Я благословляю каждого одинаково. Не потому что люблю всех. Потому что никто не достоин большего.
Некоторым предначертано стать прибежищем для чужого отчаяния. Их шаги встречают, затаив дыхание. А перед их безмятежным ликом падают ниц, ослепленные безупречным сиянием кротости. Есть имена, которые доверяют лишь глухой тишине соборов. Их шепчут одними губами, веря, что само их звучание способно исцелять раны и приближать к божественному свету. Для сотен слепых, отчаявшихся душ. Он стал этим светом.
Преосвященный Ной, Епископ Альбионора.
В соборе стояла тяжелая убаюкивающая тишина, нарушаемая лишь тихим ритмичным постукиванием четок. Епископ медленно перебирал их одними губами, беззвучно проговаривая молитву о сожалении.
В это святое место приходили разные люди, но всегда с одной и той же целью — покаяться. Они рушились на колени у алтаря, плакали от отчаяния, захлебывались скорбью и сожалениями. Они никогда не просили о материальных благах, их мольбы были лишь о прощении, об искуплении, о капле милосердия.
От каждого надломленного слова, от каждого судорожного вдоха, готового сорваться в истеричный плач, Ноя внутренне передергивало. Ему приходилось прикладывать поистине великие усилия, чтобы не поморщиться и удержать на лице вуаль спокойствия.
Он терпеть не мог их слабость.
Слушая их причитания, Ной ощущал лишь брезгливую холодную скуку. Почему они так цепляются за свои ошибки? Зачем тратят столько энергии на выделение соленой воды из глазных желез? Для чего они рвут на себе волосы из-за тех, кто уже мертв и чье гниение в земле неизбежно с точки зрения биологии?
Ответ на эти вопросы был недоступен Епископу. Как бы искусно он ни играл свою роль, как бы виртуозно ни имитировал сочувствие, он никогда не сможет по-настоящему понять их боль.
Дело было вовсе не в его жестокости. Просто для того, чтобы понимать чужие душевные терзания, нужно иметь собственную душу.
Будучи разумным существом, сотканным без этой эфемерной хрупкой искры, он был лишен самой способности сострадать. Человеческие эмоции казались ему нелогичным сбоем системы, заразной болезнью, которой страдают эти примитивные куски плоти. Его разум был острым, расчетливым и кристально ясным. Идеальный механизм, не замутненный ни любовью, ни страхом.
Доподлинно неизвестно, сколько ему лет. Для существа его природы время — это лишь бессмысленная человеческая метрика, не оставляющая следов на их идеальной оболочке. Возможно, он со ткался из отчаяния Скитальцев всего десять лет назад, а может, его улыбка ломает чужие воли уже тысячелетие.
Однако время не властно над его фасадом. Взору окружающих всегда предстает молодой мужчина, чей физический облик застыл на отметке около двадцати пяти лет. Это возраст идеального расцвета, когда неискушенная юность уже уступила место холодной зрелости. На его алебастровой коже никогда не появится морщин от смеха или скорби. Его тело — это вечная, не стареющая маска идеального святого, которая останется безупречной, даже когда весь Альбионор обратится в пыль.
Преосвященный Ной являл собой абсолютное воплощение благодати. Прихожане всегда тянулись к нему, словно замерзающие к спасительному свету. Его мягкий голос словно обволакивал своей бархатностью, унимая любую тревогу, а движения были настолько плавными и лишенными мирской суеты, что казались поистине неземными.
Он почти не моргал, слушая чужие исповеди. Его ясные глаза мягко скользили по лицу грешника без единой толики укора. Ему хотелось доверять свои самые сокровенные тайны, прямо говорить о тяжелых сожалениях, совершенно не боясь увидеть осуждения в этом прекрасном, всепрощающем лике. Люди верили, что нашли спасителя.
Но правда заключалась в том, что, будучи Бездушным, Ной был физически лишен самой способности сострадать. Для него человеческие эмоции — это лишь нелогичный сбой системы, примитивный биологический дефект. Когда люди у алтаря захлебывались слезами, он не чувствовал ничего, кроме холодной, тщательно скрываемой скуки.
Стоило лишь тяжелым дверям собора закрыться за последним прихожанином, как святая иллюзия рушилась. Оставшись в одиночестве, Ной с явным отвращением стягивал белоснежные перчатки, впитавшие тошнотворный запах чужой истерики, и брезгливо бросал их в жаровню. После чего он методично, с нажимом протирал бледные руки шелковым платком, словно пытаясь стереть с кожи саму память о контакте с этой человеческой «грязью».
Он не был рожден. Бездушные не появляются на свет в муках материнской плоти под крики повитух. Они — побочный эффект божественного раскола, шрам на теле мироздания, оставшийся после того, как рухнули Весы Судьбы.
Когда Небесный Порядок захлебнулся в огне братоубийственной войны между Милосердными и Судьями, миллионы душ оказались заперты в серой, удушливой пустоте между мирами. Их коллективный страх, их первобытный ужас перед вечным забвением и невыносимая боль слились в единую, густую массу. Из этого концентрата отчаяния, из осколков чужих нерассужденных жизней, и соткался Ной. По иронии судьбы, существо, созданное из чистой боли миллионов Скитальцев, появилось в Альбионоре абсолютно неспособным эту боль испытывать.
В нем не было той самой божественной искры, что делает человека человеком: способности созидать, любить, ошибаться и искать смысл. Внутри Ноя зияла абсолютная, звенящая пустота.
В первые годы своего осознанного существования среди людей он лишь наблюдал. Альбионор предстал перед ним во всем своем великолепии: гордое государство, стремящееся в будущее, свято верящее в непогрешимость Хранителя Пустого Престола и мудрость Церкви Вечного Света. Люди вокруг Ноя суетились, плакали, любили и умирали, бережно неся внутри себя то, чего он был лишен — душу. Но чем дольше Ной смотрел на них, тем отчетливее понимал: они не заслуживают этого дара. Они тратят свои короткие жизни на жалкие страсти, они слабы и слепы.
Ной не умел чувствовать, но у него был голод. Эхо миллионов забытых душ, из которых он был слеплен, требовало одного — чтобы на него смотрели. Чтобы его признавали. Если он не мог быть живым, он должен был стать божественным.
Церковь Вечного Света оказалась идеальной сценой для его грандиозного спектакля.
Обладая острым, аналитическим разумом, лишенным сомнений и моральных терзаний, Ной быстро проник в иерархию Святого Синода. Ему не нужно было верить в Книгу Безмолвия. Более того, он, как Бездушный, чье существование было прямым доказательством древней божественной катастрофы, прекрасно знал, что вся религия Альбионора — это колоссальная ложь, выстроенная на руинах истинной истории. И эта ложь восхищала его своей эффективностью.
Его путь к сану Епископа не был вымощен кровью. Он был выстлан идеальными улыбками, безупречными проповедями и абсолютным пониманием человеческих слабостей. Люди тянулись к его холодной, безмятежной красоте, принимая отсутствие в нем человеческих страстей за высшую степень святости. Они сами возвели его на пьедестал, добровольно вкладывая свои воли в его руки в душных исповедальнях.
Став Епископом, Ной получил доступ к скрытым рычагам управления государством. Он стал тем самым ласковым инквизитором, который направляет науку Альбионора. Когда из недр земли достают каменные плиты с изображениями крылатых существ или расколотых Весов Судьбы, Ной первым оказывается рядом. Он щедро улыбается археологам, мягко хвалит их за усердие, а затем эти артефакты навсегда исчезают в закрытых хранилищах Церкви. Исследователи, подошедшие слишком близко к истине о Милосердных и Судьях, лишаются должностей, а иногда — и жизней.
Ной защищает тайны Церкви не из преданности Хранителю Пустого Престола и не из страха перед ересью. Он делает это ради себя.
Если люди узнают, что Боги мертвы, а посмертного суда не существует, рухнет не только парламент. Рухнет сцена, на которой Ной играет роль спасителя. Без их слепых молитв, без их восторженных и полных надежды глаз, устремленных на него у алтаря, он снова станет тем, чем был изначально — пустой тенью из междумирья. А Ной ни за что не позволит декорациям этого театра сгореть, пока он стоит в центре света софитов.
