«Венец — это не золото на челе, а клеймо на душе, которое ярче всего горит в тишине перед бурей».

После ухода Самуила время в личных покоях Ивриэля словно замедлило свой ход, превратившись в густую, липкую субстанцию. Минуты тянулись как часы. Принц стоял у огромного стрельчатого окна, куда теперь беспрепятственно проникал блеклый, безжизненный свет умирающего дня. Серые, тяжелые туманы Риверлейна медленно ползли по черепичным крышам столицы, окутывая замковые башни удушливым саваном. Глядя на эту унылую картину, Ивриэль чувствовал, как внутри него кристаллизуется ледяная решимость, смешанная с глубоким, непреходящим отвращением. Он выглядел пугающе бледным. Четыре дня добровольного заточения, отсутствие нормального сна и постоянная, изнуряющая ментальная борьба оставили свой след. Кожа принца казалась почти прозрачной, фарфоровой, а под светлыми, пронзительными глазами залегли едва заметные тени. Его аристократические черты лица заострились, придавая ему сходство с хищной птицей, запертой в золотой клетке. Каждым своим нервом он ощущал приближение этой неизбежной, судьбоносной встречи. Он, законный наследник престола, ждал человека, которого презирал всей душой, чтобы обсудить условия их общего падения — или их общего триумфа.

Ивриэль не мог долго стоять на одном месте. Внутреннее напряжение, подобно сжатой пружине, заставляло его метаться по просторной комнате. Он мерил шагами пушистый ковер, то и дело возвращаясь к массивному письменному столу из темного мореного дуба. На полированной поверхности в идеальном порядке лежали свитки, государственные отчеты и Древний Свод Законов, который Малахия знал наизусть, а Ивриэль теперь перечитывал в поисках малейшей лазейки. Принц резко остановился у стола и тяжело уперся в него руками, наклоняясь над разложенными пергаментами. Его длинные, тонкие пальцы судорожно сжались, сминая края одного из документов. Он всматривался в строчки текста, но буквы расплывались перед глазами. Его изощренный, математический ум, способный просчитывать сложнейшие экономические реформы, сейчас лихорадочно перебирал варианты их совместного будущего с Сильваном. Варианты того, что они могут сделать, и того, что неизбежно произойдет после того, как он даст свое согласие на этот безумный фарс.

«Если я соглашусь... — думал Ивриэль, и от этой мысли по его спине пробежал липкий, холодный пот. — Если я сделаю этот шаг в бездну, обратного пути не будет».

Первый сценарий, который он рассматривал, был самым очевидным и самым опасным — сценарий полной капитуляции перед планом Совета. Он подписывает бумаги, Храм официально объявляет о «медицинской ошибке», и Ивриэль Винтервейл, первый принц империи, перед всем миром признается омегой. Он надевает ритуальные одежды подчинения, склоняет голову перед генералом на глазах у тысяч подданных, и Сильван Ваиллер коронуется как полноправный Император. В этом случае Ивриэль получает статус супруга-консорта. Но что дальше? Мысль о том, что произойдет за закрытыми дверями их общих покоев, заставляла Ивриэля стискивать зубы до хруста. Супружеский долг. Храм потребует консумации брака, Совет потребует гарантий, что этот союз — не просто политическая ширма. Как два альфы, чьи феромоны по природе своей рождают лишь агрессию и стремление к доминированию, смогут находиться в одном пространстве без оружия в руках? Сможет ли Сильван сдержать свою звериную, солдатскую натуру? Ивриэль прекрасно понимал: если генерал хотя бы раз попытается проявить к нему истинную альфе власть, если он попробует подавить его феромонами или силой — комната превратится в бойню. Один из них выйдет оттуда трупом. Это был путь к неминуемой катастрофе, к скрытой, тихой войне внутри дворца, которая рано или поздно выплеснется наружу.

Ивриэль оттолкнулся от стола и снова зашагал по комнате, заложив руки за спину. Был и второй вариант — тот самый компромисс, на который намекал барон Вейн и о котором говорил сам Сильван в коридоре. Разделение власти. Театр ради народа, но жесткий, юридически закрепленный договор между ними за закрытыми дверями. Принц подошел к камину, глядя на танцующие языки пламени. Этот вариант требовал от него филигранной дипломатической игры. Он должен заставить Сильвана подписать секретное соглашение еще до того, как они объявят Совету о своем решении. Ивриэль согласится принять роль омеги для внешнего мира, но взамен Сильван обязан будет уступить ему половину реальной власти.

«Я оставлю за собой гражданское управление, — мысленно диктовал условия Ивриэль, сужая глаза. — Внешняя политика, казна, министерства — все это должно остаться в моих руках. Ваиллер получит армию, защиту границ и титул Императора, который так тешит его плебейское самолюбие. Он будет щитом империи, а я — ее разумом».

Этот план выглядел жизнеспособным, но он таил в себе огромный риск. Сильван — не глупый солдат, он амбициозен и опасен. Что помешает ему нарушить тайный договор, когда корона окажется на его голове? Когда за его спиной будет стоять преданная Белая армия, а Ивриэль в глазах закона будет лишь его «супругом»? Одно слово Императора Сильвана — и законного принца могут запереть в дальнем монастыре под предлогом «слабого омежьего здоровья», а Тайный надзор Вейна сотрет любые упоминания о прежних соглашениях. Доверять волкодаву, которого ты сам впустил в свой дом, было верхом безумия. Ивриэль снова вернулся к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его мутило от осознания собственной беспомощности перед лицом этих обстоятельств. С самого детства отец выжигал в нем любые проявления слабости. Его учили быть сталью, его готовили к тому, чтобы сокрушать врагов. И теперь эта самая сталь должна согнуться, принять чужую форму, притвориться хрупким фарфором ради того, чтобы империя не развалилась на куски.

«Шея, которая поворачивает голову... — вспомнил он слова архиепископа Малахии. — Старик прав. Если я откажусь, Совет возьмет власть в свои руки, или Сильван поднимет мятеж. Страна погибнет. Но если я приму эту игру, у меня появится шанс. Я должен стать самой опасной, самой ядовитой шеей в истории этой династии. Я заставлю Ваиллера плясать под мою дудку, даже если мне придется делить с ним постель и вдыхать его отвратительный запах».

Ивриэль отошел от окна и выпрямился, расправляя плечи. Бледность на его лице сменилась холодным, лихорадочным румянцем на скулах. Он принял решение. Он просчитал все риски, взвесил все «за» и «против». Он позволит переписать свою биологию на бумаге, он позволит Совету думать, что они победили, но он выставит генералу такие условия, от которых у того перехватит дыхание. В коридоре послышались тяжелые, размеренные шаги. Самуил возвращался, и судя по звуку, он был не один. Ивриэль сделал глубокий вдох, окончательно возвращая на лицо маску абсолютного, ледяного безразличия, застегнул манжеты своего изумрудного камзола и повернулся лицом к двери. Время размышлений окончено. Спектакль начинался прямо сейчас.

Ивриэль вернулся за свой массивный стол из темного дуба, окутанный мертвенно-бледным светом догорающего дня, который лениво пробивался сквозь щели наспех сорванных портьер. Когда тяжелая дубовая дверь со скрипом поддалась, принц даже не вздрогнул. Его взгляд, холодный и неподвижный, как замерзшая гладь лесного озера, был устремлен в одну точку на полированной столешнице. В комнату вошел Сильван. То, что генерал тащил в руках поднос с исходящей паром похлебкой, выглядело настолько сюрреалистично и нелепо, что Ивриэль почувствовал, как к горлу снова подкатила знакомая, горькая волна тошноты. Окопный волкодав, пахнущий порохом, плацем и уличным дождем, пытался примерить на себя роль заботливой сиделки. Это было бы смешно, если бы не было так глубоко, изощренно оскорбительно.

Ивриэль поднял глаза и молча, в упор посмотрел на генерала. В его взоре не было ярости — лишь бесконечная, выжигающая изнутри усталость и ледяное презрение. Он скользнул взглядом по помятому служебному мундиру Ваиллера, по его волосам, которые тот явно наспех смахнул со лба перед дверью, и, наконец, остановился на подносе. Запах свежего хлеба и горячего молока, который Самуил так бережно пытался донести до своего господина, сейчас казался Ивриэлю удушливым химическим оружием. Принц демонстративно отвел взгляд, уставившись на Сильвана, который аккуратно водрузил поднос на единственный свободный край стола, заваленного государственными бумагами.

— Это просил подать один «премного уважаемый человек», — ровным голосом произнес Ваиллер, выпрямляясь в струну. — Большинство обеспокоены вашим самочувствием, Ваше Высочество.

Ивриэль едва заметно, горько усмехнулся про себя. Слова генерала сочились фальшью, которую невозможно было скрыть. Принц прекрасно слышал их негромкий диалог за дверью — в этих покоях, отрезанных от суеты остального дворца, акустика была безупречной. Самуил… верный, глупый мальчик. Он действительно переживал, не понимая, что его хозяин морил себя голодом не из каприза, а потому что сама мысль о еде вступала в противоречие с бушующим внутри него ментальным пожаром.

— Оставьте этот фарс, генерал, — тихо, но отчетливо произнес Ивриэль. Его голос, не использовавшийся последние сутки, прозвучал сухо, с легкой хрипотцой, но в нем по-прежнему звенел абсолютный, непреклонный авторитет династии Винтервейл. — Мой слуга слишком сентиментален для этого дворца. А вы слишком плохой актер для роли сострадательного спасителя.

Принц медленно откинулся на спинку кресла, переплетя длинные, бледные пальцы на коленях. На его осунувшемся лице, обрамленном темными кругами под глазами, застыло выражение хищника, который, будучи загнанным в угол, готов продиктовать свои последние, самые жестокие условия.

— Четыре дня назад вы спросили меня, что мне важнее: моя гордость или Риверлейн, — Ивриэль сделал короткую паузу, заставляя Сильвана вслушиваться в каждое слово. — Вы считали, что я заперся здесь, чтобы оплакивать свою утерянную долю альфы. Вы ошибались. Я считал. Я просчитывал траектории нашего выживания и пришел к выводу, что узурпация власти Советом уничтожит эту страну быстрее, чем Конфедерация на границах. Поэтому… я согласен.

Эти слова дались ему с трудом, словно он заглатывал раскаленные угли, но внешне Ивриэль остался абсолютно спокоен. Ни один мускул не дрогнул на его фарфоровом лице.

— Я согласен принять этот безумный ультиматум и сыграть роль омеги в вашем театре, — продолжил принц, и его глаза опасно сузились. — Но не думайте, Ваиллер, что я сделаю это на ваших условиях или на условиях тех старцев, что сидят в зале Совета. Мы заключим этот союз. Но мы сделаем это на моих правилах, закрепленных кровью и тайными подписями до того, как Храм откроет свои книги.

Сильван стоял неподвижно, его тяжелый, сосредоточенный взгляд воина был прикован к Ивриэлю. Он не перебивал, понимая, что сейчас решается судьба империи.

— Первое, — жестко отрезал Ивриэль, подавшись вперед и уперев тяжелый взгляд в лицо военачальника. — Церемонию мы проведут как можно быстрее. Никаких общенациональных кастингов, никаких балов и празднеств на полгода. Светило — мой отец — еще жив. Его дыхание слабо, но его подписи все еще имеют высшую легитимность. Мы проведем обряды и подпишем документы в Храме до того, как его сердце остановится. Кончина законного Императора должна застать нас уже на троне, как единое целое, чтобы у Совета не было ни единого шанса объявить междуцарствие и взять бразды правления в свои руки. Вы согласны с этим?

Сильван коротко, едва заметно кивнул. Его стратегический ум мгновенно оценил безупречность этого маневра. Время действительно было их главным врагом.

— Второе, — голос Ивриэля стал еще холоднее, приобретая ледяную, режущую остроту клинка. — Вы оставите у меня все. Все то, чем я занимался последние три года, пока мой отец медленно угасал в своей постели. Вы не прикоснетесь к гражданскому управлению империей. Казна, министерства, логистика провинций, налоговая система Эверхарта и внешняя политика — все это останется под моим единоличным контролем. Вы — солдат, Сильван. Ваше место на плацу и у военных карт. Вы получите свою Белую армию, вы получите титул Императора и право защищать наши границы. Но внутренности этой страны, ее разум и ее кошелек останутся моими. Я не стану безмолвной куклой в ритуальной фате, которую вы будете выводить под ручку на парады.

Принц сделал глубокий вдох, чувствуя, как внутри него расправляет крылья та самая гордость Винтервейлов, которую Совет так опрометчиво попытался растоптать.

— И третье. Самое главное, генерал. Мы введем новый, секретный закон, который будет ратифицирован моим отцом до его смерти. Закон о двоевластии. На принятие любых серьезных, стратегических мер в Риверлейне отныне требуется официальное, задокументированное согласие двух Светил — Императора и его официального супруга. Это касается объявления войны, заключения мирных договоров, изменения налоговых обложений и назначения членов Совета. Ни одно ваше решение не вступит в силу, если на нем не будет стоять моя личная печать. Вы получите корону, Ваиллер, но вы будете делить ее со мной поровну.

Ивриэль замолчал, откинувшись на спинку кресла. Он смотрел на Сильвана, ожидая вспышки гнева, протеста или упрямого солдатского отказа. Принц затребовал колоссальную цену за свое биологическое унижение. Он соглашался стать «омегой» для внешнего мира, принять на себя ведение дел дворца, которое неизбежно ложилось на плечи супруга правителя, но взамен он забирал половину абсолютной власти в государстве, связывая генерала по рукам и ногам юридическими путами. В комнате воцарилась удушающая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном крупные капли непрекращающегося ливня тяжело бьются о витражные стекла, словно отсчитывая секунды до начала новой эпохи Риверлейна.

Сильван молчал долго. Его измученные в боях пальцы, скрытые теперь под черными перчатками, медленно сжались в кулаки. Он переваривал условия Ивриэля, взвешивая их на весах своей собственной выгоды и клятвы, данной некогда императорской семье. Принц выставил жесткие, почти ультимативные требования, но в них была та самая холодная, хирургическая логика, которую Сильван уважал в своем оппоненте. Когда Сильван ответил, принц повел плечами.

— Я хочу гарантировать, что когда эта корона окажется на вашей голове, вы не забудете о своих клятвах и не решите избавиться от «ненужного омеги», заперев меня в каком-нибудь дальнем монастыре, — безжалостно парировал Ивриэль, глядя прямо в глаза военачальника. — Это моя страховка, генерал. Моя цена за то, что Храм перепишет мою жизнь, а Тайный надзор сделает из меня фальшивку. Либо мы делим эту власть поровну на бумаге, либо… возвращайтесь к Вейну и скажите, что ваш театр закрывается, не успев открыться.

Принц приподнял подбородок, демонстрируя безупречную линию шеи, на которую Совет так жаждал нацепить брачный ошейник. Он был бледен, истощен, но сейчас от него веяло такой сокрушительной, царственной силой, что Сильвану пришлось признать: Ивриэль Винтервейл никогда не сломается. Его можно было заставить играть роль, но его невозможно было подчинить. Генерал медленно выдохнул, чувствуя, как узел на его собственной шее затягивается чуть туже. Спасение Риверлейна требовало от них обоих пройти через это удушье.

Ответ Сильвана на это не заставил себя ждать. Согласие. Сильван может заниматься чем хочет, кроме реально важных вопросов. Ивриэль медленно, едва заметно расслабил плечи. Первая битва в этой новой, скрытой войне была им выиграна. Он заставил волкодава принять свои условия. Принц перевел взгляд на поднос с похлебкой, который все еще испускал легкий пар, и на его губах появилась холодная, едва уловимая улыбка.

— В таком случае, генерал… можете идти. Мне нужно составить черновики указов для моего отца. И… передайте Самуилу, что я, пожалуй, попробую этот суп. Если, конечно, вы не успели подсыпать туда яд, пока несли его по коридорам.

Сильван лишь коротко усмехнулся, прижал руку к груди в официальном военном приветствии и, развернувшись на каблуках, вышел из покоев, оставив принца наедине с его мыслями и его первыми шагами к общему трону. Спектакль был официально согласован. Едва тяжелая дверь за Сильваном закрылась, Ивриэль позволил себе наконец расслабиться. Маска абсолютного, ледяного безразличия, которую он с таким трудом удерживал перед генералом, медленно сползла с его лица, оставляя лишь смертельную, выжигающую изнутри усталость. Принц тяжело поднялся из-за стола. Ноги после четырех дней заточения и голодовки казались ватными, а в висках застучала тупая, давящая боль. Он непроизвольно потянулся рукой к воротнику и медленно, с силой почесал шею сзади — прямо там, где у омег обычно располагалась железа, источающая призывные феромоны, и куда альфы в порыве инстинктивной власти ставили свои брачные метки. Кожа под его пальцами была горячей. Сама мысль о том, что Храм и Совет заставят его имитировать эту уязвимость, отозвалась внутри Ивриэля новой вспышкой глухого протеста.

Он устало выдохнул, и этот звук, больше похожий на тихий стон измученного зверя, растворился в мертвой тишине его покоев. Сделка была заключена. Он добровольно вложил свою голову в капкан, но, по крайней мере, успел перехватить рычаг, который не позволил бы этому капкану захлопнуться до конца. Ивриэль бросил короткий взгляд на остывающий поднос, который принес Ваиллер, и, пересилив подступившую дурноту, потянулся к ложке. Ему нужны были силы. Впереди его ждала самая сложная, грязная и опасная игра в его жизни — игра, где на кону стояли не просто жизни подданных, а его собственная растоптанная сущность альфы.

Две недели пролетели подобно безумному, лихорадочному сну. Замок Винтервейл, еще недавно погруженный в траурное безмолвие из-за угасающего здоровья Императора, теперь напоминал растревоженный, кипящий улей. Воздух в бесконечных галереях и парадных залах был пропитан суетой, шорохом дорогих тканей, запахом свежей краски и воска. Дворец круглосуточно кипел, готовясь к событию, которого Риверлейн не видел последние триста лет, — к свадьбе двух правителей. К союзу, который должен был либо спасти империю от краха, либо окончательно похоронить ее под обломками гражданской войны.

Ивриэль и Сильван в свою очередь тоже были по горло заняты этой подготовкой, хотя их «работа» происходила за закрытыми дверями, вдали от глаз любопытных придворных. Первую неделю они провели в режиме жесточайшего цейтнота* и нервного напряжения. Тайный договор, условия которого принц столь бескомпромиссно продиктовал генералу в своих покоях, был детально расписан на пергаменте, скреплен личными печатями и тайными подписями. Самым сложным этапом было утверждение этого документа у Светила. Старый Император, чей разум лишь изредка прояснялся под действием сильных лекарств, в один из таких редких моментов осознания подписал указ о двоевластии. Его слабеющая рука вывела финальный росчерк на документе, который навсегда менял структуру власти в Риверлейне, учреждая паритет* между будущим Императором Сильваном и его официальным супругом Ивриэлем.

Сразу после этого Храм и Совет разыграли свою партию. Архиепископ Малахия лично зачитал перед синодом и высокопоставленной аристократией манифест об «исправлении» записей. Официальная версия гласила, что первый принц Ивриэль Винтервейл из-за тяжелой детской болезни и сурового северного климата (Ивриэль в детстве жил во дворце с матерью-императрицей, пока она не погибла в результате покушения) перенес задержку развития вторичного пола, из-за чего храмовые лекари совершили досадную ошибку, зарегистрировав его как альфу. И вот теперь, в период полного созревания и под давлением судьбы, его истинная, утонченная омежья природа наконец пробудилась.

Вопреки потаенным страхам Ивриэля, этот абсурдный, шитый белыми нитками медицинский фарс не сильно ударил по его репутации. Напротив, новость вызвала колоссальный, почти благоговейный отклик у аристократии и простолюдинов. В столице и южных провинциях люди, уставшие от трех лет кровопролитной войны и страха перед безвластием, восприняли это как знак свыше. На улицах шептались, что сама судьба, устав смотреть на страдания Риверлейна, исправила ошибку смертных лекарей и послала этих двоих друг другу. Великий, непобедимый генерал Белой армии — истинный альфа из народа, и прекрасный, утонченный принц крови, оказавшийся чистокровным омегой, — этот союз выглядел в глазах суеверной толпы идеальной, священной сказкой. Романтические баллады об их «скрытой до поры до времени связи» уже распевали в портовых тавернах и на рыночных площадях. Народ ликовал, видя в этом залог будущей стабильности и процветания.

Но если простолюдины верили в сказку, то старейшины из Совета прекрасно понимали прагматическую суть происходящего. И именно сейчас, когда до церемонии оставались считаные дни, удушающий узел политического давления начал затягиваться вокруг шеи принца с новой силой. Совет буквально лип к Ивриэлю, требуя гарантий, и самой скользкой, самой отвратительной темой их притязаний стала брачная ночь. Ивриэль стремительно шел по Восточной галерее дворца, направляясь в сторону Министерства финансов, чтобы проверить последние сметы на снабжение Белой армии. Его шаги были жесткими, быстрыми, бархатный плащ цвета глубокого индиго шуршал по мраморному полу, а на лице застыла маска ледяного, неприступного высокомерия. Но скрыться от преследования ему не удавалось. Прямо за ним, едва поспевая за размашистым шагом принца, шли двое членов Совета — герцог Валериан фон Тротт и маркиз Юлиан Эверхарт. Они буквально наседали на него, их голоса эхом отдавались от высоких сводов галереи, вызывая у Ивриэля приступы глухой, удушливой ярости.

От этих слов Эверхарта Ивриэль резко затормозил. Он развернулся на каблуках столь стремительно, что фон Тротт чуть не наткнулся на него, а Эверхарт испуганно отшатнулся. Принц навис над ними, его бледное, осунувшееся за эти недели лицо казалось высеченным из чистейшего льда, а в светлых глазах вспыхнул такой опасный, первобытный огонь истинного альфы, что оба старейшины на мгновение забыли, как дышать. Воздух вокруг Ивриэля мгновенно похолодел, хотя по официальной версии его феромоны альфы теперь должны были считаться «ошибкой прошлого».

— Полноте, господа, — процедил Ивриэль сквозь зубы. Его голос был тихим, но в нем звенел металл, способный резать стекло. — Вы переступаете границы дозволенного. Вы получили свои подписи, вы получили манифест для Храма, страна спокойна, армия сыта. Какое право вы имеете совать свои носы в мою спальню?

Ивриэль почувствовал, как к горлу снова подкатывает та самая острая, удушливая тошнота, которая преследовала его все эти дни. Они говорили о нем так, словно он был племенной кобылой, которую обязаны были покрыть на глазах у конюхов ради выведения правильного потомства. Его гордость, его сущность, его многолетняя выучка лидера — все это сейчас затаптывалось в грязь этими двумя холеными интриганами. Ему хотелось сорвать с пояса церемониальный кинжал и перерезать горло фон Тротту прямо здесь, под портретами его великих предков.

— Вы хотите доказательств? — вкрадчиво, с пугающей мягкостью спросил Ивриэль, делая шаг навстречу Эверхарту. Маркиз инстинктивно вжал голову в плечи, бледнея под его пристальным взором. — Вы хотите, чтобы Храм получил свои простыни? Хорошо. Они их получат. Тайный надзор барона Вейна умеет фабриковать любые улики, от медицинских карт до пятен крови на шелке, и вы это прекрасно знаете, Юлиан.

Слова маркиза упали между ними подобно разорвавшемуся снаряду. Укус. Истинная метка, которая у их расы намертво связывала омегу с альфой на биологическом уровне, подавляя волю и заставляя подчиняться. Но Ивриэль был альфой! Что произойдет, если Сильван попытается прокусить его шею? Их биологические токи вступят в жесточайший конфликт. Это вызовет колоссальный гормональный шок, удушье, дикую боль и, возможно, необратимые последствия для разума обоих. Это была не просто формальность — это было смертельно опасное испытание, о котором эти старики говорили с легкой улыбкой на губах. Ивриэль молчал, чувствуя, как внутри него все замерзает, превращаясь в ледяной пепел. Его пальцы под плащом сжались так сильно, что ногти прорезали кожу на ладонях, и тонкие струйки горячей крови потекли по запястьям, скрытые дорогим сукном.

— Я услышал вас, господа, — холодно произнес принц, возвращая на лицо маску абсолютного безразличия. Он выпрямился, вновь становясь недосягаемым, величественным наследником престола. — Ваша забота о легитимности трона трогает меня до глубины души. Передайте Совету и архиепископу, что брачной ночи не будет. А теперь — избавьте меня от своего присутствия. У меня есть дела государственной важности, в отличие от вас.

Не дожидаясь ответа, Ивриэль развернулся и стремительным, летящим шагом направился дальше по коридору, оставив фон Тротта и Эверхарта стоять посреди галереи. Наследный принц уходил, высоко подняв голову, но внутри него все кричало от невыносимого, удушливого ужаса. Ловушка, которую они с Сильваном так тщательно пытались перестроить под себя, оказалась гораздо глубже и страшнее. Настало время для еще одной, финальной и самой опасной беседы с его будущим «мужчиной». Ему нужно было срочно найти генерала, пока Совет не довел этот абсурд до точки невозврата.

Этот день ворвался в залы замка Винтервейл не торжественным звоном, а глухим, зловещим рокотом храмовых колоколов, от которого у Ивриэля с самого утра раскалывалась голова. Настал день их свадьбы. Тот самый день, когда величайший обман в истории Риверлейна должен был закрепиться перед лицом неба и тысяч подданных. За окнами покоев принца расстилалось тяжелое, свинцовое небо. Дождь, терзавший столицу последние две недели, наконец утих, оставив после себя удушливую, сырую прохладу и густой туман, который наползал со стороны реки, превращая очертания города в призрачные силуэты. Для горожан этот день стал национальным праздником — улицы внизу были забиты ликующей толпой, люди выстраивались вдоль мостовых, бросали под колеса карет блеклые северные цветы и славили «благословенный союз, исправивший ошибки лекарей». Но внутри личных покоев Ивриэля царила атмосфера, больше похожая на подготовку к публичной казни.

Принц стоял посреди комнаты, вытянувшись в струну, пока четверо храмовых служек и личный слуга Самуил дрожащими руками облачали его в ритуальные одежды. Ивриэль чувствовал, как внутри него все буквально выгорает, оставляя лишь ледяной пепел и нарастающую, дикую дурноту. В соответствии с вековыми традициями «Правильного союза», на него надевали убранство, подобающее высшему омеге династии. Каждый элемент этого костюма казался Ивриэлю изощренным издевательством над его природой альфы. Вместо привычного жесткого камзола и высоких сапог со шпорами, его облачили в длинную, до самого пола, робу из тончайшего, тяжелого шелка цвета девственного снега. Ткань мягко струилась по его телу, подчеркивая утонченность фигуры, которую Совет так безжалостно использовал как аргумент. Поверх робы легла мантия из плотной парчи, расшитая золотыми солярными знаками Храма и узорами плакучих ив — символом подчинения и смирения перед волей мужа. Самуил, бледный и испуганный, бережно расправлял длинный шлейф мантии. Руки беты заметно тряслись. Он, как никто другой во дворце, знал, чего стоило его господину сохранять это каменное, безжизненное спокойствие.

— Не нужно, Самуил, — отрывисто и глухо бросил Ивриэль. Его голос, казалось, шел из самой глубины замерзшей груди. — Оставь меня. И вели слугам выйти.

Когда тяжелая дверь за притихшей прислугой закрылась, Ивриэль медленно подошел к ростовому зеркалу. Взгляд на собственное отражение заставил его пальцы судорожно сжаться, едва не порвав дорогую ткань рукавов. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Хрупкий, бледный, совершенный омега королевской крови. Безупречно уложенные блондинистые волосы, фарфоровая кожа, подчеркнутая белизной шелка, и… обнаженная шея. По требованию архиепископа Малахии, ворот робы был умышленно вырезан так, чтобы открывать взору Совета и Храма чистую кожу сзади, у основания черепа. Место, куда сегодня вечером должна была лечь метка. Место, которое сейчас горело от невидимого клейма позора.

«Они думают, что сломали меня, — мысленно произнес Ивриэль, и в глубине его темных глаз, окруженных тенями от бессонных ночей, вспыхнул опасный, хищный огонь. — Они думают, что эти тряпки сотрут мою кровь. Глупцы».

Он сделал глубокий, удушливый вдох, силой подавляя подступивший к горлу спазм тошноты, и потянулся к столу. Там, среди свитков, лежал финальный элемент его ритуального костюма — полупрозрачная, невесомая фата из серебряных нитей, которая по традиции должна была скрывать лицо омеги до тех пор, пока альфа не примет его обеты перед алтарем. Ивриэль взял шелк в руки, чувствуя, как его внутренний альфа кричит и рвется наружу, требуя разорвать эту ткань в клочья, обнажить меч и залить этот проклятый замок кровью старейшин. Но разум — холодный, расчетливый инструмент Винтервейлов — удержал его. Договор с Сильваном был подписан. Указ о двоевластии лежал в тайнике под защитой верных людей. Осталось только отыграть этот театр до конца.

Раздался трижды повторенный, тяжелый удар в дверь. Время пришло. За ним явились Хранители Закона, чтобы вести его к алтарю. Ивриэль одним плавным, величественным движением набросил серебряную вуаль на лицо, погружая свой мир в туманную дымку, выпрямил спину и шагнул к дверям. Главный собор Храма Солнца тонул в золотом сиянии тысяч свечей и удушливом, густом дыму дорогого ладана. Запах был настолько концентрированным, что Ивриэлю сквозь фату казалось, будто он ступает сквозь плотный туман. Огромный зал собора был забит до отказа: по левую сторону стояла холеная, сверкающая бриллиантами аристократия Риверлейна, по правую — высшие чины Белой армии в парадных мундирах, замершие как стальные статуи.

Принц шел по длинной ковровой дорожке цвета спелой вишни, и каждый его шаг сопровождался благоговейным шепотом толпы и пением храмового хора. Его шлейф тяжело волочился сзади, словно оковы, но Ивриэль держал подбородок высоко, сохраняя безупречную, гордую осанку правителя. У самого алтаря, у подножия огромного золотого солярного диска, его уже ждали двое. Архиепископ Малахия в своей самой роскошной тиаре, держащий в руках Свод Законов, и… Сильван Ваиллер. Генерал выглядел монументально. На нем был белоснежный парадный мундир Белой гвардии с золотыми эполетами, перетянутый черной кожаной портупеей. На груди Сильвана сверкали ордена и медали за взятие приграничных крепостей, а на боку покоился церемониальный меч. Его фигура — широкие плечи, шрамы на волевом лице, жесткая линия челюсти — в этом золоченом соборе олицетворяла собой несокрушимую, первобытную силу истинного альфы.

Когда Ивриэль приблизился, Сильван медленно повернул к нему голову. Его тяжелый, сосредоточенный взгляд воина скрестился с невидимым взглядом принца сквозь серебряную вуаль. На мгновение между ними вспыхнуло такое мощное, осязаемое напряжение двух хищников, что стоявший рядом Малахия едва заметно нахмурился. Но Сильван, помня об их тайной сделке, сохранил на лице суровое, подобающее моменту спокойствие. Генерал протянул вперед свою широкую ладонь в черной кожаной перчатке. Ивриэль замер на секунду. Внутри него все перевернулось от отвращения. Вложить свою руку в руку этого человека перед лицом всей империи означало признать себя вещью, подчиниться. Но отступать было поздно. Принц медленно поднял руку, и его тонкие, бледные пальцы легли на черную кожу перчатки Сильвана. Генерал аккуратно, но крепко сжал его ладонь, удерживая рядом с собой.

Ивриэль слушал эти слова, и сквозь серебряную сетку фаты видел, как в первом ряду Совета довольно улыбается маркиз Юлиан Эверхарт, а герцог фон Тротт согласно кивает головой. Эти стервятники праздновали победу, уверенные, что они переиграли законного наследника. Малахия говорил долго, зачитывая древние обеты. Наступил момент, когда Сильван должен был произнести свою клятву правителя и защитника, а Ивриэль — обет подчинения и верности супругу. Когда подошла очередь принца, он заговорил. Его голос, усиленный акустикой собора, прозвучал чисто, ровно и ледяным эхом разнесся под куполом. Он произносил слова о «принятии роли омеги» и «следовании за волей Императора», но в его интонациях не было ни капли смирения. Это была декларация войны, замаскированная под брачную клятву. Сильван чувствовал, как пальцы принца в его руке слегка напряглись, словно Ивриэль передавал ему через это прикосновение всю свою ярость и скрытую силу.

Сильван медленно повернулся к Ивриэлю и уверенным движением руки откинул серебряную фату с его лица. Принц предстал перед собором. Его бледность была пугающей, черты лица казались застывшей маской из слоновой кости, но взгляд голубых глаз был настолько острым и пронзительным, что многие придворные в первых рядах инстинктивно отвели глаза. Генерал потянулся к золотому венцу, который лежал на бархатной подушечке в руках служки, и медленно, с достоинством возложил его на голову Ивриэля — знак статуса супруга-консорта. В этот же момент архиепископ водрузил Большую Императорскую корону на голову самого Сильвана.

Собор взорвался оглушительными криками ликования. Солдаты Белой армии выхватили мечи, салютуя новому Императору, аристократия разразилась аплодисментами, а хорал запел славственный гимн династии Винтервейл. Сильван и Ивриэль стояли рука об руку перед ревущей толпой. Они победили Совет в первой партии, утвердив двоевластие, они заставили народ поверить в сказку. Но Ивриэль, чувствуя на себе плотоядные, выжидающие взгляды Эверхарта и фон Тротта, прекрасно понимал: самое страшное испытание ждало их впереди. Официальная часть театра была окончена. Приближалась ночь, и за закрытыми дверями их общих покоев им предстояло столкнуться с тем, что невозможно было сфабриковать на бумаге. С их собственной, бушующей природой двух альф.

Цейтнот* — это положение, когда игроку не хватает времени, отведённого для обдумывания ходов в шахматной или шашечной партии.
Паритет* — (от лат. paritas «равенство») — равенство взаимоотношений двух или более сторон по каким-либо параметрам.