Культура сопротивления

«Красота и мизогиния», Шейла Джеффрис. Заключение.

Практики, которые я рассмотрела в этой книге, показывают, что западная культура не является более «прогрессивной» по сравнению с незападными культурами в контексте культурных требований к внешнему виду женщин. Механизмы принуждения, вероятно, менее жестоки, поскольку женщин обычно не избивают на улице или в семье за отказ от соблюдения требований. Однако по степени воздействия на здоровье и жизнь женщин западные практики вполне соответствуют критериям Организации Объединенных Наций для определения вредящих традиционных/культурных практик. Хотя определение этих практик как вредящих традиционных/культурных не дает немедленного решения проблемы, это могло бы помочь сбросить завесу мистификации, которая представляет просто как моду, заботу о здоровье или выбор то, что западные женщины должны делать со своими телами. Растущее понимание того, что эти западные практики являются одновременно культурно сконструированными и вредными, будет способствовать развитию культуры сопротивления.

Западные практики красоты отвечают первому и самому важному критерию вредящей традиционной/культурной практики — тому, согласно которому они должны наносить вред здоровью женщин и девочек. Нет сомнений, например, что практики пластической хирургии, которые становится все более жестокими, приводят к проблемам со здоровьем и смерти. Смерть Оливии Голдсмит, американской авторки романа, по мотивам которого был снят фильм «Клуб первых жен», показывает, что женщины не защищены богатством или социальными привилегиями от гибели при исполнении своей половой барщины (Kingston, 2004). Она перенесла сердечный приступ из-за плохой реакции на анестезию во время обыденной пластической операции по подтяжке кожи на шее. Американская социологиня Дебора А. Салливан (Deborah A. Sullivan, 2002) в своей книге об американском медицинском развитии пластической хирургии объясняет, что установить цифры смертности и травматизма трудно. Однако она описывает исследование, проведенное газетой «Sun-Sentinel» во Флориде на основе связанных с халатностью страховых взысканий, судебных исков, протоколов вскрытий и газетных публикаций, чтобы установить количество серьезных инцидентов со смертью и травмами от пластической хирургии только в этом штате (Sullivan, 2002). Они обнаружили, что за 26 месяцев до окончания периода исследования, в первой четверти 1999 года, было зарегистрировано 18 смертей. Не будет лишним сравнить эти показатели смертности и травматизма с теми, которые возникают в результате таких практик, как калечащие операции на женских половых органах.

В отличие от КЖПО, пластическая хирургия не является универсальной, но она становится все более распространенной и разнообразной в своих формах. В XXI веке пластическая хирургия стала настолько нормализованной, что занимавшее значительную часть эфира телешоу «Операция “Красота”» (Extreme Makeover) привлекло ещё большую аудиторию в прайм-тайм. В американской версии шоу людини соревнуются между собой в проведении как можно большего количества серьезных хирургических операций на своих телах, чтобы сделать свой внешний вид более приемлемым с культурной точки зрения (Moran and Walker, 2004). В настоящее время планируется выпуск австралийской версии. Есть также виды серьезного вреда и от других практик красоты, таких как пирсинг и разрезы, а также ношение обуви на высоком каблуке. Молоткообразная деформация пальцев, деформации больших пальцев, икроножные и пяточные травмы, безусловно, приносят ущерб. Вероятно, есть также и менее легко определяемый вред для психического здоровья, связанный с необходимостью выполнять повседневные косметические процедуры и носить сексуализирующую одежду на улице и на работе.

Западные практики красоты не только проистекают из подчинения женщин, но и, возможно, должны рассматриваться как наиболее наглядное доказательство этого подчинения. Деформации ног, например, свидетельствуют о грубой силе мужского господства. О том, что западные практики красоты служат интересам мужчин, можно судить по бесчисленным сайтам, на которых мужчины выкрикивают свои требования того, чтобы женщины были искалечены, и радуются половой стимуляции, которую это им приносит. Некоторые из этих практик являются по-новому дикими или даже новыми в своем роде, но они напоминают те практики, которые традиционно требовались от женщин во многих культурах и которые демонстрировали низкий статус женщин. Они отчетливо создают половое различие, которое является столь важной функцией вредящих культурных практик. Они оправдываются традицией, как, например, в популярной народной мудрости о том, что женщины всегда хотели быть красивыми, и что для мужчин естественно испытывать влечение к «красивым» женщинам. Вина накладывается на женщин, а роль мужчин в навязывании и требовании этих практик утаивается.

Однако есть существенное отличие в том, как вредящие практики красоты закрепляются в культуре и навязываются женщинам на Западе. Дело в том, что они превратились в крупную индустрию, которая приносит большие состояния транснациональным корпорациям и является значительной силой в глобальной экономике. Прибыльность этих практик для косметической, модной, рекламной, медицинской индустрий и индустрии проституции создает серьезное препятствие для способности женщин противостоять им и искоренить их. В этих индустриях, основанных на коммерциализации вредящих культурных практик, крутятся такие большие деньги, что они представляют собой мощную политическую силу, требующую продолжения страданий женщин. Индустрия пластической хирургии в США, например, оценивается примерно в 8 миллиардов долларов в год (Church et al., 2003). Хотя в незападных культурах вредящие практики навязываются семьями и общинами, они обычно не являются основой огромных и чрезвычайно прибыльных индустрий. Возможно, поэтому их легче выявить, и проще бороться с ними. Образование может быть использовано для изменения отношения к ним в рамках кампании по их искоренению. На Западе эти индустрии имеют политическую и экономическую силу, и образования будет недостаточно. Вместо религии и семьи культурное пространство занимают мощные капиталистические индустрии.

Уверенная, ставшая популярной и приносящая все больше прибыли индустрия проституции — относительно новая игрокиня в бизнесе красоты. Но она уже имеет очень серьезные последствия в виде порнификации культуры и спроса на более дикие, насильственные и жестокие практики красоты. Международная индустрия проституции становится все более важным рыночным «сектором», и, по оценкам отчета Международной организации труда за 1998 год, ее объем составляет от 2 до 14 процентов экономики некоторых азиатских стран (Lim, 1998). Индустрии порнографии и проституции пересекаются с индустриями развлечений и рекламы, создавая образы женщин в одежде и позах, характерных для проституции, на рекламных щитах, в музыкальных клипах и популярных телевизионных программах, таких как «Секс в большом городе». Это культурное насыщение женщинами как секс-игрушками создает мощную силу, принуждающую женщин выполнять их половую барщину. Вызов брошен. Все больше и больше в том, что понимается как «красота», узнается образ проституции.

Предполагается, что на Западе женщины наделены властью, возможностями и выбором, немыслимыми еще поколение назад, однако эти же женщины скованы одеждой и обувью, искалечены хирургическими операциями так, как феминистское поколение 1970-х годов и представить себе не могло. Конечно, большая часть операций проводится именно на женщинах того поколения 1970-х, поскольку они обнаруживают, что половая барщина не знает возрастных границ. Больше не существует пенсионного возраста для этого тяжелого, неоплачиваемого труда.

Новая дикость практик красоты может быть следствием того, что мужчинам очень трудно приспособиться к изменениям в отношениях между полами, которые несут с собой новые возможности женщин. Проблемы мужчин в адаптации к большему уравниванию женщин очевидны на примере активизации индустрии проституции. Исследования секс-туризма показывают, что мужчины рассматривают свой половой доступ к явно неравноправным бесправным женщинам как компенсацию за доминирование, которое, по их мнению, они утратили над женщинами на Западе (O'Connell Davidson, 1995). Сайты компаний, предлагающих заказы невест по почте, предлагают западным мужчинам послушных и покорных женщин из таких стран, как Россия и Филиппины, в которых ужасающая бедность может принуждать к почтительному отношению. На Западе угрозы, с которыми сталкиваются мужчины для своего полного культурного, политического и экономического господства, могут быть компенсированы активизацией и усилением жестокости половой барщины, исполнение которой женщинам приходится демонстрировать на улицах и рабочих местах. Женщины могут иметь право ходить в общественных местах и право работать вне дома, но они должны демонстрировать свое почтение через дискомфорт и боль. Цена за это высока.

Чтобы создать культуру сопротивления, женщины должны не только признать вред, который наносит их здоровью и статусу практики красоты, но и быть готовыми отказаться от них. Есть веские причины, по которым даже некоторые феминистки ищут оправдания практикам красоты или стремятся преуменьшить их значение. Возможно, как и большинство женщин, они повседневно следили за тем, что едят, удаляли волосы с тела и лица, носили «женственную» одежду, как будто бы она была естественной, пользовались губной помадой в течение 30 или более лет. Простая известность «ритуалов» красоты может затруднять их идентификацию в качестве причин для беспокойства, несмотря на физические и психические страдания, которые они вызывают, и на все более серьезные формы, которые принимают эти практики, когда ботокс берет на себя задачи антивозрастных кремов, липосакция — утягивающего белья, а бразильская депиляция добавляется к бритью подмышек и ног.

Феминистка-философиня Сандра Бартки (1990) демонстрирует тонкое понимание того, почему женщинам в целом может быть трудно критиковать западные практики красоты. Она объясняет, что женщины попадают в зависимость от того, что она называет «комплексом моды и красоты», потому что он внушает им чувство собственной неполноценности, как «церковь в прежние времена», а затем «представляет себя как единственный инструмент, способный через искупление снять вину и стыд, которые он сам же и породил» (Bartky, 1990, стр. 41). Он предлагает «ритуалы ухода за телом», которые похожи на причащение. В результате женщины, настолько зацикленные на комплексе моды и красоты, видят в феминизме одновременно и угрозу «основополагающим источникам удовлетворения и самоуважения», и нападение на «те ритуалы, процедуры и институты, от которых зависят многие женщины, чтобы уменьшить чувство своей телесной неполноценности» (стр. 41).

Бартки объясняет, что феминистская критика косметических практик «угрожает женщинам определенной потерей навыков, чему людини обычно сопротивляются» (1990, стр. 77). Женщины тратят значительную часть времени и денег на то, чтобы учиться и практиковаться быть красивыми. Особенно если они чувствуют, что у них хорошо это удавалось, может быть трудно смириться с тем, что все это было напрасно, и эти навыки не имеют никакой ценности. Кроме того, женщины могут не захотеть «расставаться с вознаграждением за соблюдение правил», которое могло включать в себя мужское внимание (стр. 77). Феминизм может угрожать таким женщинам «десексуализацией, а то и откровенным уничтожением», если их понимание своей ценности для других и для самих себя было основано на практиках красоты (стр. 77). По словам Бартки, женщины могут утверждать, что макияж и все практики женственности — это их личный выбор, поскольку не существует очевидных институтов, требующих от женщин подчинения диктатам красоты. Таким образом, «производство женственности» может казаться «либо полностью добровольным, либо естественным» (1990, стр. 75). Это, по ее словам, приводит ко «лжи, в которой все согласны», что: «Макияж — это всего лишь искусная игра; первая пара туфель на высоком каблуке — это невинная часть взросления, а не современный эквивалент бинтования ног» (стр. 75). Однако Бартки старается объяснить, что отсутствие формальных санкций не означает, что женщины «вообще не подвергаются никаким санкциям». Женщины сталкиваются с «очень суровыми санкциями» в условиях мужского господства, то есть с «отказом в мужском покровительстве» (1990, стр. 76). Для гетеросексуальной женщины это может означать «потерю столь необходимой интимной близости», и как для гетеросексуальных женщин, так и для лесбиянок — «отказ в достаточном для жизненного благополучия заработке» (стр. 76). Это может означать, что она окажется изгоицей и не сможет вписаться в те важные социальные сети, через которые она себя определяла.

Работа Бартки возникла в результате мощного движения за освобождение женщин в 1970-х годах, когда женщины по всему западному миру собирались в группы, занимающиеся повышением сознательности, чтобы исследовать политику личной жизни, и в частности то, как западная культура красоты заставляла их ненавидеть свои тела и участвовать во вредящих ритуалах красоты. В 1973 году я отказалась от практик красоты в рамках этого движения, поддерживаемая силой тысяч лесбиянок и гетеросексуалок вокруг меня, которые также отказывались от них. Я перестала красить волосы в «золотистый соболь» и коротко остригла их. Я перестала использовать макияж. Я перестала носить высокие каблуки и, в конце концов, отказалась от юбок. Я перестала брить подмышки и ноги. Я не вернулась к этим практикам, несмотря на то, что политический климат изменился, и силы женского освободительного движения, способной поддерживать отказ от этих культурных требований, больше не было.

Политическая культура 1980-х и 1990-х годов была периодом расцвета вредительского капитализма. В поддержку этого правительство дерегулировало бизнес, уменьшало роль государства и говорило гражданкам, что они являются потребительницами, обладающими возможностью выбора, позволяющей им управлять своими жизнями. Популярные политические философии того времени в точности отражали эти идеи. Одной из них был либеральный феминизм от таких женщин, как Наоми Вульф, которая говорила женщинам, что они могут «выбирать» быть сильными (1993). Другой была версия, более модная в академических кругах — постмодернистский феминизм, который говорил женщинам, что они обладают свободой воли и могут быть наделены властью, опять же, по своему выбору (Davis, 1995). Сьюзан Бордо объясняет, что обе эти параллельные философии перекликаются с потребительской культурой того времени, как это иллюстрирует реклама Nike «Just Do It» (Bordo, 1997). Женщин упорно отговаривали от того, чтобы они обращали внимание на материальные силы, которые ограничивали их жизни. В то время женщины, скорее всего, говорили, что они наносят макияж «для себя» или «для других женщин». Считалось грубостью отметить, что они, возможно, используют практики красоты из-за того, что в культуре мужского господства они обязаны обслуживать интересы мужчин, а не свои собственные.

Но времена меняются. Как выразилась Сьюзан Бордо в 1997 году: «Свобода. Выбор. Автономия. Самость. Свобода воли. Это мощные слова в нашей культуре, боевые слова. Но это также слова, которые в опыте многих людинь становятся все более пустыми» (стр. 57). В XXI веке мощное движение против глобализации оспаривает идею о том, что гражданки получают реальную власть через потребительский «выбор», и выступает против власти транснациональных корпораций, наживающихся на угнетении и боли в различных формах, к которым можно отнести и индустрию красоты. Наступающая новая эра может предложить женщинам новые возможности для того, чтобы отказаться от практик красоты и найти в себе силы противостоять негативным последствиям, с которыми они могут столкнуться. Сьюзан Бордо говорит о способности женщин отвергать или принимать практики красоты следующее: «Действовать осознанно и ответственно означает понимать культуру, в которой мы живем, даже если она требует, чтобы мы не всегда были “ответственными”» (1997, стр. 51). «Красота и мизогиния» стремится помочь женщинам понять западную культуру красоты и создать условия для таких ответственных действий. Бордо призывает женщин к действию, говоря, что «кажущиеся незначительными жесты сопротивления культурным нормам могут наложить глубокий отпечаток на жизни окружающих» (1997, стр. 64). Она отмечает, что верно и обратное. Например, когда женщины побуждают своих дочерей посещать клиники похудения, этот жест «капитуляции» будет иметь негативные последствия. Женщинам будет легче выйти из-под власти западных практик красоты, когда возникнет новое поддерживающее феминистское движение, содействующее такому сопротивлению. Но даже без этого движения женщины могут отказаться от исполнения своей половой барщины. Чем больше женщины сопротивляются и чем дальше они продвигают это сопротивление, тем легче будет другим женщинам присоединиться к ним. Эти жесты сопротивления помогут создать мир за пределами практик красоты.

Однако противодействие практикам красоты должно быть не только обязанностью отдельных людинь. Конвенция ООН о Ликвидации всех Форм Дискриминации в Отношении Женщин (CEDAW; UN, 1979) требует от государств принятия мер по борьбе с культурными установками, которые лежат в основе вредящих культурных практик. Для борьбы с такими установками потребуется государственное регулирование или ликвидация мощных индустрий, которые играют столь значительную роль в их создании.

Это обязанность правительства регулировать деятельность медицинских работниц, поскольку очевидно, что саморегулирование не предотвращает эскалацию вреда от действий, которые хирургини (чаще всего пластической хирургией занимаются мужчины — прим. ред.) готовы выполнять. Как утверждает Дебора Салливан, те представительницы медицинской профессии, которые продвигают пластическую хирургию и получают от нее прибыль, руководствуются жадностью и возвращают медицину в XIX век, когда шарлатаны могли практиковать мошенничество и обман с серьезным риском для здоровья ради денежной выгоды (Sullivan, 2002). Медицинская профессия посредством пластических операций, проводимых в косметических целях или в целях, обычно называемых операцией по «смене пола», вовлечена в политическое/культурное регулирование. Выражение «смена пола» на самом деле хорошо отражает эту политическую цель. Тех, кто несчастливы в одной статусной категории, медикессы как агентки государства переводят в новую. В другом месте я утверждала, что по этой причине такую хирургию следует понимать как нарушение прав человеки (Jeffreys 1997a). Это политическая хирургия в таком же смысле, как лоботомия, проводившаяся на гомосексуалках в гомофобные 1950-е годы на Западе, которая была определена как операция с политически репрессивной целью. Хотя пластические операции по созданию искусственной девственной плевы, например, могут пониматься как политическое/культурное регулирование, проводимое для удовлетворения культурных требований униженного статуса женщин, политическая/культурная роль операций по установке грудных имплантатов или калечащих операций на половых губах, проводимых на западных женщинах, может показаться не столь очевидной, но стимул один и тот же.

Возможно, это связано с тем, что медицинская профессия может быть настолько эффективной служанкой мужского доминирования, что ее деятельность, скорее всего, избежит критического изучения и регулирования. Однако от медицинской профессии можно потребовать ограничить свою деятельность формированием и поддержанием здоровья, вместо того, чтобы расширять свою роль в качестве филиала комплекса моды и красоты. Регулирование, конечно же, приведет к обсуждению вопроса о том, необходимы ли некоторые пластические операции, чтобы облегчить душевную агонию, связанную с воображаемыми физическими недостатками. Такие обсуждения имели место в Нидерландах, где операция по установке грудных имплантатов разрешена за государственный счет, если это считается необходимым для психического здоровья (Davis, 1995). Проблема с признанием психического расстройства в качестве причины для хирургического вмешательства заключается в том, что медицинская профессия — это лишь один из элементов аппарата, который вызывает это расстройство в первую очередь. Само продвижение хирургических решений приводит к ожиданию того, что культурно осуждаемые физические черты должны быть удалены или изменены. Медицина одновременно и следует диктату культуры, как в случае с созданием искусственной девственной плевы или большой груди, и создает этот диктат. Когда степень ущерба, который готовы нанести хирургини, достигает стадии грудных имплантатов, лабиопластики, ампутации конечностей или операции по «смене пола», есть все основания ввести законодательство, чтобы остановить руку хирургини.

Есть еще одна область, в которой вмешательство государства могло бы противостоять установкам, лежащим в основе вредящих практик красоты. На протяжении всей этой книги я пыталась показать, что международная индустрия проституции, особенно в форме порнографии, была мощной движущей силой в производстве диких хирургических практик красоты в последние два десятилетия. Но она также породила вредящие модные и повседневные практики красоты. Нормализация порноиндустрии привела к тому, что мода стала требовать того, чтобы молодые женщины предоставляли мужчинам неоплачиваемое половое удовольствие в публичном пространстве, перенимая дресс-код проституции.

Существуют веские основания для запрета производства порнографии, которые выходят за рамки ее роли в создании практики красоты. Вред порнографии включает в себя опыт женщин и девочек, используемых в ее производстве; то есть введение мужских пенисов, пальцев, рук в их рты, вагины и анусы, на протяжении долгих часов, пока они эмоционально диссоциируются или принимают наркотики, чтобы выжить. Такая практика порнографии сама по себе является формой полового насилия (Jeffreys, 2003). Вред также включает в себя ущерб, нанесенный статусу всех женщин и возможности равных отношений между женщинами и мужчинами. Что касается красоты, то порноиндустрия и в целом вся международная индустрия проституции формируют современные культурные требования к тому, как должны выглядеть женские лица, грудь, тело, гениталии, одежда и обувь. Это имеет далеко идущие последствия для психического и физического здоровья женщин и для возможности достижения женского равенства. Государства, которые заботятся о равенстве женщин, могут выбрать регулирование и стремиться положить конец коммерческой половой эксплуатации женщин в порнографии и проституции. Швеция сделала это в отношении проституции, приняв в 1999 году закон, предусматривающий наказание за «покупку половых услуг» (Ekberg, 2004). Этот закон можно распространить и на порнографию.

Прекращение индустрии проституции, которого можно было бы добиться путем наказания за спрос со стороны мужчин, в значительной степени способствовало бы созданию культуры, в которой женщины могли бы процветать и иметь чувство собственного достоинства. Еще одним элементом в создании нынешней женской культуры самоповреждения на Западе является рекламная индустрия, которая опирается на сексизм, чтобы продавать женщинам множество вещей, включая косметические средства и практики. Феминистские теоретикессы, такие как Сьюзан Бордо (1993), указывают на силу этой индустрии в создании вреда для женщин. Для изменения культуры потребуется серьезная попытка регулирования рекламы со стороны государств, чтобы она не была самым мощным источником установок, о которых говорит Конвенция о ликвидации всех форм насилия в отношении женщин, тех, которые лежат в основе вредных культурных практик.

Как выглядел бы мир без вредящих практик красоты? В таком мире создание полового различия/почитания через внешность стало бы неактуальным. От женщин не требовалось бы выполнение половой барщины. Практики физического ухода, которые они осуществляли бы над своими телами, не были бы направлены на обслуживание половых интересов мужчин. Им не нужно было бы участвовать ни в одной из тех практик женственности, которые причиняют женщинам столько физической боли, расходов и затрат умственной и временной энергии. Депиляция и макияж стали бы ненужными. Женщины могли бы носить удобную обувь, подходящую для их деятельности: стоять, ходить, бежать на автобус. Если бы женщины решили носить юбки, то это было бы обусловлено их удобством и пригодностью для определенных видов деятельности, а не тем, что они были бы обязательными. По мере того как юбки будут носить все реже, все меньше девочек и женщин будут вынуждены тратить время, беспокоясь о том, как расположить ноги, когда они сидят, не увидит ли кто-нибудь их трусы, не будет ли их видно в ветреный день или при наклоне.

На самом деле в будущем за пределами вредящих практик красоты женщинам не пришлось бы так часто за день задумываться о том, что делает их одежда, например, не слишком ли сильно она открывает их грудь или не слишком ли слабо открывает пальцы их ног. Они могли бы смотреть по утрам в зеркало бегло, прежде чем выйти или выбежать из дома, не заботясь о том, кто на них смотрит и что видит. Все эти вещи в настоящее время являются привилегиями мужчин, но их могут получить и женщины. Не должно быть привилегией только мужчин — быть с открытым лицом (в оригинале использовано слово «barefaced», что можно перевести как «дерзкий» и как «с открытым лицом» в значении отсутствия макияжа — прим. ред), ходить обеими ступнями по земле, размахивая руками или засунув ладони во вместительные карманы, которые служат вместо сумок, и не прерываясь во время размышлений о прожитом дне на контролирующие комментарии, свист и пристальные взгляды мужчин. На самом деле некоторые женщины уже живут так, как будто у них есть эта свобода, и тем самым помогают создать ее для других. Слово «достоинство» часто используется во Всеобщей декларации прав человеки (ООН) и в международном сообществе по правам человеки. Стоит задуматься о том, что могло бы означать это слово, если бы его применяли к женской внешности, к одежде, обуви, волосам и лицам. Физические и моральные свободы, которые дает женщинам отказ от вредящих практик красоты, стоят того, чтобы за них бороться.

Устранение вредящих практик красоты требует переворота в культуре полового различия/почитания. Половое различие/почитание — это основа западной культуры, и представить себе мир за ее пределами довольно сложно. Мужское господство может не пережить публичной ликвидации признаков этого различия/почитания, потому что для мужского господства необходимо, чтобы подчиненный половой класс женщин был идентифицирован. Идентифицируемое половое различие также доставляет удовольствие мужчинам, как отмечал психолог Флюгель в 1930 году. Устранение обязательного требования того, чтобы женщины сексуализированно обслуживали мужчин в общественных местах, скорее всего, вызовет сильное недовольство и сопротивление. Мужчины потеряют нечто ценное, а женщины многое приобретут. Половые различия — это не биологическое, а культурное требование, призванное продемонстрировать и сохранить подчиненное положение женщин. Если мы хотим добиться серьезного улучшения положения женщин на Западе, то этот бастион мужского господства придется разрушить.