« It ain't just about you » Tommy.
к этому всё и шло. именно к этому. оглушительный крик фанатов, софиты, слепящие глаза и не дающие толком рассмотреть ни одного лица в зале. тяжёлая стажировка, подготовка к дебюту — и вот она, заветная сцена. они выступили со своим заглавным треком на международном шоу, обрекая дебют на ошеломительный успех.
затихает музыка, замолкают люди, с трепетом ожидающие первых слов, первой связи фаната с артистом. пять силуэтов застывают в полумраке. томас выходит на шаг вперёд, его микрофон в руке. он смотрит в зал — там сотни глаз, трансляция на весь мир.
— здравствуйте, мы bpm — beyond perfect mix. единство в разнообразии! — идеальный корейский, сумасшедший поклон на девяносто градусов. каждый участник повторяет за лидером, показывая уважение не только публике, но и ему лично. чанёль немного запинается, переключаясь на другой язык. ладонь суши ложится на его широкое плечо, срабатывая как якорь. том моментально успокаивается.
— hello, we are bpm — beyond perfect mix. unity in diversity... — на английском голос звучит ниже, тяжелее, эта чисто английская аура удерживает зрителей от того, чтобы взорваться аплодисментами моментально. — bonjour, nous sommes bpm — beyond perfect mix. l'unité dans la diversité...
томас представляется ещё на немецком и китайском, прежде чем овации сотрясают зал, а тысячи зрителей тают от разного акцента и подачи томаса, который уже сто процентов завоевал сердца нынешних и будущих фанатов. юмито сзади чуть заметно улыбается, кай и исаак обмениваются коротким взглядом — подтверждение друг для друга. суши просто стоит рядом. как всегда.
дальше — дичайший график промоушена, ежедневные перелёты и постоянная демонстрация профессионализма со стороны каждого мембера bpm как на выступлении, так и в развлекательном контенте. томас гордился ими, а они гордились им. это могло бы быть идеальным началом истории, если бы мы не знали её конец... но, может, оно и к лучшему.
томас слишком заметно потерял в весе. bpm не переставали тренироваться, несмотря на отложенный дебют из-за конфликта с агентством. сегодня был очередной день, когда вся группа посетила танцевальный класс, чтобы отрепетировать хореографию и произвольные движения, оттачивая навыки. бледный, взъерошенный лидер с большими глазами, полными решимости, почему-то не вселял эту же самую решимость в остальных.
— знаешь, чан, устраивать голодовку не обязательно, просто чтобы насолить ms... — юмито пил воду после первого прогона и смотрел на тяжело дышащего чанёля. рядом суши держал пака за локоть, пока тот пил воду жадно, будто это единственная его еда на весь день. да, «будто»...
— я не могу есть, не могу спать... ça me prend la tête! (это выносит мне мозг) вообще ничего не выходит. недавно ещё и порезался об бумагу, пока писал драфт, — чанёль прикладывает ладонь ко лбу. мито действительно замечает на двух фалангах пальцев маленькие белые пластыри. потом чанёль зарывается пальцами в волосы и отстраняется от суши, не желая продолжать сотрясать воздух. нужно быть сильным, нельзя сдаваться... не тогда, когда он отказался от всего, чтобы стать «великим». томас бы посвятил всю свою музыку, каждую свою победу людям, чьи имена сейчас даже произнести боится. тем, с кем не может увидеться уже который год. и не сможет, пока не докажет себе что готов.
— тебя не переубедить, всем ясно, — исаак на английском вернул чана из коматозного состояния в реальность, где он всё ещё живой человек на пределе своих возможностей. адское место. — ещё прогон?
— говори на корейском, — напомнил том, возвращаясь на свою прежнюю позицию в начало хореографии. кай вздохнул, оторвавшись от станка, размял пальцы и тоже встал на свою позицию. он не был доволен состоянием пака, но если даже суши не смог переубедить его не приходить сегодня... то они тем более не смогут.
— ты даже сидишь с трудом, чан, может...
чанёль вскинул голову, повернув её в сторону кайжена, и смерил его раздражённым от недосыпа, реально уставшим взглядом. парень тут же замолк. музыка зазвучала, проникая внутрь, давая ритм и пробуждая остатки морального духа. это была их песня, их звучание, неповторимый стиль... который томас был обязан защитить. даже ценой здоровья.
bpm работали как часы. все движения мышечная память воспроизводила с лёгкостью, дополненная их природной харизмой. у томаса кружилась голова... он всё ещё двигался, повторяя хореографию, но без своего привычного стиля и огонька в глазах. желудок будто к позвоночнику пристегнули, в ушах стоял шум, который едва не перекрывал музыку. он повернулся к суши, обхватив его руку, по которой чуть не промахнулся, потому что в глазах начало двоиться.
— ладони... они вспотели, — на ухо прошептал голос ватанабэ.
томас закрыл глаза, кивнул и продолжил. for fuck's sake, not this again...
они были на одной из самых сложных частей хореографии, когда томас покачнулся слишком неестественно. конечности не слушались, создать композицию, похожую на «живое дерево», не вышло. том понял, что падает в обморок, но было уже поздно что-то предпринимать: тело не реагировало на призыв воспалённого мозга хотя бы сгруппироваться, чтобы не разбить своё чудесное лицо о твёрдый паркет.
опять суши матерится на японском. ну что за человек? чанёль же понятия не имеет, что это значит... он с трудом разлепляет глаза, пока его тормошат, и жалуется на своей тарабарщине, почему ему не дают поспать хотя бы полчаса, если пак уже пару суток не ложился. никто его не понимает, даже суши, потому что от страха сам чуть рядом не упал. тогда юмито умыл бы руки и пошёл бить рожу лично генеральному директору.
— вот больной ублюдок, — мито рядом упал, облегчённо выдохнув, когда томас окончательно пришёл в чувства и обнаружил себя на полу, целым и невредимым. мокрым правда до нитки, но сейчас это не проблема. голова лежала на коленях ватанабэ, а остальные окружили его, как в каком-то драмеди. — это просто цирк. я сам пойду к ceo.
башомон поднялся на ноги и решительными шагами направился к своим вещам. томас не возражал, но даже если бы и стал, в этот раз мнение пака не учитывалось. суши тоже согласился пойти с мито, но только если они зайдут в студию, чтобы забрать наброски. кай и исаак остались сторожить лидера, пока невероятный дуэт (в агентстве будут помнить как двух биглей) решал дела с ms.
томас запомнит этот день как самый хороший во всём месяце. он съел самый вкусный куриный суп с лапшой в виде маленьких звёздочек и снова стал писать письма на французском, специально для своих дорогих мальчиков.
суши зашёл в студию, когда на часах было за полночь. к несчастью для последней нервной клетки ватанабэ, его дорогой ушастый мужчина не спал, а сидел на краю дивана, погружённый в глубокие размышления.
— мой дорогой, — позвал суши на английском и сел рядом с паком.
спустя долгую секунду чанёль отреагировал, оторвавшись от созерцания стены. но в глаза младшему он не смотрел: может быть, было стыдно, может, что-то ещё.
— я ведь просил... оставить это мне. почему... почему ты лезешь на рожон? что будешь теперь делать, суши?
суши повернул голову к паку, смерив его холодным взглядом, но на дне глаз японца плескалось что-то давно задушенное, готовое вырваться в любой момент.
— с каких пор ты мной командуешь?
— блять... и что тут ответить? — томас встретился глазами с возлюбленным (пусть и неофицально), замерев на секунду от выражения его лица. между ними ещё ничего не было ясно, но напряжение друг с другом невозможно было не заметить. сейчас это было другое: не давление приятных чувств, а тревога. зрел конфликт.
— ничего, — отрезал ватанабэ и поднялся, хлопнув себя по коленям. — мне надоела эта игра в молчанку. и я устал поддерживать твоё полутрупное состояние жизнедеятельности. как же ты не понимаешь, томми, что вредишь этим не только себе, но и мне?
суши никогда не ходит с горячей головой, никогда не срывается. но всё уже давно перешло границы. томас смотрел на него побитой собакой, а японец всё говорил, говорил, говорил, пока совсем не перестал следить за языком...
— ...я в гробу видал это всё! — в какой момент суши сорвался на крик, уже никто из них не помнил. — и если это продолжится, если ты не будешь есть и спать, существуя в этом нечеловеческом графике, то в гробу увидят уже тебя! а я не хочу, блять, томас...
он застыл, осознав, что только что сказал. прикрыл ладонью рот, когда том моргнул, давая блестящим слезам скатиться по покрасневшим щекам. к собственным тут же прилил жар, а внутри всё скрутило. томас испугался, подскочил к ватанабэ, заставив его вздрогнуть, и обхватил за талию, подхватывая на руки. и откуда только столько силы в ослабевшем теле? суши всё шептал бесконечные извинения, пока старший укладывал его спиной на диван, заключая в жаркие объятия.
их поцелуй со вкусом соли окончательно выбил дыхание из груди обоих...
— я боюсь, томми, тебя боюсь потерять...
— я знаю, тише, — пак прошептал, пальцами нежно смахивая пряди чёлки со лба ватанабэ. — прости меня, я больше не буду. я клянусь, я буду следить за питанием сам, а даже если забуду, я всегда послушаю тебя.
кажется, время застыло. они долго смотрели друг другу в глаза, находясь в интимной близости, прежде чем том вновь заговорил, ещё тише, чем раньше, так что суши даже пришлось перестать дышать.
— я хочу запечатлеть твоё лицо в памяти... когда лежишь вот такой, подо мной... юный, небрежный, испуганный, — чанёль улыбается, скользя дрожащими пальцами по тёплой скуле. какой же суши ватанабэ красивый. каждый раз, когда томас видит его, он дрожит изнутри. в животе воскресают отравленные прежними отношениями бабочки, трепыхают своими обугленными крылышками. а внизу ноет от желания более низменного, запретного...
— в такие моменты я понимаю, что ты принадлежишь исключительно мне.
— bloody hell... вот что у тебя в башке?
толчок в грудь заставил пака отпрянуть. суши уже залился краской от смущения, а не стыда, но чанёль лёгким движением ткнул ему в кончик носа, смеясь.
— хватит ворчать. поедем ко мне?
— ни секунды не хочу больше находиться в этом проклятом здании. поехали.
бабочки, которых томас пак почти уничтожил, оставив шрам глубоко в себе, вновь ожили — лишь затем, чтобы снова прикоснуться к прекрасному. творец не способен существовать без любви, даже если познаёт её через боль.