ᴛʜᴇ ɴᴇʀᴠᴇs sɪᴛ ᴄᴇʀᴇᴍᴏɴɪᴏᴜs, ʟɪᴋᴇ ᴛᴏᴍʙs. ᴛʜᴇ sᴛɪꜰꜰ ʜᴇᴀʀᴛ ǫᴜᴇsᴛɪᴏɴs ‘ᴡᴀs ɪᴛ ʜᴇ, ᴛʜᴀᴛ ʙᴏʀᴇ, ᴀɴᴅ ‘ʏᴇsᴛᴇʀᴅᴀʏ, ᴏʀ ᴄᴇɴᴛᴜʀɪᴇs ʙᴇꜰᴏʀᴇ’?
Оливия ступила на подиум, и мир вокруг перестал существовать. Остался лишь ослепительный, хирургически белый свет софитов и ритмичный, пульсирующий бит музыки, который отдавался в её грудной клетке, словно удары молота по наковальне. Она плыла. Это было не просто дефиле — это была экспансия. Каждый шаг её длинных ног, обтянутых мерцающим шелком, был манифестом власти. Она чувствовала, как взгляды сотен людей впиваются в неё, высасывая энергию, но она лишь возвращала им ледяное презрение, конвертированное в высокую моду. Где-то там, в густой синеватой тени у края подиума, стоял он. Дэус. Она не видела его лица из-за слепящих ламп, но кожей осязала его присутствие. Он был её точкой опоры в этом океане фальши. Его обещание, данное в тишине лифта, вибрировало в её сознании низким, успокаивающим гулом. «Обещаю». Короткое слово, тяжелое, как слиток вольфрама. Она знала, что он смотрит. Знала, что его глаза — единственные честные зеркала в этом зале, в которых она отражается не как «Бриллиант Сентенции», а как хищник, нашедший равного себе.
Оливия дошла до края подиума («языка»), замерла на мгновение, эффектно откинув полу белой шубы. Вспышки камер слились в сплошной белый шум. В этот момент она была абсолютом. Она видела в первом ряду побелевшее, почти прозрачное лицо Юлиана Вальта. Он выглядел как человек, который только что заглянул в жерло вулкана и осознал свою ничтожность. Слова Дэуса, прошептанные ему на ухо, явно возымели эффект — парень едва держался на ногах, его холёная самоуверенность осыпалась, как дешевая штукатурка.
Оливия развернулась, чтобы начать обратный путь, и именно в этот момент внутри неё что-то надломилось. Сначала это было похоже на легкое головокружение, на мимолетную слабость от жары и софитов. Но через секунду в центре её груди вспыхнул холодный, колючий огонь. Он стремительно поднимался выше, к горлу, превращаясь в спазм. Оливия непроизвольно вспомнила тот единственный глоток шампанского, который она сделала у бара. Она ведь почти не пила — лишь коснулась губами ледяной влаги, чтобы смочить горло. Хрусталь, золотистые пузырьки, услужливый бармен... Или это был официант, подменивший бокал, когда она отвлеклась на Вэйна? «Кристалл 2012-го...» — эхом пронеслось в голове. Вкус напитка тогда показался ей безупречным, но сейчас на языке расцветал отчетливый, приторно-сладкий привкус миндаля и жженой меди.
Её шаг сбился. Всего на долю секунды, на едва заметное колебание, которое обычный зритель принял бы за элемент перформанса. Но для Оливии это было катастрофой. Стены зала вдруг начали крениться, а лица гостей внизу расплылись в уродливые, сюрреалистичные маски. Музыка стала невыносимо громкой, каждый бит ввинчивался в виски раскаленным сверлом. Она попыталась вдохнуть, но легкие словно заполнились густым, вязким цементом. Горло сдавил судорожный кашель. Оливия вскинула руку, изящным, привычным жестом прикрывая рот, словно поправляя прядь волос или скрывая легкую зевоту.
Звук был глухим, влажным. Когда она отняла ладонь от лица, её рубиновые глаза расширились от ужаса, который не смог бы заглушить ни один макияж. На фарфорово-белой коже перчатки расплывалось яркое, густое пятно. Кровь. Её собственная кровь, такая же алая, как камни в её колье, только теплая и пахнущая смертью. Мир вокруг замедлился, превращаясь в серию разрозненных кадров. Оливия стояла в самом центре светового пятна, на виду у всех, захлебываясь собственной кровью, которая теперь тонкой струйкой бежала из уголка её рта, пачкая безупречный шелк платья. Она начала оглядывать толпу. Это был взгляд загнанного, но всё еще смертельно опасного зверя. Она искала. Её глаза метались по лицам, выхватывая детали, которые раньше казались несущественными.
Может быть, это Виктор Вэйн? Он сидел в тени колонны, его руки дрожали, а взгляд был прикован к полу. Нет, он был слишком напуган Дэусом, чтобы действовать так быстро. Юлиан? Он смотрел на неё с открытым ртом, в его глазах читалось лишь недоумение и остатки того самого ужаса. Слишком глуп, слишком предсказуем. Марго? Женщина в изумрудном платье смеялась над чьей-то шуткой, даже не глядя на подиум. Оливия искала улыбку. Ту самую, торжествующую, едва заметную улыбку человека, который знает, что его план сработал. Она искала неряшливое движение, лишний взгляд в сторону выхода, любого, кто выбивался бы из общей канвы восхищенного созерцания. Ничего. Толпа была монолитна в своем неведении. Для них она всё еще была богиней, исполняющей странный, мрачный танец. Никто не видел крови в этом слепящем свете. Никто не понимал, что «Бриллиант» дает трещину прямо у них на глазах.
«Яд...» — холодная, четкая мысль прорезала туман в её сознании. — «Кто-то из них... Кто-то, кто знает меня лучше, чем я сама». Второй приступ кашля был сильнее. Оливия согнулась пополам, и её белая шуба окончательно соскользнула на подиум, как подбитое крыло огромной птицы. Теперь она не могла скрывать происходящее. Кровь брызнула на белый настил подиума, оставляя уродливые, контрастные следы. В зале поднялся ропот. Музыка продолжала играть, но в ней уже слышались диссонирующие ноты паники. Оливия попыталась сделать шаг к краю, туда, где в тени должен был стоять Дэус. Её губы шевелились, беззвучно произнося его имя.
Она не видела его. Её зрение окончательно подвело её — мир превратился в вихрь золотых искр и черных пятен. Она чувствовала, как холод подступает к сердцу, как немеют пальцы, как жизнь уходит из неё вместе с каждым толчком пульса. Последнее, что она запомнила — это ощущение абсолютного, вакуумного одиночества. Несмотря на сотни людей вокруг, она была одна в своей агонии. И единственной нитью, связывающей её с реальностью, было то самое обещание.
«Не оставляй меня одну во мраке...»
Колени Оливии подогнулись. Она рухнула на подиум, и её серебристые волосы рассыпались по белому пластику, смешиваясь с алой кровью. Софиты продолжали безжалостно светить, превращая её смерть в самое эффектное шоу в истории Сентенции. Тьма нахлынула резко, лишая её звуков и боли. Последней искрой сознания она зафиксировала стремительное движение тени у самого края её затухающего обзора. Тень была массивной, быстрой и несла с собой запах металла и холода. Оливия Бьюкенен, королева, хищница и бриллиант, потеряла сознание, так и не найдя своего убийцу в толпе, которая еще секунду назад аплодировала её величию. Теперь она принадлежала не Сентенции, а тому, кто обещал быть её стеной. Тому, кто единственный во всем этом зале не отвел глаз, когда богиня упала в грязь
Тьма не была тихой. Она ревела голосами сотен людей, захлебывалась треском фотовспышек и вибрировала от ударов тяжелого баса, который теперь казался не музыкой, а предсмертным стуком её собственного сердца. Оливия чувствовала, как её сознание, словно изорванный в клочья шелк, мечется между небытием и невыносимой, тошнотворной реальностью. Рывок. Еще один. Её несли. Она ощущала это не через зрение — перед глазами плыли кровавые пятна и размытые неоновые нимфы потолочных ламп, — а через движение воздуха и жесткую, не знающую колебаний хватку. Её тело, обычно послушное и грациозное, превратилось в чужеродный груз, свинцовую массу, запертую в клетке из боли. Боль. Это слово было слишком слабым, слишком плоским для того, что происходило внутри. Казалось, кто-то заставил её проглотить пригоршню раскаленных углей, смешанных с битым стеклом. Пищевод горел, а желудок сжимался в яростной, судорожной попытке исторгнуть из себя яд.
— ...быстрее! Расступитесь, черт вас дери! — этот голос, сорванный, лишенный привычного лоска, принадлежал Басу.
Оливия попыталась вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырвался новый спазм. Она почувствовала, как её голову осторожно, но крепко придерживают, когда верхнюю часть тела сотрясла очередная рвота. Вкус меди, густой и соленый, заполнил рот, пачкая подбородок, шею и чью-то белую рубашку, ставшую её единственным якорем в этом шторме. Она видела, как капли её собственной крови медленно впитываются в дорогую ткань, превращаясь в уродливые цветы, и это зрелище вызвало у неё странную, отрешенную жалость.
«Яд...» — мелькнула в голове обрывочная, ледяная мысль. — «Они всё-таки достали меня».
Оливия знала, что этот состав не убьет её сразу. Это была «Медуза» или что-то подобное — нейротоксин с привкусом миндаля, вызывающий кратковременный ад внутри организма, парализующий волю, но оставляющий шанс на выживание, если антидот будет введен вовремя. Она знала, что ей станет лучше. Знала, что через день или два её кожа снова станет фарфоровой, а походка — уверенной. Но эту боль... эту агонию, когда внутренности словно выворачивают наизнанку раскаленными щипцами, она не забудет никогда. Мир снова схлопнулся до размеров узкого коридора. Холодный воздух улицы ударил в лицо, заставив её на секунду прийти в себя. Снег падал на её горящий лоб, тая мгновенно.
— Оливия, держись! Слышишь меня? Не смей отключаться! — Бас кричал где-то совсем рядом, его лицо, искаженное паникой, на мгновение возникло над ней и тут же растворилось в багровом тумане.
Затем — резкий запах стерильности, лязг каталки и монотонный писк приборов. Она видела лишь мелькающие прямоугольники ламп на потолке, которые сливались в одну бесконечную световую полосу. Чьи-то руки в резиновых перчатках бесцеремонно разрезали её платье — её драгоценную «черную чешую», — и это кощунство отозвалось в её угасающем сознании последним всплеском негодования. А потом пришла игла. Холодный укол в вену, и тьма, наконец, стала по-настоящему глубокой и беззвучной.
Пробуждение было медленным, похожим на подъем с океанского дна. Сначала Оливия почувствовала холод — странный, искусственный холод, концентрирующийся на её лице. Она открыла глаза, и мир не сразу, но обрел очертания. Она лежала в отдельной палате. Бас не поскупился: это был «люкс» в частной клинике «Асклепий», месте, где лечили не только тела, но и репутации. Стены жемчужного цвета, мягкий вечерний свет, пробивающийся сквозь жалюзи, и абсолютная тишина, нарушаемая лишь ритмичным, успокаивающим писком кардиомонитора. На её лице была кислородная маска. Пластик запотевал от её дыхания, создавая маленькую личную завесу между ней и миром. В левую руку была воткнута игла капельницы, по тонкой трубке которой в её кровь бесшумно вливался прозрачный коктейль из физраствора и анальгетиков. Оливия попыталась пошевелиться, но тут же замерла, сжав зубы. Боль в животе никуда не ушла — она просто затаилась, превратившись в тяжелый, ноющий ком, который напоминал о себе при каждом вдохе.
— ...вы понимаете, что это катастрофа? — голос Баса донесся со стороны окна. Он говорил приглушенно, но в тишине палаты его слова звучали как удары хлыста. — У нас завтра подписание контракта с «Нексус-Групп». Если они узнают, что Бьюкенен лежит в реанимации после покушения, они разорвут сделку!
— Господин Бас, успокойтесь, — ответил сухой, бесстрастный голос врача. Судя по звуку, он что-то записывал в планшет. — Пациентка пришла в сознание. Клиническая картина стабилизировалась. Токсин был выведен на семьдесят процентов еще до прибытия в госпиталь благодаря экстренным мерам вашего... охранника. Ей нужен покой и строгая диета на месяц. Слизистая желудка восстановится, но это потребует времени.
— У неё нет месяца! — Бас сорвался на шипение. Оливия представила, как он сейчас нервно поправляет свой идеально выглаженный галстук, его лицо, должно быть, покраснело от сдерживаемого гнева. — Мне нужно, чтобы она завтра сидела на пресс-конференции и улыбалась так, будто ничего не произошло. Скажите, что это было переутомление. Скажите, что это аллергия на омаров!
Оливия слушала его, и внутри неё, под слоем боли и лекарственного тумана, проснулось холодное, кристально чистое презрение. Бас. Её верный пес, её менеджер, её тень в мире бизнеса. Даже сейчас, когда её едва не вывернуло наизнанку на глазах у всей Сентенции, он думал об акциях и контрактах. Его не интересовало, как горят её легкие; его интересовало, как будет гореть его кресло в совете директоров. Она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернула голову на подушке. Кислородная маска мешала, она казалась унизительным намордником. Оливия хотела сорвать её, швырнуть в лицо Басу этот кусок пластика и сказать всё, что она думает о его «контрактах». Но сил хватило лишь на то, чтобы чуть сильнее сжать пальцы здоровой руки на простыне.
— Она проснулась, — констатировал врач, заметив движение её головы.
Бас мгновенно оказался рядом. Его лицо, осунувшееся и бледное под слоем дорогого крема, нависло над ней. В его глазах читалась смесь облегчения и нетерпения — то самое выражение, с которым смотрят на починенный, но еще не запущенный станок.
— Оливия! Оливия, дорогая, ты слышишь меня? — он заговорил громко, преувеличенно бодро, словно общался с ребенком. — Всё хорошо, ты в безопасности. Доктора говорят, ты поправишься очень быстро. Мы уже подготовили официальный релиз для прессы. Небольшой инцидент, легкое недомогание...
Оливия смотрела на него сквозь запотевший пластик маски. Её взгляд, даже сейчас, был тяжелым и острым. Она не мигала. Она просто фиксировала его ложь, его суету, его страх. Ей не нужны были его слова. Ей нужно было другое. Врач подошел с другой стороны, проверяя показатели на мониторе. Он осторожно коснулся её запястья, проверяя пульс.
— Дышите глубже, Оливия. Лекарства начнут действовать в полную силу через десять минут. Боль отступит.
Оливия закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Ей было плевать на врача, плевать на Баса с его релизами. Потому что в этой стерильной, залитой мягким светом палате был кто-то еще. Она не слышала его шагов. Она не слышала его дыхания. Но она чувствовала его присутствие так отчетливо, словно между ними была натянута невидимая, вибрирующая струна. В самом темном углу палаты, там, где тени от жалюзи ложились на пол длинными, косыми полосами, замер силуэт. Это было присутствие другого порядка. Не суетливое, как у Баса, и не функциональное, как у врача. Это был холод. Тот самый холод, который она ощущала в лимузине, когда он сидел напротив. Это была тишина, которая не просила, а приказывала. Она знала: он здесь. Он не ушел. Он стоял там, в тени, невидимый для Баса, который был слишком занят собой, и для врача, который видел только датчики. Он был её рыцарем, её персональным стражем у входа в ад. И осознание того, что эти бесцветные, графитовые глаза сейчас смотрят на неё из темноты, принесло Оливии больше покоя, чем все морфины этого мира.
Бас продолжал что-то говорить, его голос сливался в монотонный шум, но Оливия уже не слушала. Она медленно, почти незаметно, расслабила плечи. Её тело всё еще горело, желудок всё еще напоминал обгоревшую пустошь, но она была жива. И она была не одна. Она снова приоткрыла глаза, глядя не на Баса, а в тот самый угол. Она хотела, чтобы он знал: она чувствует его. Она принимает его обет. И когда она встанет — а она встанет, потому что Оливия Бьюкенен не умеет проигрывать, — Сентенция содрогнется от того холода, который она принесла с собой из этой бездны.
— Выйдите, — прошептала она под маской. Голос был едва слышным, надтреснутым, но в нем прозвучала такая сталь, что Бас осекся на полуслове.
— Что, дорогая? — он наклонился ближе.
— Вон... — Оливия закрыла глаза. — Все... вон.
Врач понимающе кивнул и тронул Баса за локоть. Менеджер еще попытался что-то возразить, но, натолкнувшись на ледяное безразличие во взгляде Оливии, лишь разочарованно выдохнул и направился к выходу. Дверь закрылась с мягким, вакуумным щелчком. В палате воцарилась тишина. Настоящая. Оливия лежала неподвижно, слушая, как в углу палаты кто-то медленно, почти бесшумно отделился от тени. Она не открывала глаз. Она ждала. Ждала того момента, когда рыцарь подойдет к своей королеве, чтобы убедиться, что её корона всё еще на месте, пусть и окроплена её собственной кровью.