Asphodel&Fig
Спой мне, Муза, но не о подвиге, ибо подвиги смертных столь же недолговечны, как и их жизни, и не о чудовище, ибо люди слишком поспешно нарекают чудовищами тех, кого не решаются понять. Спой о юности, которой кажется, будто судьбу можно испытать, словно натянутую тетиву тугого плечистого лука, и о сердце, что неумело прячется в лепестках белоснежных цветов.
Спой о временах, когда имя Зевсова сына звучало на пирах чаще, чем звон чаш. Юноши хотели быть похожими на него, старики прочили ему бессмертную вечную славу, а девушки вплетали его имя в звучные стройные песни. О временах, что не познали громких хвал, как не познали слез и крови. О временах, когда случилось, что за пиршественным столом, где вино лилось без устали и краю, а речи становились с каждым кубком все смелее, один из пирующих так вопрошал сына Зевса:
— Неужто, Персей, и Горгону сразишь?
Засмеялись собравшиеся, крепко, раскатисто, ибо юность любит бросать юности вызов. Но не всех позабавило прогремевшее имя. Имя того, кто жил далеко от людских дорог и глаз, средь голых скал и беспокойного моря; того, о ком матери говорили детям с опаской, а воины поминали, лишь если хотели испытать чужую храбрость.
— Одолеть его невозможно, — за столом зашептались.
— Никто не смеет взглянуть ему в лицо.
— Потому как никто не вернулся.
Красивые губы Зевсова сына тронула улыбка. Он не желал славы - она сама ходила за ним, наступая на пяты сандалей. И не искал бессмертия, покуда юность редко помышляет о смерти. Но любопытство порой оказывается сильнее мудрости, а сердце, не знавшее поражений, учится приниматьь осторожность за трусость.
— Отчего ж не сразить? — прогрохотал он. — Сражу!
Отвергнув чужие страхи, лишенный собственных, Персей задумал хитрость. И так родилась его ложь - игра полубога, маленькая, почти детская, почти невинная. Ни люди, смеявшиеся за столом и окружавшие героя, ни сам сын Зевса еще не знали, что Мойры любят зачинать судьбу именно с таких мыслей - легких, беспечных, произнесенных вскользь между смехом и вином.
Так спой же, Муза, не о том, как герой победил чудовище. О том люди сами сложат достаточно песен.
Высоко над морем, там, где тропа истончалась до узкой полосы между скалой и пропастью, покоился заброшенный храм. Каменные полуразрушенные колонны, осыпающиеся ступени и мозаики, сюжеты которых давно утрачены; крыша его, врезанная в скалу, давно потемнела от дождей, а у самого входа, между серыми и песчаными валунами, каждую весну распускались асфодели.
Никто не сажал их. Они распускались сами. Белые, почти прозрачные, они тянулись к солнцу среди холодного камня так упрямо, словно и не знали, что проросли на земле, где никто, никто давно не живет. В народе говорят, эти цветы любят места, которых избегают люди. Возможно, потому здесь их было так много.
Тропу к этому храму знали немногие. А те, кто находил ее волей случая, так редко возвращались обратно, что породили множество догадок. Люди рассказывали о том самые разные истории: будто в этих горах живет чудовище, будто оно прячется от солнечного света и волосы его шипят, как клубок змей; будто достаточно одного взгляда, чтобы сердце перестало биться, а тело превратилось от и до - в цельный камень.
Люди всегда любили сочинять и рассказывать страшные истории. Они передавали их детям, детям своих детей, друг другу и путникам, которым только предстояло идти через эти горы. Но никто не рассказывал другую. О том, что чудовище научилось растить травы поодаль от своего пристанища. Что приводило храм в порядок перед каждой сменой сезонов, что оставляло птицам собранные семена, что разговаривало само с собой, потому что слишком давно не слышало человеческого голоса. Что каждое утро собирало увядшие лепестки асфоделей, чтобы тропа к дому оставалась чистой, хотя никто и не должен был по ней прийти.
В тот день все было так же, как обычно. Море пело свою тихую песню, асфодели покачивались на ветру, змеи лениво грелись на теплых камнях.
И оттого звук чужих шагов показался таким неправильным и чужеродным, что Медуза не сразу поверил, что действительно слышит их. Шаги были медленными, неспешными и осторожными. Идущий часто задевал посохом камни, будто ощупывал дорогу перед собой.
Медуза поднялся с порога и замер. Шаги становились все ближе, еще немного — и впервые за многие годы кто-то остановился перед его обителью. Наступила тишина, которую разбавляло лишь незыблемое море.
— Здесь кто-нибудь есть? — спросил человек в светлом плаще, прикрывающем тело. Молодой, но явно уставший альфа, с повязкой на глазах и теплым запахом солнца. Его посох коснулся каменной ступени.
Медуза не ответил. Лишь заинтересованно наклонил голову и этот жест с тихим шипением повторили все змеи, уставившись на пришельца.
Незнакомец терпеливо ждал, но, не выдержав, тихо усмехнулся, словно смущаясь собственной просьбы.
— Боюсь, я заблудился, — он точно услышал их телепания языками и так распознал кого-то рядом. — Я слеп и не вижу дороги. В городе мне указали этот путь, но, кажется, я ошибся...Если здесь найдется хотя бы вода и немного места до рассвета, я уйду с первыми лучами.
Медуза медленно подошел ближе. Босые ноги едва слышно ступали по теплой земле вокруг путника. Всю жизнь люди приходили сюда случайно или же намеренно лишь затем, чтобы убить его. И впервые за долгие годы кто-то попросил не его голову...а его позволение остаться.
— Как твое имя? — собственный голос, охрипший от долгого молчания и не пропавший только ценой разговоров со змеями, показался вдруг действительно совсем нечеловеческим.
— Сан, — отозвался юноша. Он забавно крутил головой вслед за звуком мягких шагов. — А…
— Уён, — назвал имя омега, прикрывая ладонью голову одной из змей, что потянулась к человеку. Он так давно не имел шанса видеть живых так близко. — Ты правда слеп? Совсем не видишь?
Любопытство смешалось с сомнением в его голосе, вызывая напротив улыбку. Красивую, настоящую, живую улыбку.
— Совсем. Это так удивительно?
Но Уён не ответил. Он не встречал таких людей. И не знал, что станет, если их глаза взглянут на него, а потому решил не рисковать.
— Я позволю тебе остаться с одним условием, — сказал он серьезно, глядя как покачиваются на ветру чужие очерченные кудри, выбивающиеся из-под капюшона. — Ты не должен снимать повязки.
Брови Сана чуть приподнимаются, но он согласно кивает и кланяется в пояс омеге.
— Тогда…ты можешь оставаться, сколько понадобится, — выдохнул омега со слабой надеждой на то, что этот действительно проживет дольше предыдущих. — Добро пожаловать в мой дом, Сан.
Утро в доме Медузы всегда начиналось одинаково. Долгие столетия сначала всегда просыпались змеи. Они лениво шевелились под плотной тканью капюшона, которым он накрывал их, и тихо шуршали друг о друга, пока их хозяин ещё не открывал глаз. Потом раздавался привычный вздох, шелест льняного покрывала, и только после этого Уён садился на краю импровизированного ложа под самой мозаикой у дальней стены, несколько мгновений оставаясь неподвижным, словно прислушивался к тому, что происходит за пределами храма.
Сан украдкой наблюдал за этим сквозь ткань с места поодаль, в защищенной стенами нише, в которой ему выделили место. В свете, лившемся сквозь дыры в разрушенных стенах и крыше он видел это впервые, но был уверен, что такая жизнь разнообразием, увы, не балует.
Омега поднялся, не спеша развязал ленту, удерживавшую волосы. Змеи одна за другой показались из-под ткани, потягиваясь лениво, точно проснувшиеся кошки. Самая маленькая сонно ткнулась ему носом в шею.
— Доброе утро, — тихо сказал ей Уён, заставив альфу вздрогнуть от неожиданности. Змейка кротко шикнула в ответ.
— И тебе, — с улыбкой подал голос человек, покидая свое укрытие. Это было настолько...обыкновенно. Настолько странно. Никакой темной магии. Никакого шипения или рыка чудовища. Только человек, что желал доброго утра другим существам, делившим с ним каждое пробуждение.
Уён открыл двери, впустив свет. Дом сразу наполнился прохладным морским воздухом, где-то вдалеке закричали чайки.
Он остановился у самодельного очага и пальцами привычно коснулся остывшего камня. Стал неторопливо раскладывать хворост.
Сан снова позволил себе приоткрыть глаза, пока тот не видел. Каждое движение омеги выглядело выверенным, будто он повторял одно и то же уже много-много лет. Ни одного лишнего жеста, ни одного случайного движения, только методичная работа бледных, изящных рук, укладывающих веточки в нужную композицию.
Альфа поймал себя на мысли, что следит за его руками, тонкими и чуть загрубевшими, наверняка от работы. Совсем не такими, какими должны быть руки чудовища. Ни когтей, ни перепонок он не заметил, лишь старые мозоли, шрамы и узловатые пальцы обыкновенного человека.
Медуза тем временем поставил котел, а пока вода медленно нагревалась, вышел наружу. Сан последовал за ним, ведомый чужим запахом свежей медовой оливы. Уён точно заметил это, но никак не отреагировал. Не прогнал. Так что вместе они прошли какое-то время, пока не вышли к почве, которую полубог проглядел, добираясь сюда.
В укромном месте у омеги была припрятана небольшая грядочка, перед которой тот опустился на колени. Он бережно перебирал листья, убирал засохшие стебли, рыхлил землю прямо руками, совсем не боясь. Иногда останавливался и проводил пальцами по спелым зеленым листьям, тихо приветствовал и их.
Сан отошел недалеко, позволяя ветру касаться теперь чистых кудрей, но не удержался.
Он не видел, но Уён недоуменно вскинул голову. Уже подумал, что тот успел узнать про змей, но решил уточнить.
Омега посмотрел на кустики, затем снова на Сана.
— Нет. Во всяком случае, пока. Хотя...если долго живешь один, начинаешь верить, что отвечают.
Альфа ничего не сказал, задумавшись. Уён поднялся, стряхивая землю с ладоней и одежд.
— Нет. Ничуть, — Сан покачал головой, ощущая чужое присутствие ближе, чем раньше.
— Мне кажется...им приятно. И мне не так одиноко. Ты ведь первый за.., — он осекся. — …много лет, кто заглянул в мои края.
На мгновение между ними повисла тишина. Омега тихо вздохнул, стиснув травы в пальцах.
— Идем, — он развернулся, тряхнув головой, отчего змеи забеспокоились. — Хочу заварить их.
Солнце уже успело перевалить за вершины, когда Сан вернулся в храм. Минуло уже несколько дней с тех пор, как он появился здесь и втиснулся в быт омеги, как улитка в раковину, но тот, кажется, и не был против. Тогда альфа решил, что раз тот не выходит в город сам, стоит сходить ему.
В руках он нес небольшую холщовую сумку, наполненную необходимым, но самое главное, кое-чем еще.
— Я вернулся, — негромко сказал он, переступая порог и касаясь пальцами прохладной каменной колонны.
Из глубины дома донесся знакомый шорох. Змеи.
Они всегда выдавали хозяина раньше него самого, Сан уже научился различать эти звуки в тишине высоких сводов.
Уён появился из соседней комнаты, по привычке накрывая змей легким капюшоном в присутствии человека.
— Заплутал, — пожимает он плечами. — Но не зря.
Он опустился на каменную скамью и развязал сумку. На стол выкатились несколько темно-лиловых плодов, круглыми боками подталкивая друг друга к краям.
Омега замер, замолчал, и даже словно перестал дышать. Так надолго, что Сан уже решил, что оплошал.
— Что это? — наконец спросил тот.
— Я знаю, что это, — тихо уточнил Уён спустя мгновение. — Просто...
Он осторожно коснулся одного плода пальцами, точно не веря в его существование и проверяя, не исчезнет ли.
— Я очень давно их не видел, — говорит он совсем шепотом.
Он взял плод в ладонь, заключив в клеть пальцев. Провел большим по тонкой синеватой кожице.
— Они растут южнее. За перевалом. Там теплее.
Сан кивает в подтверждение, но все еще не совсем понимает, к чему его подводят.
— Я давно туда не хожу, — он пытался сказать это спокойно, без тени печали, но почему-то альфа все равно почувствовал за этими словами нечто большее.
— Из-за людей? — осторожно попробовал он, нащупав на столе чужую теплую ладонь. Уён сначала резко отнял ее. А после осторожно коснулся сам. Подумал о том, что, наверное, тяжело общаться вот так, только с голосом, и осторожно вложил свои пальцы в чужие, позволив слабо стиснуть. Медленно покачал головой.
— Из-за себя, — и ненадолго умолк. — Когда-то...я часто приносил их домой. Каждое лето. Матушка всегда ворчала, что я объедаю дерево раньше птиц.
Сан невольно улыбнулся. Картина под веками возникла сама собой. Мальчишка под жарким солнцем и инжирным деревом, тень листвы на медной коже и крупные, налитые вкусом плоды в небольших руках. Он несет их родителям, а те треплют его по макушке. Настолько обыкновенная жизнь, что казалась невозможной.
— И что? — спросил альфа шепотом.
— Ничего, — только пожал плечами Уён. — Просто...давно это было.
Он легко разломил смокву пальцами. Темная кожица поддалась и разошлась, спелая мякоть раскрылась, словно маленькое сердце, являя свету яркую внутренность.
Уён долго смотрел на нее, прежде чем попробовать. Прикрыл глаза, вдыхая нежный запах, щекочущий нюх.
И вдруг совсем тихо рассмеялся. Не весело, немного печально и полупрозрачно. Наверное, так и смеются люди, неожиданно встретившие запах собственного далекого детства.
Сан не смотрел на него, но никак не мог понять, что тревожит его сильнее. То, что чудовище, о котором столько говорят, умеет смеяться. Или то, что чудовище тоскует по дому. Он ведь никогда раньше не думал...что у чудовищ вообще бывает детство.
Тот день выдался, на удивление, прохладнее прежних. После ночного дождя весь склон пропах мокрой землей и молодой, хоть и редкой, травой. Ветер приносил с моря соль, оседающую на волосах и открытой коже, а из расщелин между камнями разрушенных стен и колонн тянуло терпким ароматом диких трав.
— Держись ближе, — сказал Уён, набрасывая на плечи плащ и пряча змей под капюшон. Они и сами старались скрыться от прохлады, теснясь друг к другу и к его голове под плотной тканью. — После дождя тропинки скользкие.
Сан кивнул. Они пошли, медленно и осторожно. Омега - чуть впереди, легко находящий дорогу среди камней и знающий все тропы в округе. Альфа - на шаг позади, привычно касаясь земли посохом с методичным стуком. Иногда он намеренно оступался, поддерживая образ человека, не видящего и не знакомого с дорогой, уже почти машинально. Каждый раз Уён оборачивался, чтобы проверить и поддержать.
Чужая слабая улыбка его ничуть не убедила. Он много раз видел, что слепота доставляет человеку неудобство, словно бы он не был таким всегда, а потерять зрение - куда печальнее, чем не иметь с рождения.
Поколебавшись, он протянул руку и невесомо коснулся запястья Сана.
Тот замер лишь на мгновение, потом осторожно вложил свою руку в чужую. Не в первый раз, но впервые не по его инициативе. Рука Уёна была теплой и это тоже все еще было удивительно.
Они прошли так некоторое время, пока тропа не стала шире и не вывела их к полю. Молча. Лишь когда храм перестал быть виден, а крутой склон остался позади, омега мягко высвободил руку.
Послышались отдаляющиеся шаги, так что Сан позволил себе приоткрыть глаза и взглянуть на место, что так обильно насыщено запахами. Это оказалась поляна, полная самых разнообразных цветов. На зеленую траву, из-за туч, падали редкие солнечные пятна. Кусты тимьяна соседствовали с лавандой, высокий фенхель, покачивалсяна ветру.
Глаза его по-прежнему скрывала повязка, но это не помешало обратить внимание на присевшего у травы омегу. На его круглые плечи и хрупкую фигуру, даже в плаще выглядящую столь миниатюрной.
— Подойди, — позвал он мягко. Сан послушно опустился рядом. Уён сорвал несколько веточек, погладил листочки, стирая влагу, первую вложил ему в ладонь. Тот слабо стиснул пальцы. — Не торопись.
Сан мягко разжал руку и провел подушечками пальцев по узким листьям.
Омега в ответ лишь тихо улыбнулся, когда тот потянул веточку к лицу.
Запах листьев оказался сладковато-пряным и знакомым, но идентифицировать растение он не смог.
— Тимьян, — объяснил Уён. — Он согревает, особенно в холода. Запомни, пригодится в странствиях.
Следующей была лаванда, затем розмарин. Каждый раз Уён терпеливо ждал, пока альфа изучает веточки и листики, учится распознавать различия. Он не подсказывал и не торопил, лишь находился рядом и подавал новые, объясняя назначение каждой.
Сан едва не ответил сразу, на удивление легко узнав тонкие листья, словно покрытые серебром, но вовремя прикусил язык. Снова поднес к лицу и втянул резкий и горький запах.
В голосе Уёна прозвучала тихая радость.
Такая искренняя, что альфе вдруг стало не по себе.
— Ты ведь не всегда был таким, да?
Сан замер. Конечно, у него была заготовлена легенда и лгать он умел, но все, что он увидел в «чудовище», живя с ним все это время, все больше отвращало его от собственной идеи. Уён был больше человеком, чем многие, кого он знал за всю жизнь. Он поймал себя на том, что не хотел бы обманывать этого омегу.
Украдкой смотрел на человека рядом, пока тот не видел - на тонкие пальцы, осторожно перебирающие травы, на змей, лениво и спокойно свернувшихся под капюшоном, на лицо, которое мир называл чудовищным. Лицо, что прятало смертоносные глаза под длинными ресницами, и впервые подумал, что, возможно, именно Уён видит этот мир яснее всех, кого ему доводилось встречать. Человек, чужой волей лишенный человеческого облика, но не человечности.
Вечером море шумело громче обычного. Ветер отчаянно бился о скалы, трепал немногочисленную растительность, приносил в дом запах соли и водорослей, отчего пламя в очаге то вытягивалось вверх, то снова оседало, бросая длинные тени на каменный пол.
Уён сидел у самого огня. Перед ним лежала большая плетеная корзина, полная уже высугенных трав. Он перебирал их медленно, отделяя хрустящие листья от цветов и стеблей. Змеи его лениво переползали с одного плеча на другое, то и дело пытаясь стащить особенно ароматную веточку из простого озорства.
— Нет, — спокойно сказал омега, отбирая у одной из них лаванду, а взамен поглаживая по чешуйчатой голове. — Это не еда.
Змейка недовольно шикнула, потелепала языком и скрылась позади. Сан, сидевший рядом невольно усмехнулся.
Уён остановился, повернув на альфу голову.
— С самого начала. Я ведь жил среди людей и слышал из россказни. К тому же, такой звук ни с чем не спутать.
— А чего мне бояться? Заглянуть в твои глаза я не могу, в остальном…Ты не сделал мне ничего дурного. И твои змеи тоже.
Со стороны послышался тихий вздох. Недоверчивый, но облегченный. Неужто кто-то действительно может принять его таким? С плеч точно упал тяжелый груз и все же, поверить в это было сложно.
— Иногда мне кажется, что они понимают больше людей.
Они снова замолчали. Уён продолжил перебирать травы, Сан осторожно подобрался ближе.
— Конечно, — омега вздернул брови и слегка улыбнулся. Осторожно коснулся одной из змей кончиком пальца, погладив носик.
— Эта любит тепло и часто жмется к шее. Та, что с желтыми глазами, сердится, когда долго идет дождь, потому что любит бывать снаружи. А вот эта.., — самая маленькая и тонкая змейка уже успела сползти ему на плечо и теперь с любопытством смотрела на Сана. — ...эта считает, что весь мир существует исключительно для нее. Никого не слушает, кусается, делает, что вздумается…
Будто подтверждая его слова, змейка соскользнула дальше, потянулась к человеку. Уён было протянул руку, собираясь вернуть беглянку обратно, пресечь и запретить, но было поздно. Змейка уже своевольно обвилась вокруг запястья альфы, покоящегося на его колене.
Тот замер, настороженно и любопытно. Она оказалась неожиданно легкой, почти невесомой и теплой. Совсем не такой, как он ожидал.
Уён осторожно поднялся, отнимая проказницу от чужой кожи.
— Прости... Она никогда.., — он осекся.
Никогда - что? Не видела людей так близко? Не касалась их иначе, чем в камне? Все это звучит ужасно убого.
Но Сан только поднял голову за ним вслед.
В вдруг храме стало очень тихо. Даже ветер будто стих за стенами и в щелях перестало свистеть. Уён долго смотрел на его протянутую ладонь.
Столько лет люди отшатывались от него. Хватались за оружие, закрывали лица, убегали, слагали ужасные легенды и демонизировали. И впервые кто-то был рядом, более того хотел и просил разрешения. Прикоснуться не к человеку, а к его проклятию.
— Если…если хочешь.., — голос прозвучал почти неслышно за шорохом ткани, когда он опустился обратно. Сразу несколько змей, словно действительно поняв суть разговора, потянулись к руке Сана.
Тот медленно, без страха, бережно провел пальцами по гладкой чешуе. Змейка не зашипела, подняла голову, легко пощекотала языком его кожу и снова спокойно обернулась кольцом вокруг запястья, пока остальные тыкались носами в ладонь и пальцы.
— Правда? — в голосе прозвучало неподдельное удивление.
— Вроде того, — усмехнулся альфа, второй рукой гладя небольшие головы змеек. Уён едва качнул головой.
— Я тоже думал так в начале. Но, оказалось, они греются вместе со мной.
Некоторое время оба молчали. Сан продолжал утолять змеиные потребности в прикосновениях так осторожно, словно боялся сделать им больно, и боролся с желанием открыть глаза. Взглянуть на эту картину по-настоящему. Взглянуть на Уёна.
— Наверное...тяжело было привыкнуть, — слова сорвались с языка сами собой. Омега ответил даже раньше, чем успел подумать.
Он медленно опустил глаза на свои ладони.
Пальцы замерли, держа сухоцветы душицы и тимьяна.
— Первые недели я почти не спал. Мне казалось... стоит закрыть глаза, и проснусь прежним, но каждый раз этого не случалось. Боги, наверное, нарочно послали мне бессонницу, — он слабо улыбнулся. Воспоминаниям, которые давно перестали причинять острую боль, стали частью истории, но так и не смогли стать светлыми. — Я просыпался каждое утро и первым делом искал зеркало, словно ждал, что отражение однажды наконец пожалеет меня. Но оно не жалело.
Сан слушал внимательно, боясь даже пошевелиться. Чувствовал, что сейчас ему, одному из немногих, откроется истина.
— Эту историю знают лишь те, кто к ней причастен. Я…Когда-то, очень давно, я служил в храме Афины. Омегам, хранящим целомудрие, это позволялось, как и девушкам. Но однажды, на свою бебу, я привлек внимание Посейдона. Он.., — голос его дрогнул, пришлось сглотнуть и выдохнуть. — …он возжелал меня, преследовал, когда я побежал в единственное безопасное место - в храм. Но и это не спасло меня. Он овладел мною прямо там, взял силой, осквернив место и разгневав Афину. Только гнев свой она обратила на меня, превратив в…это. В наказание.
Сан молчал. Пораженно, неверяще и гневно. Не думал он, что его родичи, Олимпийцы, способны так обойтись с невинным омегой, так жестоко и так…бесчеловечно. Точно. В этом вся суть.
Очень долго Уён не отвечал, погрузившись в страшные воспоминания. Тихо потрескивал огонь, за стенами шумело море. Наконец он кивнул.
— Снова в храм. Куда еще мне было деваться? Не по своей воле я обратил множество людей и…и каждого разбил, стараясь спасти от камня. Только людей там больше не было. Статуи. Вот и все.
Сан осторожно освободил руку и змейки покорно его отпустили. Опустил ее на чужое плечо, мягко провел до другого. Приобнял, положив на второе голову и позволяя змеям обнюхивать свое лицо.
Он не знал, что сказать в такой ситуации, что сделать. Весь его мир перевернулся с ног на голову. Чудовище больше не было чудовищем, а сильные и мудрые боги, увы, таковыми тоже не являлись. Все, что он знал и во что верил, рассыпалось, как здешние колонны. Ему больше не хотелось убивать ужасную Медузу. Его хотелось защитить и за него отомстить. За несправедливость и безвинную вину.
— Знаешь.., — Уён задумчиво смотрел на огонь. — Первое время я ненавидел их.
Он коснулся одной из змей, та доверчиво потерлась мордочкой о его ладонь. Случайно коснулся кончиками пальцев лба альфы, отстранился…но вернулся обратно. Погладил и его, пропуская кудри сквозь пальцы.
— А потом понял, они ведь не выбирали появиться вместе со мной. Как и я не выбирал такую судьбу. Если уж нам суждено провести жизнь рядом...лучше ведь быть в хороших отношениях.
Альфа молчал. Перед ним, в его руках больше не сидело чудовище. Перед ним сидел человек, никогда не бывший тем чудовищем, которым его нарекли. Человек, который сумел отыскать в сердце сострадание даже к собственному проклятию. И именно это показалось Сану самым невероятным из всего, что он встречал за свою жизнь.
Ночь выдалась беспокойной. Несколько дней море бушевало, прежде чем разыгралась настоящая гроза. Ветер то и дело бился о скалы и стены, брызги набегающих волн долетали почти до самых ступеней храма.
Сан долго не мог уснуть. Когда же сон наконец смилостивился над ним, то оказался коротким, беспокойным и тяжелым. Ему снилось море. Не яркое синее, каким оно было здесь, а черное, непроглядное и глубокое. На его поверхности безмятежно лежал круглый бронзовый щит. Он не тонул и не качался на волнах, словно просто ждал, когда сын Зевса протянет к нему руки. Зеркальная поверхность была идеальной…точно работа самого Гефеста, и альфа отчетливо видел в нем не свое отражение, но Уёна.
Он открыл глаза резко. Очаг, видневшийся из его ниши, давно погас и остыл. В узкую щель неподалеку пробивался серый предрассветный свет. Храм был тих и спокоен, омеги нигде не было видно.
Он уже собирался лечь обратно, когда заметил у колонны силуэт.
Меч. Рядом - отполированный до зеркального блеска щит, тот самый. И крылатые сандалии, аккуратно поставленные так, словно он сам принес их и припрятал.
Внутри все похолодело. Он не слышал шагов, не слышал ничего, что свидетельствовало бы о человеческом вмешательстве. Сомнений не осталось. Они нашли его и больше не собирались ждать. Их воля - приказ.
Несколько долгих мгновений он просто сидел, не веря в выбранную для него, для них судьбу, потом поднялся и медленно, с опаской подошел к оружию.
Коснулся пальцами рукояти. Холодный, совсем новый, точно только из кузни. Еще не закаленный в битвах шрамами и выбоинами. Щит же был еще страшнее. Полированная бронза, порождение кошмара, отражала лицо его так ясно, что на мгновение показалось, будто в ответ смотрит кто-то другой - юноша, уверенный, что сможет перехитрить Мойр.
Он резко отвернул щит, не желая видеть собственного отражения.
— Нет... — едва слышно произнес он. — Нет.
Ответом была тишина, так что он быстро завернул меч в старое шерстяное покрывало, сандалии спрятал в один из больших глиняных горшков, стоящих поблизости. За ними же, отвернув к стене и сняв ремни, спрятал щит. Только тогда перевел дыхание.
Голос Уёна прозвучал совсем рядом. Сан вздрогнул так сильно, что корзина сверху горшка едва не упала. Омега стоял у колонны, спящие змеи были прикрыты платком, но некоторые забавно свисали во всю длину, а другие несколько сонно выглядывали из-под ткани.
Альфа поспешно улыбнулся, качнув головой.
— Ничего такого. Просто дурной сон. Все в порядке.
Уён кивнул, приняв ответ, но почему-то уходить не торопился. Стоял неподвижно, слегка нахмурившись и потирая глаз, словно бы вслушивался во что-то, чего человек услышать не мог. Медленно подошел ближе, остановился совсем рядом, настолько, что Сан невольно задержал дыхание.
— Бронза, — тихо сказал омега и сердце Сана ухнуло куда-то вниз. — Бронзой пахнет.
Конечно, на ладонях ведь остался металлический запах щита, с которым он так возился.
— Наверное.., — неуверенно начал он. — …задел старый котел. Я помню, он был где-то здесь…
Уён не ответил. Едва заметно нахмурился, но через мгновение все-таки улыбнулся. Привычная мягкость вернулась в его тон и Сан выдохнул.
Ночь незаметно опустилась на ближние скалы. Уён давно спал, храм затих и даже змеи его, свернулись плотными кольцами под темной тканью.
Сану сна не послали или же он сам от него отказался. Бесшумно поднялся, достал все спрятанное и несколько мгновений разглядывал. Сердце сжималось от осознания, что ему пророчат убийство. Предательство.
Потом резко схватил меч, завернул оружие в плащ, взял щит под мышку и, стараясь не шуметь, выскользнул из дома. Ночной воздух оказался холоднее, чем он ожидал, полная луна-Артемида серебрила море.
Он пошел вниз, вспоминая, как столько раз ходил по той же тропе вместе с Уёном. Теперь же каждый шаг отдавался в груди тупой болью, словно он уже совершил непоправимое. Берег встретил его шумом прибоя и альфа ненадолго остановился у самой кромки воды.
Размахнулся и изо всех сил швырнул оружие в воду так далеко, как позволяла сила полубога. Раздался тяжёлый всплеск, Сан выдохнул. Пусть таится на дне, как и то, зачем он вообще сюда пришел.
Он еще долго смотрел на море, будто ожидая, что оно что-то скажет, похвалит или упрекнет, но море молчало. Альфа почти улыбнулся и побрел обратно в храм.
Вот только это было лишь началом.
Все повторялось из ночи в ночь: меч, щит, сандалии. Он топил их, закапывал голыми руками, сжигал в пламени, но ничего не помогало. От судьбы было не укрыться. Боги не требовали его согласия и не делали предложений. Они уже сделали выбор за него.
Одним из таких утр Уён встретил его у храма, сидя на пороге.
— Где ты был? — спросил он взволнованно, поднимаясь на ноги.
— Не спалось. Решил прогуляться.
— Тогда следующий раз разбуди меня, — омега улыбнулся краями губ. — Вдвоем бессонница переносится легче.
Сан почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он хотел ответить, но не придумал что. Все, кроме правды, звучало отвратительно, да и она не лучше. Поэтому лишь кивнул.
К вечеру другого дня, когда жара наконец спала, море тоже успокоилось. Уже не билось о скалы с утренней яростью, лишь медленно перекатывало волны, друг за другом.
— Пойдем? — неожиданно спросил Уён, сидя на ступенях своего жилища.
— Куда? — поднял голову альфа, что за его спиной в который раз развлекал привыкших к нему змей.
Тогда они вышли незадолго до заката. Тропа, незнакомая раньше, вела вверх, промеж нагретых за день камней. Уён уверенно ступал впереди, иногда касаясь ладонью скал, будто будто в знак приветствия, Сан же следовал рядом, держа его за руку. Уже давно он перестал изображать такую картинную беспомощность на каждом шагу, но все еще держался так, как должен был держаться слепой.
Когда тропа закончилась, перед ними открылся утес. Узкий каменный выступ, нависший над морем, где внизу, далеко-далеко, волны разбивались о скалы, превращаясь в белую пену. Небо над ним медленно окрашивалось яркой медью.
— Расскажи мне, — попросил Сан, когда они оба сели на камне. — Что ты видишь?
И Уён рассказал. Как перед ним лежало море, огромное и золотое, как солнце уже касалось горизонта и рваные облака подпаливали о него свои брюшки до рыжего цвета и тихо смеялся. Легкий веред дарил приятную прохладу и оставлял на обоих запах морской соли.
— Знаешь, — сказал омега позднее, когда догорали последние лучи. — Когда я был мальчишкой, я очень любил закаты, потому что они всегда разные. Иногда солнце уходило за море медленно, будто не хотело прощаться, а иногда исчезало так быстро, что я не успевал досчитать до десяти. И цвета почти всегда были новыми и разными.
Он улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.
— Матушка говорила, что закат — это когда Боги гасят свои золотые лампы. Я ей верил.
— Сейчас не верю ни во что хорошее, связанное с ними, — он произнес это спокойно, без горечи, как давно принятую истину. — Но знаешь...иногда мне кажется, что море становится теплее именно на закате. Будто оно успевает сохранить последний солнечный свет и тогда я прихожу сюда и просто сижу. Провожаю его.
Сан вдруг понял, что омега вовсе не жалуется. Он действительно научился жить без того, что потерял. И от этого становилось только тяжелее.
— Ты счастлив? — неожиданно спросил тот, выдернув альфу из мыслей.
Вопрос прозвучал так просто, словно речь шла о погоде, но он долго не отвечал. Смотрел украдкой на человека рядом, на ветер, игравший краем его плаща, на маленькую змейку, выглянувшую из-под ткани и лениво щурившуюся на закат, на солнце, медленно умирающее за краем моря.
И вдруг понял, что не помнит, когда вообще в последний раз был счастлив до того, как попасть в этот храм.
— Да, — очень тихо сказал он. — Сейчас... да.
Уён улыбнулся, не широко, совсем немного, но так искренне, что у Персея защемило сердце. Пришлось спешно закрывать глаза, когда чужое лицо обернулось к нему.
— Хорошо, — прозвучало совсем рядом, а после мягкие губы коснулись скулы Сана. — Значит, все было не зря.
— Что? — едва шепнул он, не ожидавший такого и инстинктивно потянувшийся вслед за отстранившимся теплом.
Но тот только покачал головой.
Над морем сгущались сумерки. В них уже нельзя было различить ни лица, ни змей, ни блеск волн. Только два силуэта на самом краю утеса. Два человека, которым Мойры отвели непозволительно мало времени.
Уён поднялся еще затемно, так что Сан проснулся от негромкого стука ножа о деревянную доску. Он не сразу открыл глаза под повязкой, некоторое время просто лежал, вслушиваясь в привычные звуки дома. Обычно по утрам омега разводил огонь, ставил котел и выходил к травам.
Сегодня все было иначе. Пахло свежим хлебом, печеными фигами с медом, розмарином и лимонной цедрой — всем тем, что не появляется на столах в ежедневных трапезах, тем более в таком отдалении.
Сан медленно поднялся, вышел из своей ниши, а на столе уже стояли две чашки. Уён раскладывал еду так сосредоточенно, что даже не заметил тихих шагов человека, пока не встрепенулись змеи. На большом глиняном блюде лежала запеченная рыба, рядом - теплый хлеб, оливки, орехи и небольшая чашечка меда. Наверняка припрятанного на самые особые случаи.
— Ты... — тихо произнес Сан, поводя носом по кухне. — Откуда?
— Уже и не вспомню, — улыбается омега, не оборачиваясь. — Я берег их. И смоквы тоже.
— Для дня, который захочу запомнить, — пожал плечами омега, а у Сана внутри словно что-то оборвалось.
Они сели за стол, ели медленно, неторопливо. Уён рассказывал какую-то смешную историю о том, как одна из змеек однажды утащила у него целый гранат и потом три дня кусала всех остальных и его, не позволяя к нему прикасаться. Малышке неповезло быть с ними в одной связке, не то добыча действительно принадлежала бы исключительно ей.
Альфа даже засмеялся, по-настоящему, а не так, как приходилось на пирах, искренне. Потом вспомнили последнюю прогулку за травами.
— Ты все-таки перепутал полынь с розмарином, — утверждал Уён.
— Конечно, — смеялся омега тихо и нежно, словно журчал звонкий ручей. Так, наверное, как смеется только тот человек, которому хорошо рядом с другим.
Сан почувствовал, как к горлу подступает ком. Он больше не мог слышать эту улыбку. Этот голос. Не мог принимать заботу, которой не заслуживал.
Омега ловко разломил последнюю свежую смокву, одну половину положил себе, другую придвинул Сану.
— Попробуй, — сказал он, взяв чужую руку и вложив в нее плод. — Самая сладкая.
Тот только сглотнул, борясь с собой, и едва сжал половинку в пальцах.
— Что-то случилось? — забеспокоился Уён, тыльной стороной чистых пальцев касаясь чужой щеки. — Сан?
Тот резко поднялся, скамья с глухим стуком отъехала назад. Сжал кулаки до белесых костяшек, а когда заговорил, голос хрипел от досады.
— Что? — тот только вздернул брови.
— Не делай этого.., — альфа бессильно закрыл лицо ладонями. Слова, точно на зло, рассыпались песком сквозь пальцы. Он судорожно выдохнул. — Не будь таким...Не будь таким добрым ко мне.
Несколько мгновений тишины все, что было слышно, только потрескивание углей в очаге.
— Я соврал тебе, — слова сами сорвались наружу. — С самого начала. Я не был слепым, никогда. Я пришел сюда, потому что хотел доказать, что смогу. Что сыну Бога все подвластно, что легенды преувеличивают, что сумею обмануть чудовище. Я думал.., — он горько усмехнулся. — Я вообще не думал. Мне казалось, это приключение, игра, глупая игра самоуверенного мальчишки. А потом...потом ты...
Он замолчал, сбросив наконец с глаз ненавистную повязку и Уён спешно опустил глаза. Сан успел увидеть его лицо прямо и полностью всего на миг, прежде чем змеи закрыли собой глаза своего хозяина.
— Я должен был уйти еще тогда. Должен был все рассказать, но каждый день откладывал. Каждый день надеялся, что успею что-нибудь изменить, а потом… потом появились они.
Уён не спросил кто. Не было нужды.
— Меч в кладовой? — спокойно спросил он.
Сан застыл. Кровь отхлынула от лица, руки ослабели, ноги тоже. Он осел обратно.
Омега едва заметно улыбнулся, улыбка вышла усталой и печальной. Как больно было видеть ее полноценно впервые именно такой.
— В тот день ты пах не котлом. Потом начал уходить по ночам. Вернулся с землей под ногтями и разбитыми ладонями. Стал вздрагивать от каждого моего вопроса и ждать подвоха. Ты правда думал, что я не замечу?
— Но почему...Почему ты ничего не сказал?
— Ждал. Что однажды ты сам решишь довериться мне.
Потому что знал, что такова моя судьба. Судьба чудовища. По-другому они не заканчиваются.
Альфа снова вскочил, подошел ближе, взял теплые тонкие руки в свои, но тот остался непоколебим.
— Не проси прощения раньше времени.
Он осторожно поднялся, высвободил руки, подошел к очагу.
— Знаешь, что оказалось больнее всего? Не судьба. Не меч, не щит и даже не то, что ты пришел сюда убить меня - не ты первый, не ты последний. А то, что ты решил за меня. Решил, что я не выдержу правды. Решил, что мне лучше жить рядом с человеком, которого никогда не существовало - а знал ли я тебя на самом деле?Решил, что я снова не заслуживаю выбора.
Сан снова ринулся к нему, но жестом омега его остановил, не позволил приблизиться.
— Всю мою жизнь кто-то принимал решения вместо меня. Боги решили, кем мне стать. Люди решили, кем меня считать. Теперь ты решил, что мне знать. Хватит.
Его глаза все еще были скрыты чешуйчатыми тельцами змей, но Сану показалось, что ещё никогда Медуза не смотрел на него так прямо.
— Если эта история должна закончиться...Она закончится потому, что так решил я. Не Афина. Не Зевс. Не Мойры. Я.
Он плавно подошел обратно. Взял половину смоквы, которую альфа так и не тронул. Снова положил ее перед ним и очень тихо сказал:
— Завтра, — он коснулся пальцами чужого лица. — А сегодня...Сегодня побудь со мной еще немного. Как человек, которого я успел полюбить, а не как герой, которого создали боги. Подари мне последний день и последнюю ночь.
И тогда Персей заплакал. Обнял, сжал в руках хрупкое, но такое невообразимо сильное тело, прижал к себе, к разорвавшемуся в груди сердцу. И впервые отчетливо понял, что человек, которого он пришел убить, только что подарил ему то, чего не подарил никто из бессмертных. Право самому выбрать, кем он будет до самого конца. И бескорыстную, безусловную любовь.
Песни всегда становились лучше после третьей чаши вина - так говорили певцы, цари и люди, никогда не видевшие войны собственными глазами. В тот день в большом зале было шумно, кубки беспрерывно звенели друг о друга, а пламя факелов дрожало под потолком, отражаясь в золоте чаш и бронзовых щитах.
Посреди всего этого сидел Персей - более не юноша, отправившийся искать приключение. Герой. Так его теперь величали.
— Расскажи ещё раз! — крикнул кто-то с другого конца стола.
— Правда ли, что змеи шипели так громко, что дрожали сами скалы?
— А правда, что чудовище было выше человека?
— Говорят, оно рычало, как дикий зверь!
Певец ударил по струнам кифары, и, не дожидаясь ответа самого Персея, запел. О том, как бесстрашный сын Зевса поднялся к логову Горгоны. Как чудовище бросилось на него с мечом и ядовитыми змеями, как долго длилась битва и как Гейя-земля содрогалась под их шагами. Как в конце герой, обманув Горгону, одним ударом отсек голову ужасному созданию.
Люди смеялись, восхищенно качали головами, кричали похвалы и вскидывали кубки.
Персей тоже поднял кубок. Но опустил, так и не сделав ни единого глотка. Перед его глазами стоял совсем другой вечер. Теплый хлеб, две глиняные чашки, половина спелой смоквы, которую он так и не смог съесть. И голос.
«Сегодня... побудь со мной ещё немного.»
— Что с тобой? — засмеялся кто-то рядом. — Неужели устал слушать о собственной славе?
Персей медленно поднялся, слабо улыбнувшись.
И ушел, чего почти никто и не заметил. Никто не стал его удерживать, праздник продолжался и без героя. За его спиной снова, громче прежнего, зазвучала песня. С каждым новым куплетом Медуза становился все чудовищнее, а Персей - все славнее.
Он вернулся к скалам через несколько дней. Дорогу помнил так хорошо, словно уходил отсюда лишь вчера. Море встретило его тем же привычным шумом. Асфодели по прежнему качались между камнями и даже храм все еще стоял на том же месте. Только теперь двери его были плотно закрыты.
Персей долго не решался подняться по ступеням, но когда все же вошел внутрь, его встретила непривычная, чужая тишина. Самая настоящая, какая только бывает - не от одиночества, которое можно разделить с другим человеком. А пустота.
На столе все еще стояли две чашки, будто кто-то по привычке приготовил одну для гостя. Альфа осторожно коснулся ее пальцами. Прошел дальше, к тому месту под полуразрушенной фреской, где спал Медуза. Его Уён.
Достал из плаща небольшой букет свежих асфоделей. Он долго и тщательно выбирал их сам. Самые светлые и самые нежные, те, что распускались в начале лета.
Он положил их там, опустившись на колени, и поднял глаза к остаткам мозаики.
— Я принес их для тебя. Ты ведь говорил.., — он улыбнулся сквозь слезы. — ...что никто их не сажал. Но мне кажется, они росли здесь для тебя…
Ветер легко качнул складки оставшейся на полу ткани, тихо скипнула дверь. На мгновение Персею показалось, что сейчас из соседней комнаты послышится тихое «Ты задержался.» Что он услышит знакомые шаги и почувствует знакомые теплые руки.