𝐖𝐨𝐫𝐤. 𝐖𝐚𝐢𝐭. 𝐚𝐧𝐝 𝐖𝐢𝐧.

Темнота кабинки туалетной комнаты стала для Аласа Мунтэ де Винса персональным чистилищем. Жар, до этого тлевший где-то в глубине груди, внезапно детонировал, расходясь по венам пульсирующими волнами жидкого пламени. Это не было обычным отравлением — Алас слишком хорошо знал симптомы классических токсинов. Это была химическая симфония, написанная специально для подобных ему — пробужденных. Он сидел на крышке унитаза, чувствуя, как ткань шелковой рубашки прилипает к спине, словно вторая кожа, ставшая вдруг слишком тесной. Сознание, обычно четкое и холодное, как кристалл, начало плавиться. Вспышки боли в висках складывались в ритмичный код, и сквозь этот гул Алас начал перебирать варианты. Кто? Гилберт не допустил бы чужака к кухне. Официант был проверен. Сомелье...

Мысль зацепилась за вторую бутылку вина, за ту едва уловимую подмену, которую он, ослепленный признанием Этьена, пропустил. И тут в его голове, словно на засвеченной пленке, возникло имя: Исаак Беккер. Глава подпольного синдиката, алхимик нового времени, чьи лаборатории годами пытались вывести формулу «узды» для пробужденных. Беккер давно так издевался над цензором (он часто подкидывал ему испытания, хотя они были в около дружеских отношениях), и, похоже, его новые синтетические наркотики, бьющие по самому естеству оборотня, наконец прошли полевые испытания.

— Старая крыса... — прохрипел Алас, и на его губах, искусанных до крови, промелькнула тень безумной усмешки. То, что Беккер решился на такой открытый ход прямо в центре города, означало только одно: его лаборатории закончили работу над «эфиром». Но осознание, что это был Ти Джей не принесло облегчения. Жар усиливался. Аласу казалось, что его кости превращаются в раскаленную арматуру. Каждое движение воздуха ощущалось как удар наждачной бумаги по оголенным нервам. Он почти провалился в беспамятство, когда дверь кабинки распахнулась.

Появление Этьена было подобно вторжению иного мира. Алас почувствовал его запах еще до того, как открыл глаза — запах кофе, корицы и того самого морского холода, который всегда исходил от русала. Когда Монфлер опустился рядом на корточки, Алас ощутил первый физический контакт. Прикосновение пальцев Этьена к шее было подобно удару тока. Для отравленного организма Аласа, находящегося на грани трансформации и коллапса, этот жест стал одновременно и пыткой, и спасением. Кожа русала была прохладной, и эта прохлада на мгновение приглушила пожар в венах. Алас хотел оттолкнуть его, зарычать, потребовать, чтобы тот ушел, но из горла вырвался лишь сдавленный стон.

Затем последовал удар воды. Этьен, используя свою силу, окатил его ледяным потоком. В нормальном состоянии это бы освежило, но сейчас, под действием наркотика Беккера, это лишь распалило внутреннее пламя еще сильнее. Температурный контраст вызвал спазм: Алас выгнулся, хватая ртом воздух, и его зрачки задрожали, на мгновение став абсолютно черными. Он сдерживался из последних сил, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не позволить зверю внутри взять верх прямо здесь, на глазах у этого хрупкого, но пугающе решительного бариста.

— Слышишь меня? Надо вставать...

Голос Этьена доносился словно сквозь слой ваты. Когда русал обхватил его под мышки и рывком поставил на ноги, Алас навалился на него всем своим весом. Это было унизительно — чувствовать, как его мощное тело превращается в обузу для парня, который был немного меньше него. Но в этом падении была странная, лихорадочная близость. Алас чувствовал ритм сердца Этьена, ощущал, как напрягаются мышцы русала под его тяжестью. Каждое случайное касание бедра, каждое движение рук Этьена, удерживающего его за пояс, отзывалось в теле Аласа электрическими разрядами. Голова плавилась, и в какой-то момент ему показалось, что он тонет в этом запахе кофе и моря, и это была самая приятная смерть, которую он мог себе представить.

Путь до машины был похож на затяжной кошмар. Алас почти не чувствовал своих ног; он просто переставлял их, ведомый железной хваткой Монфлера. Лестница ресторана превратилась в бесконечный спуск в преисподнюю. Он слышал голоса официантов, чувствовал суету вокруг, но всё это было фоновым шумом. Главным был Этьен. Его плечо под рукой Аласа, его тяжелое дыхание в самое ухо, его сердитые, но спасительные распоряжения. Когда они наконец оказались в лимузине, и Этьен начал заливать воду ему в рот, Алас почувствовал кратковременный проблеск ясности. Он видел сосредоточенное, бледное лицо русала, его хмурые брови и тонкие пальцы, сжимающие бутылку. В этот миг Алас понял, что бариста не просто «не бросил его». Он взял на себя ответственность за жизнь человека, которого еще час назад считал своим злейшим врагом.

Пробуждение в отеле было тяжелым. Алас открыл глаза и не сразу понял, где находится. Знакомый интерьер люкса, где он всегда останавливался, вызывал чувство дежавю. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь светом ночных огней из открытого окна. Ветер колыхал шторы, принося запах весенней ночи. Он попытался приподняться на локтях, но тело отозвалось такой тяжестью, словно его налили свинцом. Ощущение жара ушло, сменившись ледяной пустотой и невыносимой жаждой. Алас повернул голову и увидел в кресле темный силуэт. Этьен. Он всё еще был здесь. Откинувшись на спинку кресла, русал казался воплощением усталости и странного, горького триумфа. Алас попытался что-то сказать, поблагодарить или спросить о ресторане, но его горло было словно выжжено пустынным ветром. Вместо слов из груди вырвался лишь хриплый, ломаный звук, больше похожий на рычание раненого хищника.

Алас резко схватился за шею, зажмурившись от острой боли, прошившей гортань. Каждый вдох обжигал изнутри. Он чувствовал, как наркотик всё еще циркулирует в крови, делая его слабым и зависимым. Но сквозь эту слабость он отчетливо осознавал одно: этот вечер, начавшийся как попытка вскрыть чужие архивы, закончился тем, что Этьен Монфлер собственноручно переписал историю самого Аласа. Медиамагнат снова опустился на подушки, не сводя взгляда с бариста. В тишине номера отеля, под шум ветра из окна, он понимал, что «свидание», которого он так жаждал, не состоялось. И его цена оказалась гораздо выше, чем он мог себе представить. Алас сделал судорожный вдох, пытаясь заставить свои мышцы повиноваться. Он не мог позволить себе вечно лежать пластом под пристальным взглядом человека, перед которым еще час назад разыгрывал роль вершителя судеб. Каждое движение сопровождалось гулким эхом в черепе, но цензор, стиснув зубы, уперся ладонями в матрас. Его тело, обычно послушное и мощное, сейчас ощущалось как чужой, плохо собранный механизм.

— Я... сам, — выдохнул он, хотя голос больше напоминал шелест сухой травы.

Он рванулся вверх слишком резко. Гравитация в этот миг словно утроилась. Мир вокруг Аласа совершил безумный кульбит: потолок и пол поменялись местами, а остатки координации окончательно покинули его. Этьен, среагировав на опасный наклон мужской фигуры, вскочил с кресла и попытался подхватить его, но инерция тяжелого тела оборотня была неумолима. Они рухнули вместе. Глухой удар о дорогой ковер поглотил звук падения, но не смог заглушить прерывистый выдох, вырвавшийся из легких русала.

Алас придавил Монфлера собой, оказавшись прямо над ним, зажав его тело между полом и собственной тяжестью. Его лицо находилось в считанных сантиметрах от лица бариста, и он видел, как в серых глазах Этьена отражается смесь испуга и нарастающего раздражения. Цензор нахмурился, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости на собственную беспомощность. Всё шло прахом. Весь его безупречный образ, его контроль, его величие — всё это сейчас лежало в пыли у ног (или, вернее, под телом) простого сотрудника кофейни.

Однако наркотик Беккера, тот самый «эфир», имел двойное дно. Помимо огня в венах и паралича воли, он нес в себе первобытное, искаженное возбуждение, которое теперь, при тесном физическом контакте, вспыхнуло с новой силой. Алас почувствовал, как жар внизу живота превращается в тягучую, невыносимую пульсацию. Его бедро плотно вжалось в бедро Этьена, и это соприкосновение отозвалось в отравленном мозгу вспышкой чистого, незамутненного удовольствия. Он не смог сдержаться. Потеряв остатки самообладания под натиском химии, Алас едва заметно, инстинктивно подался вперед, прижимаясь к чужому телу еще теснее. Из его груди вырвался низкий, вибрирующий рык — звук, который он не смог подавить. Это было почти животное наслаждение: чувствовать тепло и сопротивление живого человека в тот момент, когда реальность вокруг распадалась на атомы. На мгновение ему показалось, что этот контакт — единственное, что удерживает его от окончательного безумия.

Этьен под ним замер, затаив дыхание. Алас видел, как дернулась жилка на шее русала, как расширились его зрачки. Осознание того, что он делает, ударило в голову цензора как холодный душ, пробиваясь сквозь дурман «эфира». С титаническим усилием Алас заставил свои руки выпрямиться. Его локти дрожали, а ладони скользили по ковру, но он всё же сумел приподняться, создавая между ними хоть какое-то пространство. Он навис над Монфлером, тяжело дыша, и капли холодного пота срывались с его волос, падая на бордовый свитшот парня.

— Прости... — прошептал он, и этот шепот был пропитан такой хрипотой, что слова едва можно было разобрать. — Я не... координация...

Каждый звук обжигал гортань, словно он глотал толченое стекло. Желание прижаться обратно, сдаться на милость наркотика и тепла чужого тела было огромным, но остатки гордости всё еще удерживали его от окончательного падения. Аласу казалось, что его шея охвачена невидимым пламенем, и единственный способ потушить этот огонь — это вода.

— Воды... — выдавил он, глядя на Этьена затуманенным, умоляющим взглядом. — Глоток... воды...

Его пальцы впились в ковер так сильно, что он едва не вырвал ворс. Горло пересохло настолько, что он не мог даже сглотнуть слюну. В этот момент Алас Мунтэ де Винс, человек, который мог одним звонком разрушить любую репутацию в городе, чувствовал себя жалким просителем. Он смотрел на русала, ожидая его реакции — будет ли это брезгливость, гнев или то самое милосердие, которого он совершенно не заслуживал. Воздух в номере был пропитан запахом Кьянти, мужского парфюма и чем-то острым, химическим — запахом самого «эфира», который продолжал свою разрушительную работу. Алас держался на одних руках, его мышцы стонали от перенапряжения, а сознание молило лишь об одном: чтобы эта пытка жаждой прекратилась раньше, чем он снова сорвется в бездну, которую предлагал ему Беккер.

Он видел, как Этьен медленно поднимает руку, возможно, чтобы оттолкнуть его или помочь. Алас закрыл глаза, не в силах больше выносить свет ламп и собственное отражение в серых глазах напротив. Сейчас он был готов отдать все свои архивы за один-единственный стакан ледяной воды, способный утихомирить этот пожар в его груди.