In The Woods Somewhere
рейтинг: NC-17 / explicit (E) , тэги/предупреждения: оборотни, hurt/comfort, насилие, кровь/травмы, нецензурная лексика, A/B/O dynamics, стайная динамика, found family, травма главного героя, прижигание, укусы, ангст со счастливым концом.
лес ночью наполнен особенной тишиной. в ней слышно абсолютно всё — шелест листьев, течение ручья, шёпот, топот... даже самые тихие звуки тяжело скрыть. чанёль знал его как свои пять пальцев, сотни раз перебегал вдоль и поперёк, каждый камень под ногами ощущается знакомым.
но сейчас ему не до изучения давно родной флоры. он царапает острыми когтями кору дерева, привалившись к стволу, чтобы перевести дух и оставить след. он не устал бежать, просто нужно отогнать охотников как можно дальше от дома, где ждут два члена его стаи. чанёль принял непростое решение, он знает, но будучи альфой, инстинкт защищать своих бет пересилил весь его разумный инстинкт самосохранения. вот что бывает, когда носишься с этими двумя волчатами, будто им по пять лет... в итоге подыхаешь!
стрела свистнула мимо его уха, вонзившись в дерево. чанёль зарычал, развернулся и перепрыгнул через овраг, пересекая открытое пространство за считанные секунды. может ли этим похвастаться рядовой человечишка с арбалетом? о нет, зато может похвастаться наконечниками, смоченными в яде аконита. будет несладко, если в следующий раз папа-охотник не промахнётся. чанёль уже учуял, что это семья. их четверо, все пахнут одинаково... отец, двое взрослых сыновей и мальчишка. у него, наверно, на губах ещё молоко не обсохло, но он здесь и пытается прибить взрослого волка. ах какая, мать твою, семейная идиллия.
деревья. ещё деревья. всё сливается в непередаваемую кашу оттенков грязно-зелёного и коричневого цвета. ветки мельтешат перед глазами, особенно острые царапают щёки и руки, но они тут же заживают. чанёль скользит из стороны в сторону зигзагом, лишая возможности попасть в себя легко. эта часть леса приближена к людям и он надеялся отогнать охотников на их территорию, чтобы люди побоялись драться здесь в лобовую.
сердцебиение отца охотничьего семейства усиливается, и чанёль замирает на секунду, прежде чем его заострённые уши улавливают команду «врассыпную!». люди расходятся в разные стороны. пак скалится, оголяя внушительные клыки, и его глаза блестят алым в непроглядной тьме, освещённой редкими фонарями. они сужают круг. ему приходится развернуться спиной к месту, откуда он не чувствует движения. чанёль пятится назад — один шаг, другой... резкий хлопок. тело обдает холодным потом ещё до того, как он в полной мере осознаёт происходящее. одного взгляда вниз хватает, чтобы нога заболела с ещё большей силой. чан видит, что в его лодыжку вонзился старый волчий капкан. весь мир на секунду меркнет от боли, шока и ярости, прежде чем лес сотрясает пронзительный рёв.
сехун и чонин были на крыльце, когда услышали чанёля. ждали его. надеялись, что пак справится с людьми быстро, просто отгонит их и вернётся. он обещал вернуться.
две пары жёлтых глаз встретились друг с другом, прежде чем сорваться на бег. ждать больше не было смысла: их альфа нуждался в помощи. этот крик был настолько отчаянным и злым, что ноги сами понесли их в направлении запаха старшего.
— они уйдут! — чонин подпрыгнул, оттолкнувшись от одного дерева к другому, и взобрался вверх, чтобы избежать столкновения с сехуном.
— нет, не уйдут! — рявкнул сехун, одним движением сокращая расстояние до цели. среди них троих лучшим ищейкой был именно чонин, но сехун очень сильно привык именно к чанёлю, к его запаху, к его повадкам и безошибочно мог определить, куда именно хотел увести их старший. эту погоню за альфой возглавил именно он. сехуну не хотелось думать о том, что случилось с чанёлем, если тот позвал на помощь. младший опустился на четвереньки, ускоряясь — ведь рядом так бешено колотилось сердце перевозбуждённого кая, передавая панику и ему, что хотелось разорвать каждого чужака на своём пути.
красная пелена застелила глаза чанёлю, отключив его мозг на одно бесконечное мгновение. следующая стрела, которая в него полетела, была тут же поймана, так и не попав в тело. рука сжала тонкое древко, ломая напополам, а когти вонзились в собственную плоть, чтобы хоть как-то отвлечься от раздирающей агонии внизу. казалось, нога горела адским пламенем, между этим успевая неметь и леденеть. любое лишнее движение вызывало агрессию со стороны оборотня.
— разорву вас! — процедил альфа сквозь зубы.
первым в себя пришёл отец. этот рёв сильно напугал людей, заставив отступить. но всё же опыт в охоте именно у старшего сделал своё дело. он возвёл арбалет и выпустил ещё одну стрелу. не испугавшись, что чанёль её тут же поймает, он достал ещё две новые — это заняло у него всего секунду. перезарядка, выстрел. вторая рука так же ловко поймала стрелу.
третья стрела прилетела с другой стороны. чанёль ахнул, опустив руки — ему словно воткнули раскалённый прут в бок. боже... к холодному поту прибавился озноб, голова закружилась. чанёль уже не мог разобрать, где и что у него болит. тёплое и влажное растеклось внизу, пачкая разорванную в погоне футболку. красные глаза перестали ярко гореть, наткнувшись на испуганное мальчишеское лицо. парнишка сжимал лук, которым выпустил роковую стрелу, но теперь всё было не важно. чанёль качнулся и опустился на землю, упершись спиной в дерево. просто тяжело дышал, сберегая силы.
— сехун... чонин... — бормотал под нос пак. их запах чудится или действительно ощущался так близко? в глубине души он знал, что они его не оставят. знал, что сейчас всё решится. отравленное волчьим ядом тело отказывало даже в минимальной регенерации. нужно было вытащить ногу, раскрыть давящие на плоть и кости зубья, но тело такое чертовски тяжёлое. кровь противно хлюпает в ботинке, капкан вгрызается ещё глубже при каждом движении... ещё секунда — и чанёль лишится волчьей формы, вернувшись обратно в человеческую, и тогда его точно добьют как маленькую шавку. кажется, пак услышал, как кто-то заскулил слева, прежде чем парное утробное рычание наконец обозначило присутствие сехуна и чонина.
парни ловко разбежались в стороны, окружив уже охотников. желая всем сердцем, чтобы они почувствовали себя жертвами.
чанёль из последних сил приподнялся на руках, следя за каждым движением своих бет. он видел их слишком хорошо: и то, как опасно блестят их глаза, и как когти сами тянутся к горлу. они себя не контролируют... страх их не парализует, а пробуждает.
первым схватили мальчишку. острые когти кая вцепились в одежду, невольно раздирая кожу на спине. чонин махнул рукой, отбросив его в ближайший овраг. тот покатился по склону, вскрикнув, но быстро затих — жив, просто оглушён и в шоке. чонин уже метнулся к чанёлю, заслоняя собой, опустился на одно колено, прижав ладонь к земле, и оскалился, одним взглядом предупреждая: его не остановят ни стрелы, ни аконит.
— нини... — прохрипел чанёль, но его не услышали.
сехун же напрыгнул на одного из сыновей, сбив его с ног. оружие отлетело в сторону, оставив парня без защиты, отчего он сжался весь, закрывая лицо руками. пасть клацнула около его рук, но сехун просто схватил его и бросил в дерево — потому что хотел разорвать именно отца. до него ещё нужно было добраться.
руки мужчины дрожали, пока он возводил арбалет.
сехун был быстрее, сильнее и злее. гораздо злее.
кай, видя, что люди медлят, а сехун очень мастерски отбирает у них оружие, развернулся к чанёлю, быстро осмотрев его. вместо того чтобы справляться с болью, чанёль пристально наблюдал за ними. чонин опустил глаза вниз, заскулив при виде разбитой ноги. осторожно приблизился, затравленно оглядываясь, чтобы никто не выстрелил ему в спину, и схватился за зубья руками, не обращая внимания чужой стон сверху. пришлось приложить немного усилий, прежде чем капкан раскрылся, и чанёль ахнул, пошевелив ногой. стало легче, но тёмные жилы вокруг раны от стрелы в боку добавляли мрачности ситуации. если они не остановят распространение яда, чанёль может просто умереть здесь.
как заставить сехуна оторваться от этих ублюдков? два арбалета валялись на земле. сехун уже отшвырнул третий в темноту, куда рванул за мелким братцем ещё один из сыновей главного охотника. бета перестал видеть кого-то, кроме цели, и навис над охотником, прижимая того к земле. когти упёрлись в грудь — не глубоко, ровно настолько, чтобы мужчина понял: ещё одно движение, и они войдут внутрь.
— сехун! — окрик чанёля даже сквозь боль подействовал моментально. сехун почти прижал заострённые уши, но даже глаз не отвёл от старика. чонин вздрогнул, хотя обращались не к нему. голос действовал не так сильно, как сама сила воли альфы. даже в таком плачевном состоянии, чанёль ни на секунду не терял внутреннего зверя, заставляя всё естество бет подчиняться и дрожать. ведь иерархия в стае была сильна только потому, что сехун и кай всегда подчинялись чанёлю в их волчьей форме.
между ними повисла тишина, нарушаемая только чужим сердцебиением и хриплым дыханием.
сехун долго метался: ему хотелось закончить начатое, но мужчина под ним уже поднял руки вверх, полностью беззащитный.
«не нужно, сехун. оставь его. сейчас же».
старший сын, всё ещё лёжа у дерева, тихо всхлипывал. мальчишка выбирался из оврага, грязный и дрожащий, держался за руку второго брата. чанёль застонал сквозь зубы, пошевелив освобождённой ногой, — кажется, она начинала немного заживать. на секунду прикрыл глаза, прежде чем протянул руку каю. бета тут же обхватил её, перекидывая через плечо, и помог ему встать.
— убирайтесь, — процедил сквозь зубы. — пока я не передумал!
сехун оказался рядом, подхватывая чанёля с другой стороны. люди собрались быстро, мальчишка даже бросил лук, просто унося ноги за старшими. ещё недолго три пары светящихся глаз смотрели вслед — следя, чтобы никто из них не надумал вернуться.
— боже, блять... — прошептал из последних сил чанёль.
все трое ввалились в дом, на ходу снося мелкие принадлежности и обувь, потому что было плевать на окружающую обстановку. сехун и чонин не дотащили старшего до спальни и опустили на пол. стрелу, конечно, давно сломали и вытащили, что тоже вызвало непередаваемые эмоции у старшего. как же он выл по дороге... это просто до костей пробирало. яд распространялся слишком стремительно: извлечь или хотя бы замедлить его простым способом жгута не получится, слишком опасное место. размышляя лихорадочно, что делать, сехун сжимает пальцами руку чанёля.
— чанёль... ёль, глаза держи открытыми, слышишь? ты слышишь меня?
сехун надавил сильнее, вырвав с побледневших губ очередной вздох. чанёль открыл глаза, кивнул и посмотрел на обоих, просто проверяя, не бредит ли ещё окончательно. вдруг ему эти двое кажутся в страшном сне. чонин прикоснулся к щекам, стирая влагу, и обхватил вторую руку чанёля, сжимая.
— придётся выжечь... — отвечает наконец пак, приподнимаясь на одной руке. он стягивает с себя остатки футболки, оголяя напряжённый торс. сехун скулит, проводя бледными пальцами от раны на боку по одной из чёрных жил. ветвящиеся фигуры, напоминающие сучья иссохшего дерева так и говорили: то, что чанёль вообще двигался, уже было тем ещё чудом. — в кладовке газовая горелка, она заправлена. чонин, принеси, пожалуйста.
— и возьми ремень, — добавляет сехун, провожая глазами уходящего брата. невозможно представить, насколько злым был сейчас младший. чанёль подверг себя смертельной опасности: не один, не два, а сразу три раза! это же праздник для охотников — завалить не просто волка, а альфу. у них был бы сегодня вечером пир на весь мир, если бы сехун и кай не подоспели на это рандеву, услышав мольбу о помощи.
— какой же ты идиот, чанёль... зачем я вообще тебя слушаю? просто зачем...
сехун практически никогда не плакал, даже сейчас, но дрожь в голосе присутствовала. руки постоянно беспорядочно прикасались к чужой горящей коже. чанёля лихорадило. он осторожно протянул ладонь, прикоснувшись к щеке сехуна, и скользнул к затылку, притягивая ближе. сехун сам доверчиво прижался лбом ко лбу, сжимая губы в тонкую полоску.
чонин прибежал меньше чем через минуту. в руках у него были горелка и один из ремней чанёля. застав эту сцену, кай осторожно опустился рядом, тронул плечи парней, передал сехуну горелку, а сам приобнял чанёля, помогая ему сесть.
— потом помилуетесь, — наконец сказал ким и улыбнулся, потому что ему тоже хотелось, но страх за жизнь чанёля как-то слишком отрезвлял.
— обхвати мои руки и суй ремень в зубы.
— хватит командовать. заткнись.
кай закатил глаза: он не хотел быть жестоким. но что поделать, если иногда их вожак такая идиотина? тем не менее, он действительно складывает ремень напополам, потом ещё раз и суёт его в открытый рот чанёля, пока сехун настраивает огонь. всё это выглядит так, будто они собираются не спасать мужчину, а пытать, но выбора нет. сехун проворачивает включатель и глубоко вдыхает. смотрит на чанёля, потом на чонина и опускает глаза к ране. они немного сдвигаются, кай прижимается спиной к стене и обхватывает пака крепче — слышен небольшой хруст от непривычного положения рук.
— терпи, чанёль... — всё, что может сказать сехун, прежде чем опускает пламя вниз, прижимая его ближе к ране.
чанёля выгибает так, что трещат позвонки. глаза расширяются, белки наливаются красным, и он с хрипом рвётся прочь, пытаясь уползти от огня, от этой раздирающей боли. но кай вжимает его в пол своим весом, всем телом, не давая сдвинуться ни на сантиметр. сехун надавливает ему на грудь, продолжая движение вверх. чёрные жилы сгорают, в воздухе пахнет горелым и чем-то сладковато-тошнотворным. пламя лижет яд, выкуривая его из тела, и вместе с этим возвращается регенерация — кожа срастается сразу за горелкой, спасая от ожогов. но никакая регенерация, даже если бы чанёль был грёбаным росомахой, не спасает от боли.
точнее, замычал. ремень в зубах ходил ходуном, но звук почти не проходил сквозь кожу. только хриплое, надрывное мычание, от которого у сехуна подкосились колени. слёзы брызнули из глаз, когда бета приблизил огонь, создавая ещё более ужасающие раны. кожа лопалась, расходилась, а затем, когда пламя двигалось дальше, снова превращалась в чистую плоть. огонь рождал чанёля заново в муках, забирая остатки сил по кускам. ни одна тварь не выдержала бы такого — и в чанёле просыпается зверь. глаза вспыхивают красным, мокрые от слёз. клыки рвутся из дёсен, разрывая преграду, и мычание переходит в низкое, злое рычание.
кай из последних сил тянет руки назад, уперевшись ногами в пол, а спиной в стену. мотает головой, лихорадочно глядя то на сехуна, то на чанёля. каждую секунду ему хочется отдёрнуть руки, швырнуть чанёля на пол и выбежать вон, но он не может — не потому, что не смеет, а потому что тело не слушается, прикованное волей альфы даже в таком состоянии. его собственные глаза начинают светиться жёлтым, и он едва сдерживается, чтобы не зарычать в ответ.
— блять, я не могу... сопротивляться... — чонин действительно на пределе, даже чанёль сквозь оглушенное болью сознание ощущает, как горячеет его кожа.
сехун чувствует, как у него начинают чесаться клыки, как темнеют ногтевые пластины — совсем скоро они превратятся в когти. что делать? что, сука, делать в таких ситуациях?! горелка в руке становится тяжёлой, как бревно. он слышит собственное сердце где-то далеко, будто оно бьётся не в груди, а за стеной. всё буквально кричит внутри него, и пальцы сами разжимаются, сколько бы он ни пытался их сжать. горелка в руках трясётся, а чанёль трясётся так, будто сейчас или убьёт их, или ещё что похуже.
альфа скалится — ещё немного, и кажется, вырвется из рук чонина. в глазах у сехуна начинает темнеть: сначала края, потом всё глубже, пока мир не сужается до крошечной точки. шипение газа и чужой запах крови.
— нет, нет, нет... — уши закладывает, руки слабеют. что он может против инстинкта? сехун не может причинять боль члену стаи... не может...
— ах твою... МАТЬ! — кай зажмурился, подставив руку под зубы паку. челюсти сомкнулись. мир для кая схлопнулся в одну точку. где-то на границе между безумием и освобождением чанёль понял, что вцепился в своего. но не мог разжать челюсти, ему не хватало сил. боль ударила чонина не сразу: сначала глухое давление, потом жар, растёкшийся по руке, а следом — чёткий, как удар током, сигнал: сломает. сейчас сломает. но он не дёрнулся... зажмурился сильнее и ждал, пока чанёль не отпустит сам. — мать твою, чанёль!.. сука!
сехун мотнул головой, приходя в себя. на секунду ужаснулся — ведь кровь залила чанёлю рот и шею, а чонин буквально рыдал от боли... но вместо того чтобы охуеть в край от этой картины, сехун последний раз прижал пламя к телу старшего, прежде чем дёрнуть выключатель в обратную сторону.
в комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как падают капли крови с руки чонина на пол — одна, вторая.
чанёль тут же обмяк, закатив глаза, и выпустил руку из тисков челюстей. чонин тут же отскочил, хватаясь за укушенную конечность, и прижал её к себе.
сехун бросился следом. возник рядом, обнимая кима и прижимая к себе. оба дрожали так, словно неделю шатались по лесу голыми в самые сильные морозы. зуб на зуб не попадал, буквально.
— д-дай мне, — сехун отстранился, чтобы взглянуть на руку. — я посмотрю...
кай затравленно глядел на сехуна, прежде чем отвести руку от груди, вытянув вперёд. конечно, укус постепенно затягивался — медленнее, чем обычно, потому что это был укус альфы. но если бы чонин был человеком, он бы вообще такое не пережил. сехун выдохнул, второй рукой прижимая кая к плечу, и мягко обхватил укушенное место, проверяя, не сломал ли чанёль ему руку.
— всё в порядке, нини, ты... я горжусь тобой. Как же сильно я тобой горжусь, — хун прикрыл глаза, чувствуя, как разделяет эти чувства с братом, забирая бо́льшую часть. чонин наблюдал, как по голубым венам сехуна, под бледной кожей, растекается его боль. этот волчий дар, одним прикосновением забирать чужую агонию, не раз помогал стае в любых передрягах. сердце невольно успокаивало ритм, подстраиваясь друг под друга. рядом мерно дышал чанёль — ослабленный, но живой...
его сердце тоже билось ровно. сехун и чонин внимательно слушали. так внимательно, что это медитативное постукивание убаюкало их обоих. последнее, что помнил кай, прежде чем они провалились в сон, — как сехун подполз ближе к чанёлю, ложась рядом на полу. в целом, чонин был не против такого расклада. отходить даже на шаг от чанёля теперь казалось самоубийством.
лес ночью наполнен особенной тишиной. в ней слышно абсолютно всё — шелест листьев, течение ручья, шёпот, топот... даже самые тихие звуки тяжело скрыть. кому как не стае оборотней об этом знать.
я вцепился в свою жизнь,
желая сохранить её.
любовь моя, я ещё не закончил...
сколько ещё лет
я буду нести это бремя:
я нашёл нечто где-то в лесах...