𝐖𝐨𝐫𝐤. 𝐖𝐚𝐢𝐭. 𝐚𝐧𝐝 𝐖𝐢𝐧.

Когда ласки Этьена внезапно прекратились, Алас ощутил это так, словно у него из-под ног с глухим рокотом ухнула в бездну сама земля. Внезапная пустота на месте, где еще секунду назад бушевал ослепительный, концентрированный восторг, отозвалась в его теле резкой, почти физической судорогой. Оборотень внутри него протестующе, растерянно глухо зарычал, а бедра непроизвольно качнулись вверх, совершая слепое, инстинктивное движение в попытке вернуть утерянное блаженство. Цензор распахнул глаза. Мир вокруг него окончательно потерял четкие очертания, превратившись в зыбкое, плывущее марево, расцвеченное кислотными вспышками «эфира». Но прямо над ним, в самом центре этого безумия, застыл Этьен. Алас сквозь туманную пелену видел, как тяжело и рвано вздымается грудь русала, как судорожно дергается его кадык. Но сильнее всего в сознание медиамагната врезался этот взгляд — растерянный, порывистый, в котором изысканное торжество кукловода на мгновение уступило место дикому, первобытному вожделению.

Хриплый, прерывистый выдох Этьена и его ругательство, брошенное в полумрак номера, долетели до слуха Аласа сквозь плотный гул крови в ушах. «Не делай такое лицо...» Цензор горько, едва заметно усмехнулся внутренне, не в силах разомкнуть пересохшие, искусанные в кровь губы. Он не делал лицо. Он просто больше не существовал как личность, как глава медиаимперии, как грозный каратель. «Эфир» в его венах, подожженный безупречными ласками этого мальчишки, превратил его в один сплошной, оголенный нерв. Если бы Этьен сейчас приказал ему ползти за собой, Алас сделал бы это без единой мысли, ведомый лишь животным голодом. Но то, что русал произнес дальше, заставило Аласа буквально окоченеть на растерзанных простынях.

«Прости, но я не дам тебе кончить так быстро... это ты сможешь сделать только от моего члена».

Эти слова упали на воспаленный мозг Аласа как раскаленные капли жидкого свинца. Смысл сказанного доходил до него медленно, сквозь вязкий сироп наркотического кайфа, но когда дошел — сердце цензора сделало такой мощный, оглушительный удар в ребра, что в глазах на секунду полностью потемнело. Мужчина, который всю свою жизнь занимал исключительно доминирующую, подавляющую позицию, мужчина, чья природа оборотня требовала подчинять и клеймить, сейчас услышал свой абсолютный приговор. Его собирались взять. Жестко, бескомпромиссно, перечеркивая все законы его биологии и статуса. И самое страшное, самое упоительное заключалось в том, что Алас этого желал. Жар в его паху, доведенный до крайней степени интенсивности, требовал разрядки, требовал подчинения, требовал, чтобы эта невыносимая пытка наконец завершилась любым, даже самым сокрушительным для его гордости способом.

Он завороженно, не в силах отвести тяжелого, лихорадочного взгляда, наблюдал за тем, как Этьен расстегивает железную пряжку своих джинсов. Звук расходящейся молнии в этой звенящей тишине показался Аласу предсмертным хрипом его собственного контроля. Он видел, как плотная черная ткань наконец перестает сдавливать бедра русала, и в голове Цензора завертелся безумный, порочный вихрь образов. Он поддавался этому, он тонул в этом, чувствуя, как его собственная крупная грудь ходит ходуном, а полоса ожога от серебряной цепочки продолжает гореть фантомным, сладостным очищающим пламенем. Вопрос Этьена о смазке заставил Аласа сделать над собой колоссальное усилие. Мозг, затуманенный ядом, отказывался выдавать членораздельные звуки, поэтому медиамагнат лишь глухо, хрипло выдохнул и едва заметно повел подбородком в сторону прикроватной тумбы. Этот короткий, вынужденный жест капитуляции стоил ему остатков сил. Он видел, как Этьен с тихой, ехидной полуулыбкой — этим своим фирменным полумесяцем — поднялся с постели.

Каждая секунда, пока русала не было рядом, казалась Аласу вечностью, проведенной в чистилище. Его тело без чужого тепла начинало крупно дрожать, мышцы сводило судорогами от невыносимого, неудовлетворенного напряжения. Он слышал шорох открываемой дверцы тумбы, видел в бледном лунном свете силуэт Этьена, изучающего тюбик с гелем. В этой маниакальной, почти абсурдной осторожности бариста, проверяющего состав, Алас находил какой-то извращенный, изощренный кайф. Этот парень контролировал всё. Он правил балом. Когда Этьен вернулся на кровать, его скользящие, бесшумные движения заставили матрас мягко прогнуться. Алас жадно повернул голову, ловя каждое движение русала. Прохладный весенний ветер из окна больше не спасал — комната была раскалена до предела их общим дыханием.

Этьен устроился совсем рядом, открывая смазку и выдавливая прозрачный, прохладный гель на свои тонкие, длинные пальцы. Его вопрос прозвучал у самого лица Аласа, пробираясь под кожу, как острые ледяные иглы: «Ты не выглядишь как тот, кто обычно принимает. Не боишься? Обещаю, что не посмею сделать тебе больно». Цензор медленно, с трудом разлепил пересохшие губы, из которых вырвался лишь тихий, рваный, надломленный хрип. Он посмотрел прямо в стальные, опасно сияющие глаза русала, и в этом изумрудном, абсолютно покорном взоре Аласа больше не было ни капли прежнего величия. Только чистая, первобытная нужда.

— Мне... все равно, Этьен, — выдохнул он, и его пальцы снова с яростной силой смяли простыни под собой. — Делай... что хочешь. Только не останавливайся... Я больше не могу...

Он добровольно подставлял свое массивное, покрытое мышцами тело под пальцы бариста, полностью вручая свою жизнь, свою гордость и свою природу в эти прохладные, пахнущие кофе руки, готовый принять любое, самое порочное и глубокое разрушение, лишь бы утолить этот адский, проклятый пожар внутри.

Слова Этьена, сорвавшиеся с его губ вместе с горячим, прерывистым дыханием, окончательно превратили сознание Аласа в пепелище. В этом пепелище больше не было места для гордости цензора, для его холодного прагматизма или векового инстинкта доминирования. Осталась лишь первобытная, оголенная до предела суть существа, которое медленно и необратимо вела за собой чужая, непреклонная воля. «Эфир» в его жилах уже не просто бурлил — он достиг критической точки кипения, заставляя каждую вену на предплечьях и шее пульсировать в такт сумасшедшим ударам сердца. Когда прохладные кончики пальцев русала коснулись скрытого, невероятно чувствительного кольца мышц, Алас судорожно выгнул спину. Ладони оборотня, добела сжавшие белые простыни, задрожали от этой невыносимой, контрастной вспышки ощущений. Гель, скользнувший по окружности, принес мимолетную прохладу, но следом за ней пришло медленное, дразнящее и неотвратимое вторжение среднего пальца Этьена.

— А-ах... — низкий, надломленный стон сорвался с губ Аласа, когда первая фаланга преодолела сопротивление его тела.

Цензор резко запрокинул голову, до боли вжимаясь затылком в подушку. Его глаза, два горящих изумрудных факела с неестественно расширенными зрачками, на мгновение ослепли от нахлынувшей волны удовольствия, смешанного с острой, непривычной наполненностью. Каждое размеренное, осторожное движение пальца Этьена внутри него отзывалось во всем теле Аласа тягучим, плавящим спазмом. Русал разрабатывал его отверстие с пугающей, профессиональной дотошностью фигуриста, знающего, как управлять чужой анатомией, и Алас мог лишь безвольно подставляться под этот ритм, чувствуя, как его внутренний мир безжалостно и сладостно перекраивают под чужой размер. Но Этьен не оставил ему ни единого шанса на передышку. Когда свободная рука русала опустилась на его налитый тяжелым свинцом орган, Алас шумно, рвано вдохнул сквозь сжатые зубы. Фокус его ощущений двоился, разрывая измученный наркотиком мозг на две половины: одна сгорала от пальца, уходящего все глубже, вторая изнывала от плотного, уверенного обхвата у основания члена. А затем Этьен опустил голову.

Горячий, влажный язык, вновь покрывший пульсирующую головку слюной, заставил Аласа крупно, судорожно вздрогнуть всеми своими крупными мышцами. Мужчина до крови прикусил собственную губу, смешивая вкус соли и металла в ржавом глотке воздуха, пока Этьен умело сочетал стимуляцию двух самых уязвимых зон. Русал точно знал, куда надавить пальцем внутри, какой угол выбрать, чтобы выбить из груди медиамагната очередную серию сдавленных, потерянных звуков. Алас чувствовал себя полностью распятым на этой постели, ведомым лишь этой лаской, которая постепенно растягивала его, подготавливая к чему-то куда более монументальному и разрушительному. Для Аласа время окончательно потеряло свой линейный ход. Каждое прикосновение губ Этьена, скользящих вверх по его животу к мускулистой груди, оставляло на бледной коже невидимые огненные клейма. Цензор чувствовал резкие, собственнические покусывания чуть заостренных клыков русала — эти метки покрывали его тело, как подписи автора на холсте, и Алас принимал их с пугающей, темной покорностью. Его крупная грудь, вздымающаяся так высоко, словно ему не хватало всего воздуха, буквально молила об этих грубых, властных ласках. Зверь внутри него больше не рычал от ярости — он скулил, полностью подчиненный этому ледяному, стальному взору дитя моря.

Шорох разрываемой зубами фольгированной упаковки прозвучал в удушающей тишине номера как финальный удар гонга перед казнью. Алас приоткрыл тяжелые веки, наблюдая сквозь туман за тем, как Этьен выплевывает прямоугольный кусочек пластика на пол. Этот звук, этот вид русала, нависшего над ним с обнаженным торсом в серебряном сиянии луны, окончательно лишил Аласа последних капель ментального сопротивления. Когда Этьен снова приблизился к его шее, оставляя влажную дорожку слюны и сжимая зубами податливую кожу, Алас почувствовал, как кольцо его мышц окончательно сдается, становясь мягким, эластичным и податливым. Оно нежно, судорожно обхватывало пальцы русала, умоляя о большем, требуя заполнить эту звенящую, мучительную пустоту.

Лица мужчин поровнялись. Губы Этьена впились в его собственные, поглощая каждый задушенный, хриплый стон Аласа, не давая им вырваться наружу и разрушить эту сакральную, порочную близость. Цензор отвечал на этот поцелуй с дикой, голодной яростью, сплетая их языки, делясь остатками кислорода, пока русал медленно не отпрянул, нависая над ним всем своим великолепным атлетичным телом. Грязный, тяжелый шепот Этьена: «Ты не представляешь, как сильно я сейчас хочу засадить тебе... если понял, что не выдержишь, то самое время оттолкнуть меня, пока не стало слишком поздно. После я не дам тебе отказаться» — заставил Аласа издать прерывистый, болезненный смешок, перешедший в глубокий вздох. Его ладонь, тяжелая и горячая, медленно поднялась с простыней и легла на затылок Этьена, путаясь пальцами в его темных влажных прядях. Алас не собирался толкать его. У него не было ни единой причины, ни единого желания прекращать этот сладостный, плавящий кошмар. Он посмотрел прямо в стальные глаза русала, и в его собственном нефритовом взоре больше не осталось тайн.

— Трахни меня, Этьен, — выдохнул Алас, и этот голос, лишенный всякой магии Цензора, прозвучал как абсолютная, чистая капитуляция. — Давай же. Я не откажусь... Возьми то, что сам же и сломал.

Он крепче сжал ладонь на затылке русала, увлекая его вниз, навстречу своему невыносимому, пульсирующему ожиданию, полностью готовый принять всю ту тяжесть и силу, которую Монфлер собирался обрушить на его податливое, содрогающееся от экстаза тело.