Пост 26.05.2026
Дисклеймер:
18+
Перевод любительский, выполнен для личного ознакомления и не преследует цели пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений, насилия или употребления запрещенных веществ. Текст перевода запрещено копировать или распространять.
ПАДЕНИЕ КИТА
Я снова оказался в детстве и лежал на кровати в своей комнате, в конце коридора того проклятого дома, и безучастно смотрел в потолок. Были ли это день, ночь или глухая предрассветная темень — определить невозможно: в комнате горел лишь едва светивший ночник, и из-за этого время было не разобрать.
Это похоже не столько на сон, сколько на блуждание по закоулкам памяти.
С противоположной стороны донесся глухой щелчок, кто-то открыл дверь. Я лишь слегка приподнял голову, чтобы посмотреть, и увидел, как он переступает порог. Судя по всему, всё-таки была глубокая ночь. Пространство, видневшееся в дверном проеме, казалось куда чернее и мрачнее, чем комната.
Человек, который материализовался во тьме, начал приближаться ко мне.
Глядя на то, как ублюдок медленно, словно скользя, подходит, отбрасывая огромную уродливую тень, я пытался вспомнить, к какому именно дню относятся эти кадры.
Может, — то самое предрассветное утро. День, когда после долгих мучений и борьбы мне наконец-то удалось выбить себе право остаться в отдельной комнате. День выпуска из начальной школы. День, когда я сам пришел в кабинет Джи Сын Тэ и собственными губами назвал ублюдка отцом.
«Пожалуйста, разреши нам хотя бы в школу ходить вместе…»
Сейчас он, как и тогда, опустится передо мной на колени у самого края кровати, начнет бормотать эти слова и заливаться слезами, в которых есть лишь лицемерие. А я, ловя скудный свет из окна, буду до мельчайших пор разглядывать его тошнотворную физиономию.
Странно, но у меня никак не получалось вспомнить. Впрочем, паниковать не о чем. Это ведь не пустой вымысел, а то, что мне довелось пережить лично. Стоит немного подождать, и сам всё увижу. Да, точно, вспомнил. Я сказал ему тогда, что меня тошнит от одного его вида и хочется сдохнуть.
Потому что ненавидел его. Потому что он вызывал у меня содрогание. Потому что он был омерзителен.
А после выдавил сухую, издевательскую усмешку прямо ему в лицо: «Тайное свидание? Уж не знаю, как там у тебя, а я тех, кого люблю, не бью, придурок».
А затем, размазав его этими словами, — спасаясь бегством, ринулся на первый этаж.
Я молча ждал, пока ситуация развернется в строгом соответствии с моими воспоминаниями. Взирая снизу вверх на его силуэт, мысленно готовил слова отвращения, которые вот-вот выплюну, глядя ему в лицо. Заранее отрепетировал даже ядовитую, холодную усмешку, что последует вслед за ними.
Однако ублюдок не стал вставать на колени. Постояв немного, он опустился на край постели, слегка развернулся корпусом и уставился на меня. Его облик почему-то разительно отличалось от того, что хранилось в моих воспоминаниях.
Пользуясь тусклым светом от ночника, а не лунными бликами, я принялся пристально вглядываться в черты. Сердце испуганно ухнуло вниз. Это же…
Это ведь лицо далеко не ребенка…?
Грудь зашлась ходуном. Неужели выродок был таким огромным? Его лоб, челюсть, шея, плечи, предплечья, руки… вены, рельефно проступавшие на тыльной стороне ладоней… Как ни крути, это не был мальчишка, только что окончивший начальную школу. Ошибки быть не могло. Прямо сейчас рядом со мной находился взрослый, возмужавший Сын О.
Значит, это всё-таки сон. Ведь я давно покинул пределы этой убогой комнаты.
Впрочем, тошнота, которую он вызывал, оставалась неизменной даже в пространстве грезы. Его взгляд, медленно опускавшийся на меня. Холодное, застывшее выражение лица. И эта манера караулить и пожирать глазами, прекрасно зная, что я не сплю.
Мне до безумия захотелось сбежать. Спрятаться там, куда он не сможет заглянуть. А для этого нужно было проснуться.
В надежде вырваться из кошмара, я изо всех сил скрючил пальцы на руках и ногах и извивался всем телом, пытаясь выдавить хоть какой-то звук:
Но, похоже, из-за того, что это был сон, голос не повиновался. Язык словно прирос к небу, будто в рот забили огромный кляп.
«Ы-ы-ы-ы… Кгх-ы-ы-ы… У-у-у… Ы-ы».
Всё, чего удалось добиться, было невнятным рваным мычанием, больше похожим на хрип.
И прямо в этот момент в сознании ослепительной вспышкой пронесся чужой, обрывочный кадр.
«Сказал же тебе — уходи! Уходи! Уходи!!!»
Я попытался поймать и удержать эту стремительно ускользающую картинку, и когда она развернулась передо мной, увидел, как взрослый Сын О насилует моё тело.
Голова пошла кругом, словно кто-то схватил меня за череп и начал трясти со всей дури. Навалилась дикая путаница: «А это тогда что за сон?»
Погодите. А сколько мне сейчас лет? Где я, что я делал и на какой кровати сейчас валяюсь, если мне привиделся этот кошмар?
Голос, зовущий меня по имени, был омерзительным. Голос, который я не желал слышать больше всего на свете. Джи Сын О.
В ту же секунду голову пронзила резкая боль, словно туда вогнали огромную спицу. Реальность перед глазами начала стремительно рваться и по швам поползла в стороны.
И вслед за этим на меня лавиной, подобно вышедшей из берегов реке, хлынули реальные воспоминания:
«Спасибо, что приехали в такой поздний час. Проходите».
«У него бредовое расстройство…»
«Тяжелая депрессия, социофобия и лунатизм…»
«Вон Ха, пожалуйста… Пожалуйста, приди в себя, а?»
«Почему я псих?! С какого хера я сумасшедший…?!»
«Там в пакете есть другие таблетки, в отдельной упаковке, с названием ***…»
«Всё не так. Твой опекун — это я, Сын О».
«Давай ложиться в больницу вместе с Сын О…»
Его рука потянулась к моему лицу. Грубые подушечки пальцев коснулись щеки. Я принялся неистово мотать головой. К горлу большим комом подкатила рвота.
Я хотел проснуться, нет — мне это было необходимо. Нужно пошевелиться.
Однако тело, как и скованный до этого язык, абсолютно не слушалось. Мне не удавалось опустить вниз обе руки, вскинутые над головой. Вслед за руками онемели и ноги.
Из горла вырвался хриплый, удушливый звук. Нет, он застрял и провалился обратно в глотку.
Я был полностью раздет, а мои конечности — намертво связаны. Во рту торчал кляп, а губы плотно заклеены скотчем.
Хочу проснуться. Пожалуйста, пусть я проснусь.
Ублюдок поднялся на ноги и рывком сдернул с себя рубашку.
Нет, я не хочу просыпаться. Ведь если это окажется сном, то какой бы ужас со мной ни творили, это останется всего лишь кошмаром. Это сон. Это должно до самого конца быть просто сном.
Сын О полностью залез на кровать.
«Кх-ы-ы-ыгх», — этот утробный хрип, царапая горло, рвался наружу. Из-за хлынувших слёз всё перед глазами окончательно поплыло.
Чудовищная, невыносимая боль, словно раскалывающая пополам тело, мгновенно и до конца вернула меня в реальность.
Слыша этот грязный, животный стон зверя, который больше не сдерживался и изрыгал из себя всё скопившееся безумие, я со стопроцентной ясностью осознал происходящее.
Это был не кадр из далекого прошлого и не дурной сон. Всё происходило здесь и сейчас, в настоящем. Никаких маленьких Джи Сын О и Ко Вон Ха изначально не было: мы оставались взрослыми мужиками.
Потолок был точь-в-точь таким, как и в детстве. Крошечный скол в самом углу, узор на шелковых обоях, цвет молдингов, межкомнатная дверь со сломанной ручкой, письменный стол со стулом напротив кровати и перевернутая маленькая мусорная корзина под ними…
Он запер меня здесь. В том самом доме в горах, который стал отправной точкой всех кошмаров, терзавших меня.
Этот подонок сбросил маску и вернулся к истинной сущности — к настоящему Джи Сын О. Он впал в свое первозданное состояние, когда чужая боль приносит ему абсолютное счастье, и теперь зверски, повинуясь инстинктам, забирал меня с собой в ад.
— Вон Ха, кх-ы-ыгх, я… — хрипел надо мной зверь, тяжело ловя воздух. — У меня, блять, никак не получается тебя понять.
— Столько времени я жил, зная только тебя и думая лишь о тебе, и дошел до этой точки. Ради тебя без раздумий принес колоссальную жертву, из-за тебя лишился пальцев, из-за тебя дважды чуть не сдох. Но даже при всем этом в моем сердце была только любовь, я дал клятву, что проживу с тобой всю жизнь, и из кожи вон лез, чтобы исполнить её! Отдал тебе свой первый раз, и сейчас живу, дыша и видя только тебя одного! Но почему… Почему, мать твою, почему?!
— Я думал, что к этому моменту мы уже будем страстно, до безумия любить друг друга!
— Думал: если я без колебаний стану ради тебя преступником, если убью свои лучшие годы в тюрьме и принесу эту жертву, то этим смогу окончательно завоевать твое сердце! Да, черт возьми! Я верил, что это станет моим последним, самым громким признанием в любви! И думал: «Что же делать, Сын О-я? Вон Ха сам согласился прийти к тебе!» Но всё, что получил от тебя до сих пор — это удары, удары, удары! Одни только раны!
Ощущение того, что я когда-то добровольно принимал его внутри себя и получал удовольствие, полностью стерлось, будто этого никогда не было. Мое восприятие сузилось до одной-единственной точки — разрывающей боли, от которой, казалось, плоть и внутренности рвутся на части.
Казалось, будто я материализовался внутри своего кошмара. Головка члена, усаженная лезвиями бритв, и ствол, покрытый мириадами игл, превращали мое нутро в кровавое месиво. Я умру прямо сейчас? Или этот психопат убьет меня собственными руками?
В какой-то момент связанные ноги освободились и теперь плотно обвивали его поясницу. Руки Сын О мертвой хваткой вцепились мне в шею, не собираясь отпускать, а от его непрекращающихся яростных и диких толчков старая узкая кровать из моего детства непрерывно раскачивалась, издавая жалобный треск, готовая вот-вот развалиться.
Разумеется, я не мог понять, что именно течет из меня внизу — кровь или его семя. Думая, что там, скорее всего, и то, и другое, я зажмурил глаза. Но ублюдок тут же схватил меня за лицо и встряхнул:
— Открой глаза. Открой глаза и смотри на Сын О! Это ведь тот самый Сын О, которого ты сам спровоцировал, Вон Ха! Это всё твоих рук дело!
Его пальцы, грубо терзавшие щеки, насильно распахнули мне веки.
Он принялся с размаху, словно вбивая клеймо, с яростно биться своим лбом о мой. И в каждом ударе, в каждом слове сквозила бешеная, удушающая обида:
— Всё из-за Вон Ха. Из-за того, что Вон Ха запер дверь и не открывал, Сын О пришлось взломать её и войти. Всё это — лишь моё ухаживание, Вон Ха. Ты должен любить Сын О так же сильно, как получил любви от него сам. Пока ты не отдашь мне всё до капли, я тебя ни за что не отпущу.
Прошло много времени, прежде чем скотч, стягивавший мой рот, был сорван, а инородный предмет извлечен. С моих щек, скользя, влажно и липко сорвался кусок ткани кляпа пропитавшийся слюной насквозь.
Сын О прилёг рядом, крепко прижимая меня к себе. Его рука промелькнула перед глазами, и свет погас.
В этой непроглядной как океанская бездна темноте он принялся ласкать меня. Сначала, как обычно, выдохнул: «Я люблю тебя», а затем спросил: «Ты любишь меня?»
Люблю ли я его…? Когда я обрел свободу, горло первым делом выдало надрывный, беспомощный плач. А затем я прохрипел, захлебываясь от душащей ярости:
— Тебе достаточно просто услышать эти слова…? И плевать, что именно я чувствую на самом деле…?
Он ответил тихим, спокойным голосом:
— Нет. Разумеется, твои чувства для меня важнее всего.
Сын О прижался губами к моей щеке, мокрой от слёз.
— Я не требую, чтобы ты любил меня так же сильно, как я тебя. Я отказался от этой надежды в тот самый миг, когда уложил тебя здесь, на кровати. Оказавшись в этой точке, до меня вдруг дошло, что я не имею права желать подобного. Теперь всё, чего хочет Сын О…
Уткнувшись лицом мне в шею, ублюдок едва прошептал:
— …Это твоя собственная, уникальная любовь.
Как Сын О любит Вон Ха по-своему, так и Вон Ха должен любить Сын О.
Это была очередная порция безумного, непостижимого бреда. Любить его «по-своему»? По-своему я мог его лишь презирать, ненавидеть и отталкивать, но то, чего хотел он, было совсем невозможно.
Разум всё еще плыл, будто действие лекарств не закончилось до конца. Изо всех сил пытаясь удержать веки открытыми, я зашевелил тяжелым, не слушающимся языком:
— Да, люблю. Люблю. Слышишь, я люблю тебя. Говорю это. Доволен?
— А теперь развяжи меня. Ненавижу это. Не хочу так лежать…
Он резко поднялся. Ночник снова вспыхнул, и комната залилась тусклым светом.
Уперевшись обеими руками по бокам от моей головы, Сын О склонился и посмотрел мне прямо в глаза. Его зрачки, похожие на две черные трясины, пронзили меня взглядом куда больнее и глубже, чем его член — нутро. Он усмехнулся. Качнул головой и отрезал:
— В этих словах нет того, что нужно Сын О. Там даже близко ничего подобного нет.
Я уставился на улыбающегося ублюдка. Что ж, в таком случае мне оставалось только вывалить ему чистую правду.
— …Да. Я знаю. Знаю, что здесь нет того, чего ты хочешь.
— Я презираю тебя. Я тебя ненавижу. Мне так тошно от тебя, что хочется придушить собственными руками. Ты просто тратишь время впустую, урод.
Он рухнул грудью мне на живот и громко, заливисто рассмеялся.
Свет снова погас. Видимо, опасаясь, что я могу откусить язык, он опять забил рот кляпом из ткани. А затем мои едва освободившиеся губы тут же заклеили скотчем.
Сын О не стал задерживаться в постели. Бросив короткое: «Спокойной ночи», он встал на пол и швырнул какую-то вещь мне на голову, окончательно отрезая обзор. По запаху, ударившему в нос, я сразу понял, что это было. Одежда, в которой ублюдок сюда пришел.
Послышались удаляющиеся шаги. Из моей груди вырвался дикий, нечеловеческий хрип. Я принялся неистово, до изнеможения мотать головой, пытаясь сбросить вонючие шмотки со своего лица. Одновременно рвал связанные запястья и брыкался ногами так, словно хотел проломить кровать.
Скрип-скрип. Хруст-хруст. Кх-кх. Звуки старого, расшатанного матраса, содрогавшегося под моими ударами, полностью поглотили шаги. Вскоре яростный хрип перерос в глухое рыдание.
В комнату не проникало ни единого лучика света. Прямо над моей головой должно было быть окно, но в помещении стояла кромешная тьма. Словно я сам в одночасье ослеп.
Так я и остался один на один с темнотой.
Он не возвращался долго. Я лежал в одиночестве, то проваливаясь в тяжелое забытье, то резко приходя в себя. При каждом чутком сне тело крупно било дрожью от накатывающих кошмаров, меня пробивал озноб. Начинались судороги, я пытался кричать, пока окончательно не отключался.
Мне было настолько страшно, что я уже сам не понимал — то ли хочу в туалет от первобытного ужаса, то ли у меня просто переполнен мочевой пузырь.
Я очнулся от того, что матрас тяжело просел. Рубашку с лица убрали, но видно по-прежнему ничего не было.
Не успел опомниться, как чужие пальцы грубо раздвинули бедра, коснулись отверстия и без всякой прелюдии вошли внутрь.
Вокруг ануса коркой запеклась и высохла прошлая сперма, поэтому кожа рвалась. Мне казалось, что после стольких раз нутро должно было хоть немного подрастянуться, но это было не так.
Никакого удовольствия, только чистая, концентрированная боль. Каждое движение его таза отзывалось невыносимой резью внизу живота. Казалось, еще толчок — и я обмочусь.
«Хватит. Остановись. Пожалуйста, прекрати. Сдохнуть можно от боли.»
Но мой рот был наглухо забит, и он не мог услышать ни единого слова.
Пальцы на ногах судорожно сжались. Я был на грани. И безумно забился, умоляя развязать руки.
«Больше не могу, пожалуйста, только не это, не заставляй меня так унижаться, умоляю…»
Но он не остановился. Напротив, его натиск стал еще ожесточеннее. Этот выродок словно точно знал, из-за чего я так мучаюсь.
«Нет, не надо, не надо! Не смей! Пожалуйста, не надо!»
В конце концов я обмочился прямо в постель. Насадив меня на свой член до упора, он со всей силы надавил ладонью на низ живота.
Тот неестественно впал, и из паха тонкой струйкой полилась жидкость. Ублюдок перехватил мой член и заставил его встать вертикально. Горячая моча, которая из меня выходила, потоком окатила моё же тело. Трах-трах. Шлеп-шлеп. Ощущение было такое, словно стою голышом под проливным дождём.
Я хотел остановиться, но тело не слушалось. От этой неразрывной, мучительной связи казалось, будто в меня вонзили соломинку и заживо пытаются высосать душу.
Сын О, похоже, пришел в дикий восторг от зрелища. Ему мало было того, что простыни под нами промокли насквозь, он насильно направлял струю на себя. Грязно матерясь сквозь зубы, что было совсем для него нетипично, тот рванул мои ноги в стороны с таким ожесточением, что мышцы в паху едва не порвались. Сын О вбивался с первобытной жестокостью. Затем сорвал скотч с губ и впился до крови в рот.
Его грязные, животные стоны не прекращались. Он хрипел, исходил похотью, бешено двигал тазом от кайфа, и от кайфа же из глаз лились слезы. У меня же рвалось нутро, трескались губы, кровоточили десны, и я выл от невыносимой боли. А затем изо всех сил укусил за язык эту мерзкую тварь. Вкус хлынувшей крови вызвал резкий рвотный позыв. Мне было жутко. До безумия дико от того, что психопат сжал меня и не отпускает, но еще страшнее становилось от собственной ярости, с которой я продолжал брыкаться, отказываясь сдаваться.
«До какого предела ты собираешься дойти?» — этот вопрос определенно прозвучал в комнате, но я так и не понял, кто его задал.
Но следующие слова, которые уловил между вспышками боли, точно принадлежали не мне:
— Из-за того, что Вон Ха не хочет любить Сын О.
— Из-за того, что ты живешь рядом со мной, а думаешь только о том, как сбежать.
— Из-за того, что приносишь мне только боль! Только ненависть!
Моё сознание удержало лишь обрывок воспоминания о том, как меня, уже совершенно сломленного, заставили проглотить очередные таблетки. Когда открыл глаза, вокруг снова был свет, но я находился уже в другом месте. Это была комната Джи Сын О в противоположном конце коридора.
В этих стенах, которые до единой мелочи сохранили облик нашего детства, он обладал мной снова, снова и снова. Нутро было настолько изорвано, что от любого прикосновения я едва не терял сознание, но он продолжал истязать меня без тени жалости.
Прямо с членом внутри, не в силах больше терпеть давление, мне опять пришлось опустошать раздувшийся мочевой пузырь. Ублюдок безжалостно хватал член, разбрызгивая всё вокруг, и от этого его собственное возбуждение взлетало до неба.
Стоял яркий день, и я отчетливо видел летящие во все стороны брызги. Не знаю, зависело ли это от моего затуманенного таблетками разума, но порой жидкость казалась чистой и прозрачной, а порой — мутной и грязной.
Каждый раз, когда тонул в этом удушающем стыде, внутри инстинктивно поднимался немой крик: «Ах, Сын О, ну за что ты так со мной? Ну нельзя же так издеваться над человеком только из-за того, что он не любит тебя… Это ведь слишком жестоко. Неужели ты не понимаешь, что после такого я буду презирать тебя еще больше…?»
В мой рот, пока я лежал неподвижной тушей, снова затолкали пилюли. На краю уплывающего сознания я успел заметить его силуэт.
«Как всегда плачу только я», —кажется, это была последняя мысль. Когда я пришел в себя, мы были в комнате для занятий. Там он взял меня еще несколько десятков раз.
Старые подарки, которые Сын О когда-то мне преподнёс… Подарки, с которых я сам не сорвал обертку… Подарки, которые годами пылились в углу, так и не дождавшись своего часа… Он хватал их своими руками и один за другим швырял на пол вокруг моего тела.
— Почему ты не давал мне сделать это для тебя?! Почему?! Я ведь готов был принять всё! Даже если бы ты упал, Сын О бы тебя поймал!
Окруженный вещами, я снова остался один. Свет гас, начиналась бесконечная ночь, накатывали кошмары, от ужаса опять ходил под себя, просыпался со страшным беззвучным криком из-за забитого кляпом горла и меня снова тащили в ванную, чтобы впихнуть очередную дозу лекарств.