения я прижался к его губам. Он на мгновение замер, но не оттолкнул меня. Отложив нож в раковину и ополоснув руки, он притянул меня к себе, заключая в объятия.
— Давай займемся сексом. Прямо сейчас.
Мне нужно было обнимать его, целовать, ловить его взгляд, чувствовать его руки и жар, исходящий от его тела.
Я лихорадочно расстегивал пуговицы на его рубашке, срывая ткань, чтобы добраться до тела. Прижавшись к его обнаженной груди, я жадно впился в его губы, посасывая и покусывая их.
Быстрее. Держи меня. Войди в меня целиком. Дай мне почувствовать тебя.
Я расстегнул ширинку его брюк и погладил член. Даже от легчайшего касания он тут же отвердел, упираясь в живот. Я поспешно скинул свои штаны и белье, закидывая ноги ему на талию.
Он перехватил мою руку, которой я направлял его член к своему входу, но входить не стал. Это дразнящее трение лишало меня остатков терпения.
Я прижал его к раковине, пытаясь насадиться, но член постоянно соскальзывал, и мое раздражение росло.
— Блядь… — выдохнул я с проклятием.
Он притянул меня ближе, целуя в щеку.
— Иногда ты ведешь себя как животное во время течки. Ты хоть понимаешь, что творишь?
— Это у тебя стоит колом, а строишь из себя само хладнокровие.
— Уж какой есть. Тебя не устраивает мой поганый язык, или ты просто не собираешься пустить в дело свой красивый член?
От нетерпения моя речь стала совсем грубой. Пытаясь успокоить, он лизнул меня, а затем с легкостью подхватил на руки. В несколько шагов он донес меня до кухонного стола и усадил на столешницу, широко разводя мои худые ноги и притягивая к себе так, что пах уперся ему в подбородок.
Он склонил голову, прижимаясь ртом к моей промежности. Его горячие губы нежно массировали и посасывали кожу. Медленно, с чувством. Захватив губами основание моего члена, он принялся дразнить влажную головку кончиком языка. Его подбородок давил мне на промежность, стимулируя ее, пока он вылизывал мой твердеющий ствол.
Он не остановился, даже когда я его поторопил. Выпустив мой влажный от слюны член изо рта, он начал покрывать поцелуями промежность. Острый кончик языка прочертил дорожку по коже, пока не добрался до туго сжатого кольца мышц. Он развел мои ягодицы руками и накрыл мокрыми губами складчатый вход.
Он со смаком вылизывал и посасывал плотно сомкнутую дырочку. Рука, которая до этого удерживала меня, расслабилась и принялась медленно поглаживать мой живот. Разливающееся от низа живота тепло заставило тело обмякнуть, и он языком проник внутрь дрожащего кольца мышц.
Он перехватил мой вздрагивающий член, мягко поглаживая его, и одновременно с этим уткнулся носом мне между ягодиц, плотно прижавшись губами к проходу. Его язык двигался внутри меня, словно юркая рыбка — скользил, исследовал, вызывая странные, будоражащие ощущения.
Я закрыл лицо ладонями, с трудом выдавливая слова из перехваченного спазмом горла. Но его язык продолжал своё бесстыдное исследование: вылизывал, толкался и давил на внутренние стенки.
Я мог лишь бессильно лежать, кусая губы, чтобы сдержать стоны. Горячее дыхание, бившее в ладони, дурманило, заставляя глаза смыкаться.
— Покажи мне лицо, — прошептал он приказ, отводя мои руки от лица.
Опустив мои ноги, он навис сверху, коснулся поцелуем кончика подбородка и одним мощным движением вошел внутрь. Я обхватил его талию разведенными ногами, и от глубокого толчка мое тело судорожно дернулось.
Его толстый член погрузился в меня до самого основания, распирая внутренние стенки. Его лицо было совсем близко, он буквально прожигал меня своим раскаленным взглядом.
Каким я сейчас был в глазах Квон Игана? Видел ли он во мне хоть тень того мальчишки с фотографии? Или я был для него просто маленьким, хрупким Ча Сугёном?
— Мне нравится, когда ты смотришь на меня.
Неважно, чье лицо он видел перед собой, — мне нравилось то, как он на меня смотрел. Его взгляд, прикосновения, его тепло — всё это заставляло меня чувствовать себя настоящим.
Он кусал и вылизывал мои дрожащие губы, а движения внизу становились всё настойчивее, ритмично сотрясая меня.
После той бурной возни, что мы устроили на жестком обеденном столе, кажется, будто мой позвоночник рассыпался в труху. Пока я лежал на диване, закутавшись в тонкий плед, Квон Иган прибрал разгром на столе и, звеня посудой, что-то приготовил. Вернулся он с тарелкой, на которой дымилась яичница-болтунья с мелко нарезанными овощами.
— Я думал, ты готовишь что-то изысканное, а шуму-то было…
— Когда я жил в Нью-Йорке, часто готовил это: отличный вариант для быстрого перекуса. К тому же это блюдо у меня получается лучше всего.
Он протянул мне вилку, предлагая попробовать. Я отправил в рот кусочек пышного омлета и удовлетворенно улыбнулся, почувствовав насыщенный сливочный аромат и приятное сочетание мягких яиц с хрустящими овощами.
— Ну, тут есть чем похвастаться.
При моих словах на лице Квон Игана промелькнуло горделивое удовлетворение. Эта его сторона и правда очень милая. Это не было пустой лестью, еда действительно оказалась вкусной, так что я расправился с ней в мгновение ока. Когда я, чисто облизав вилку, положил её на пустую тарелку, он забрал её с таким видом, что это выглядело почти трогательно.
Даже после моего замечания, призванного сбить с него спесь, он с гордым видом понес посуду в раковину. Довольный реакцией гостя, он проявил заботу и принес мне стакан воды.
— Что это на тебя нашло, раз ты так на меня набросился?
— Вид мужчины, готовящего у плиты, оказался сексуальнее, чем я себе представлял.
— Конечно, сзади я выгляжу сногсшибательно, но не думаю, что дело только в этом.
Перебравшись на диван, Квон Иган подхватил меня, завернутого в одеяло, словно ролл кимпаба, и усадил к себе на колени. Учитывая разницу в наших габаритах, выглядело это вполне естественно.
Печально оказываться в таком положении в объятиях другого мужчины, но, с другой стороны, чувство защищенности, которое дарит его широкая грудь, — это приятно.
— Это правда. Твоя задница выглядела просто невероятно аппетитно.
— Так ты, значит, пялился мой зад.
— Почему каждый раз, когда ты это говоришь, я начинаю нервничать?
Я легонько ущипнул его за щеку и потряс ее, словно отчитывая за эти шуточки. С моей рукой на своей щеке Квон Иган рассмеялся.
— Я подумал, что я, должно быть, невероятно похотливый тип. Раньше я этого не замечал, но после первого раза мои внутренние желания вырвались на свободу, как необъезженный жеребец. Может, Бог наградил меня задним проходом, который получает удовольствие от проникновения, и лишил способности нормально чувствовать феромоны, чтобы я наслаждался только ощущениями сзади?
Я взглянул на притихшего Квон Игана. Он нахмурился, выглядел сердитым и раздраженным.
Что значит «и»? На этом всё, ничего больше.
— Так что ещё, кроме моего члена, побывало в твоем заду?
Несмотря на ледяной тон, феромоны, которые он источал, кололи мне кожу. Было не больно, но это ощущение вызывало легкий зуд и дискомфорт.
— Чего ты злишься? Словно ревнуешь. Это мило.
Я легонько прикусил губы Квон Игана и отпустил, а затем выбрался из его объятий. Он цокнул языком и выдохнул «Ха», будто не веря своим ушам.
— Больше всего на свете я ненавижу слово «одолжить». Мне не нравится, когда чужие руки касаются моих вещей, и я не люблю делить свое с кем-то еще.
Я принадлежу себе. Какая проблема в том, как и где я использую собственное тело?
— А ты сам-то чистенький? Можешь поклясться, что никогда не пускал свой член в ход до меня? Я ведь всё равно не первый «пользователь». Конечно, я не говорю, что собираюсь раздавать свое тело направо и налево, но всё же… Я к тому, что незачем так заводиться из-за шутки. Принимать всё всерьез из-за одной хохмы.
Мне нравилась доброта Квон Игана, нравились тепло и широкая грудь, которые он предлагал. Мне нравилось, как он смотрит на меня, как обнимает. Я хотел, чтобы он думал обо мне, и надеялся, что он продолжит помнить моего прошлого «я», как делал это до сих пор.
Тем не менее, мне было трудно представить наше будущее за пределами настоящего. Шаг вперед сулил лишь непредсказуемый хаос, и в этом хаосе я не мог понять, будем ли мы стоять плечом к плечу, как сейчас, или же его фигура исчезнет из моего поля зрения.
Поэтому я не спрашивал о наших отношениях и не пытался их определить. Даже если бы с его губ сорвались сладкие, обнадеживающие слова, мне трудно было поверить им и тем более надеяться какое-то будущее с ним. Я решил довольствоваться его присутствием рядом со мной здесь и сейчас.
Даже если однажды наши руки разомкнутся и я больше не смогу его видеть, я хотел бережно любить его сейчас.
— Теперь, когда я поел, может, устроишь мне экскурсию по дому?
Даже когда я попытался разрядить обстановку, Квон Иган не ответил. С плотно сжатыми губами он выглядел сердитым, но мне в этот момент напоминал надувшегося ребенка.
Решив оставить его в покое на некоторое время, я самостоятельно осмотрелся. Кроме стены с фотографиями, никакого особого декора здесь не было.
В спальне стояла большая, одинокая кровать, и царил мрак из-за плотных штор, не пропускавших ни лучика света. В комнате, служившей гардеробной, одежда и аксессуары были аккуратно разложены по местам, а в кабинете стояли деревянные книжные полки и стол, обращенный к окну.
Идеальный порядок. Никакого хаоса, всё разложено так четко, словно отвергало любое чужое прикосновение.
В мусорной корзине у стола не было ни одного клочка бумаги, зато валялись несколько целых папок. Зачем человеку, у которого даже на столе такая чистота, устраивать подобный бардак в урне?
Сгорая от любопытства, я поднял одну папку и заглянул внутрь: сверху к листу бумаги была скрепкой приколота фотография. Текст на листе походил на личное досье.
Дата рождения, какую начальную, среднюю и старшую школу окончила, какой университет, кем сейчас работает. За исключением пунктов о родителях, владении недвижимостью и землей, это напоминало резюме при приеме на работу.
Остальные папки были похожи. Фотографии женщин примерно одного возраста. И информация о них.
«Может, это люди, которых нужно проверить?»
Я подумал, что они могут находиться под наблюдением из-за растраты или утечки технологий внутри компании, но их профессии были совершенно разными. Да и отношения к его фирме они, похоже, не имели — среди них были учителя, юристы и даже безработные.
Почему у меня такое неприятное предчувствие?
Почесав щеку, я взял папки и пошел в гостиную. Квон Иган все еще сидел в той же позе, всем своим видом выражая протест. Я тихонько подошел и сел рядом.
— В твоем доме и правда идеально чисто, да? Ты, должно быть, ненавидишь, когда чужие трогают твои вещи. Меня ты тоже отчитаешь, если я устрою тут бардак?
— Да не злись ты, ладно? Я ни с кем, кроме тебя, не встречаюсь, это была просто шутка. Да и ссориться нам всё равно бессмысленно. Сколько бы ты ни злился, твои феромоны меня только возбуждают.
— И это ты называешь ссорой? То, что ты так бездумно ляпнул… — он начал было говорить, но осекся, заметив папку в моей руке. Складка меж его бровей стала глубже.
— А, я нашел это в кабинете. Валялось в мусорке. Разве можно вот так разбрасываться чужой личной информацией?
— Кандидатки для свиданий вслепую, которых подобрал отец. Это еще одна причина, почему я жил в отеле.
Почувствовав укол раздражения, я швырнул папку на стол.
Отменяю всё, о чем думал раньше. Настоящее, будущее, определенность, неопределенность — к черту. От одной мысли, что этот мужчина будет ходить на свидания вслепую и в итоге женится на другой, у меня живот скрутило узлом.
Вот оно — настоящее, да? Я говорил, что не уверен в будущем, а не в том, что собираюсь бросить этого парня прямо сейчас.
— Почему? Ты же только что рассуждал как человек, которого со мной ничего не связывает.
Это правда, но всё равно паршиво.
Когда я плотно сомкнул губы и замолчал, точно так же, как до этого делал Квон Иган, он наконец разгладил морщинку между бровями и притянул меня к себе.
— Ты ходишь на свидания вслепую? Уже был на них?
Учитывая возраст Квон Игана, не удивительно, что он уже задумывается о браке. Меня кольнула тревога, пока я ждал от него ответа.
— Как думаешь, почему они валялись в мусорке? Отец продолжит наседать, но если придется, я просто вернусь в отель.
— Ты же не хочешь таскаться по этим свиданиям, правда?
Он какое-то время смотрел на мое лицо сверху вниз, а затем неопределенно протянул:
Не знаю, горит ли он желанием жениться прямо сейчас, но то, что он не хочет идти на свидания вслепую — уже отличная новость.
— Позвони отцу прямо сейчас и назначь встречу.
— …Что? — Квон Иган моргнул, не понимая, о чем я.
— Сегодня… Нет, сегодня уже поздно, давай в эти выходные. Скажи ему, чтобы освободил выходные.
— Я тебя спасу. Если ты скажешь ему, что сейчас встречаешься с кем-то, он ведь перестанет досаждать тебе свиданиями вслепую, верно? Что скажешь? — спросил я, сжимая в ладонях его щеки и заглядывая прямо в глаза.
Ответ уже предопределен, тебе остается только согласиться. Его взгляд, на мгновение дрогнувший под моим напором, вскоре смягчился.
— Мы наденем костюмы, приведем себя в порядок с головы до пят и пойдем. Я дам ему понять, чтобы он больше не докучал тебе этими свиданиями.
Ради него я это делаю или ради себя — не уверен, но одно было ясно: навязчивость его отца с этими смотринами и правда действовала мне на нервы.
— Забери эти папки и выбрось. А теперь покажи мне дом.
— Разве ты уже не осмотрелся? Кажется, ты и сам неплохо тут всё разнюхал.
Как же разочаровывающе это звучит. Я крепче ухватился за его расстегнутую рубашку, поймал его взгляд и мягко улыбнулся одними глазами.
Поняв намек, Квон Иган подхватил меня вместе с одеялом и направился в спальню.
В последнее время я часто замечаю, как средний брат выпивает глубокой ночью, когда весь дом уже спит.
Сегодня я снова вернулся поздно. Осторожно поднимаясь на второй этаж и стараясь не шуметь, я заметил яркий свет на противоположной стороне лестничного пролета. Решив, что он мог уснуть, не выключив свет, я направился в его крыло и обнаружил, что брат развалился на диване в малой гостиной и глушит виски прямо из горла.
— Крадешься, как бродячий кот. У тебя течка, что ли? — усмехнулся он, глядя на меня мутным взглядом.
И чего я полез? Не разорились бы мы из-за счетов за электричество… Надо было просто пройти мимо и лечь спать.
Пока я молча подавлял вздох, брат махнул рукой, подзывая меня. Прекрасно понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет, я всё же неохотно приблизился и сел на самый край дивана, подальше от него.
— Опять сегодня кувыркался? Этот резкий запах так и бьет в нос.
Этот ублюдок отчитывает меня так, словно сам девственник. Со стороны может показаться, будто строгий родитель песочит свое блудное чадо.
— С кем ты связался, раз от тебя так несет? Он нащупал твое слабое место и теперь вертит тобой как хочет?
— Если ты с ним по своей воле, то вкусы у тебя, конечно, специфические. Впрочем, это стало понятно еще тогда, когда ты начал творить всякую дичь.
Брат усмехнулся, плеснул виски в стакан и подвинул его ко мне. Услышав приказное «пей», я лишь молча уставился на бокал.
Кстати, я правда пахну как-то странно? Альфы и омеги действительно источают какой-то особый запах после секса? Раз он так часто на это указывает, то либо у него с носом беда, либо я и впрямь странно пахну. Надо бы потом расспросить об этом Квон Игана.
— Пару дней назад... Я слышал, как отец кричал на тебя. Его голос разносился по всему дому.
— Не твое собачье дело. Знай свое место, ублюдок.
Стоило мне как бы невзначай упомянуть об этом, как реакция среднего брата оказалась куда острее, чем я ожидал. Он нахмурился, и его глаза сверкнули такой яростью, будто он готов был меня сожрать. Скрывая подступающую улыбку, я поудобнее откинулся на спинку дивана.
— Да, я прекрасно знаю свое место. Я считаю себя человеком, не имеющим к этой семье и больнице никакого отношения.
— Рад слышать, что ты так думаешь. Тебе лучше сидеть тихо, забрать ту крохотную долю, что выделит отец, и свалить. И не слюнявь чужое, как твой папаша.
— Какая жадность может быть у моего отца? Он же не просто сидит дома, пялясь на отца-директора, он управляет галереей. У него наверняка есть и свой капитал.
— Не смеши меня. Очевидно же, к чему твой отец клонит, увиваясь вокруг нашего, и ты притворяешься, что не в курсе? Не будь у него корыстных целей, он бы не пресмыкался перед дедом. Я вижу насквозь ваши темные замыслы.
Он определенно одержим демоном подозрительности, вскормленным комплексом неполноценности и позицией жертвы. Вот почему он так скалится и на моего отца-омегу, и на меня.
— Почему, по-твоему, отец всё еще держится за галерею? Было бы куда удобнее просто сидеть дома и ничего не делать, так зачем ему напрягаться и работать? Раз он не рассчитывает, что мне что-то перепадет от семьи, он, вероятно, планирует передать мне хотя бы галерею.
На самом деле, я ни хрена не знаю, зачем отцу-омеге эта галерея, так что просто ляпнул первое, что пришло в голову. Брат всё равно не побежит к нему уточнять.
— И если бы я жаждал заполучить больницу, с чего бы мне идти в школу искусств? Я бы поступил в медицинский. Так что не надо подозревать невинных людей, просто расслабься, хён. Разве тебе не стоит беспокоиться о ком-то другом?
Человек, на котором тебе нужно сосредоточиться, — это старший брат. А не отец-омега или я, которые лишь путаются под ногами. Не распыляйся, сфокусируйся на одной цели и лай на него. Метаться туда-сюда — только зря силы тратить.
При моих словах младший брат залпом опустошил стакан, будто его мучила жажда. Наблюдая за ним, я немного повеселел, поднял стоящий передо мной бокал и пригубил.
Твою ж мать, как он глушит эту сивуху словно воду? Похоже, чокнутый здесь не я, а этот ублюдок.
Я едва сдержался, чтобы не выплюнуть пойло, и сделал глубокий вдох, ощущая, как горло полыхает огнем. Мне срочно нужен свежий воздух, пока я не начал извергать пламя.
— Ну, в любом случае, старшему брату, наверное, совсем плевать. Он наверняка считает само собой разумеющимся, что именно он станет директором больницы.
— Просто посмотри на него во время семейных ужинов. Заметь, отличается ли его взгляд на меня от взгляда на тебя. Для него мы оба — ничтожнее насекомых…
— Я сказал, заткнись! — заорал он и швырнул в меня бутылку. Его налитые кровью глаза сверлили меня с такой ненавистью, будто он готов был убить.
Да, давай, злись. Возбуждайся сильнее, бесись и веди себя как цепной пес. Это ведь твои внутренности гниют, а не мои.
— Ты же понимаешь, что это тебе не помогает, а лишь заставляет людей лишь сильнее сравнивать тебя со старшим. У меня нет привязанности к богатству этой семьи или больнице, но… Как насчет тебя? Тебе правда все равно? Ты смиришься, если старший брат заберет всё?
На самом деле, у меня есть привязанность к семейным деньгам. А вот больница мне не интересна — её же не обналичишь. Тем не менее, я невинно улыбнулся, как человек, говорящий чистую правду.
— Ищи свой шанс. — Дождавшись, пока дыхание брата собьется, я поднялся с дивана. — Хён потерял бдительность, потому что даже не считает тебя соперником, не говоря уже о препятствии. Жди этот единственный шанс и хватайся за него.
Даст ли этот змеюка-старший такой шанс, я не знаю.
Я не знаю, подвернется ли случай, сможет ли средний им воспользоваться, если он появится, и будет ли то, что он посчитает шансом, таковым на самом деле… Но если он начнет грызню со старшим, мне этого будет вполне достаточно.
Нет ничего более увлекательного, чем наблюдать за собачьей дракой. И пока меня это не задевает, мне совершенно плевать на схватку этих двух псов-братьев.
Тебе бы тоже понравилось смотреть с небес, как те, кто тебя ни во что не ставил, грызутся словно собаки.
С опозданием я понял, что семейные ужины в этом доме — редкое явление. Раз уж они не потрудились собраться ради моей выписки, та первая совместная трапеза точно была лишь цепью совпадений.
— Ого, нас сегодня только трое? Лишь наш прилежный старший брат вовремя вернулся с работы, а остальные, похоже, задерживаются.
— Если будешь есть, садись и молчи.
Огромный стол, за которым сидели старший брат, его жена и я, казался неловко пустым. Я бросил взгляд на невестку, чинно подносящую ложку ко рту и демонстративно меня игнорирующую, а затем перевел глаза на брата.
— Что насчет того сборища интеллигентов? Ваша компания собирается только по приглашениям? Слышал, вы встречаетесь с детства. Там что, люди из особого списка?
— Мы ввели систему членства, чтобы не пускать случайных людей.
— А почему невестка и средний брат не участвуют? — спросил я, притворяясь ничего не понимающим простачком и отправляя в рот ложку риса.
Лицо старшего брата слегка напряглось, и его жена поспешила ответить, словно оправдываясь:
— Замужней омеге не подобает слишком часто бывать на людях. Да и общественное мнение это не одобряет.
— Почему? Разве омеги не люди? Есть какое-то правило, что женатым альфам можно выходить в свет, а замужним омегам нельзя?
— Невоспитанные омеги, которые так распущенно себя ведут, часто попадают в неприятные ситуации. Поскольку ваш отец работает в галерее и много времени проводит вне дома, вы могли не заметить, но, как правило, на работающих омег смотрят косо.
Ах, вот как она решила меня уколоть — окольными путями.
Я так и не понял, почему люди должны негативно относиться к работающим омегам, даже после нашего разговора. Просто «общественное мнение», просто «невоспитанные». Спорить с такой необоснованной уверенностью — только зря сотрясать воздух.
— Ясно. А я там, кстати, видел одну омегу. Должно быть, незамужнюю. Ну, ту самую. Я немного опоздал, и она как раз выходила вместе с тобой, хён, из, кажется, приватной комнаты.
Лицо невестки заострилось. Старший брат продолжал молча есть, хотя палочками он начал работать чуть быстрее.
— Но это же дружеская встреча, верно? Это не то же самое, что работать. Разве омегам нельзя посещать даже такие мероприятия?
— Не то чтобы нельзя, просто они сами обычно избегают. Ни разу не слышала, чтобы омегу, посещающую подобные сборища, хвалили за благочестие.
В голосе невестки зазвучал металл, но я кивнул, словно благодаря за ответ.
— Тогда как насчет среднего брата?
— Это собрание не для всех подряд. Надеюсь, вы понимаете, что тот факт, что вас туда пригласили, говорит об особом расположении.
— Но старший брат тоже туда ходит. Разве средний и старший братья не равны?
Себя я намеренно исключил. Главным объектом здесь был младший. При моих словах невестка сузила глаза и фыркнула.
— Нельзя сравнивать молодого господина Донху с моим мужем. Мой муж рожден для великих дел.
Для великих дел? Ну что за чушь. Максимум, что ему светит, — это унаследовать больницу. Да в Корее таких клиник на каждом шагу. Получить одну из них в наследство — вовсе не великое достижение. Смех, да и только.
— А мне не показалось, что туда кого-то тщательно отбирают. Выглядело так, будто туда пускают всех подряд. Старший брат — обычный доктор. В больнице «Хосан» таких врачей пруд пруди, да и средний тоже врач. Может, старший брат — какое-то светило медицины, о котором я не знаю? Он знакомил меня с людьми, но никто из них даже не заикнулся о своей профессии. Сплошь чьи-то сыновья, дочери, дети да внуки. Они что, все безработные?