«Венец — это не золото на челе, а клеймо на душе, которое ярче всего горит в тишине перед бурей».

Тяжелый щелчок дверного замка прозвучал в мертвой тишине покоев подобно оружейному залпу. Сильван Ваиллер ушел, оставив после себя не только остывающий поднос с похлебкой, но и невидимый, но почти физически осязаемый след своего сокрушительного, тяжелого присутствия. Воздух в комнате, казавшийся до этого ледяным, все еще хранил тонкий шлейф его феромонов — горькой полыни, дорожной пыли и чего-то иного. Ивриэль остался один в своем излюбленном, ставшем привычным одиночестве. Он стоял неподвижно, словно высеченное из мрамора изваяние, уперевшись бледными, подрагивающими пальцами в край дубового стола. Маска холодного, царственного безразличия, которую он с таким трудом удерживал перед этим наглым окопным волкодавом, медленно, по кускам осыпалась, обнажая искаженное яростью и растерянностью лицо.

Его ударили. Ударили наотмашь, прямо туда, где вековая выучка Винтервейлов была бессильна. «Вы боитесь отравиться едой от меня, пока вас всю жизнь травили самой опасной дрянью — иллюзией величия и полного контроля...» — слова генерала ядовитыми иглами вонзались в сознание принца, заставляя кровь бешено стучать в висках. Ивриэль судорожно, со свистом выдохнул, чувствуя, как к горлу вновь подступает удушливая, горькая тошнота. Этот выскочка, этот безродный солдат, которого принц всю жизнь считал лишь временным инструментом в руках короны, посмел заглянуть за его кулисы. Он посмел увидеть в нем не грозного правителя, не идеального преемника Светила, а запертого в четырех стенах ребенка, из которого годами, каплей за каплей, вытравливали все человеческое ради блага династии.

Принц резко оттолкнулся от стола и заметался по комнате, шурша полами своего изумрудного камзола. Природная сущность внутри него бесновалась, требуя немедленно броситься вдогонку, выхватить висящий на стене трофейный меч и заставить Либру захлебнуться собственной дерзостью. Как он посмел? Как посмел смотреть на него с этой своей жути мирной, искренней жалостью?! Жалость — это то, что Ивриэль презирал больше всего на свете. Это удел слабых, удел сломленных омег, но никак не первородного сына Императора. Но еще сильнее, чем эта псевдо-жалость, Ивриэля пугало другое. Условие, которое Сильван поставил перед тем, как покинуть покои.

Клятва Рютли.

Принц остановился у камина, глядя на угасающие, подернутые серым пеплом угольки. Будучи блестящим историком и знатоком древнего права, Ивриэль прекрасно знал, что скрывалось за этим понятием. Это была не обычная, лицемерная храмовая клятва верности, которую супруги произносят перед алтарем ради услады ушей Хранителей Закона и наивной толпы. Храмовые обеты — это театр, формальность, бумажный компромисс, который можно обойти, переписать или истолковать двояко при дворе.

Клятва Рютли была совсем иной. Это был древний, почти забытый ритуал воинов и основателей государств. Обещание держать неразрывную связь вопреки любым обстоятельствам, без права на отказ, предательство или удар в спину. Земля могла разверзнуться, небо — рухнуть на голову, но те, кто разделил между собой эту клятву, становились единым целым. Двумя полюсами одной неделимой системы. Поставив это условие, Сильван не просто согласился на двоевластие — он намертво привязал себя к Ивриэлю, уравняв их в правах в этой удушливой ловушке. «Он хочет, чтобы я пообещал ему верность, — думал Ивриэль, и его фарфоровые щеки опалил лихорадочный, болезненный румянец. Пальцы судорожно почесали шею, где под кожей пульсировала горячая кровь альфы. — Он хочет, чтобы мы стали союзниками без права на предательство. Ему не нужна моя покорность омеги, ему нужно мое согласие как равного».

Ивриэль вернулся к столу и тяжело опустился в кресло. Глаза хищника, окруженные темными кругами от бессонницы, уставились на разложенные документы. Перед ним лежал черновик указа о двоевластии, который еще предстоит подписать угасающему Светилу. Логика генерала была пугающе, хирургически точной. Сильван принял вызов. Он согласился отдать Ивриэлю казну, министерства и гражданское управление, но взамен потребовал гарантию, что принц не уничтожит его изнутри, используя свои изощренные дворцовые интриги, пока сам генерал будет заниматься своими обязательствами. Это был идеальный противовес. Рояль в кустах, который Сильван разыграл с изяществом опытного гроссмейстера. Принц недооценил этого человека. Он считал его просто прямолинейным волкодавом, а тот оказался способен играть на поле ментальных маневров.

«Мне вы можете не доверять, но всё что будет сделано вами в мою сторону — я верну в двойном объеме. А что это будет — зависит от вас».

Ивриэль закрыл глаза, чувствуя, как удушье, сжимавшее его горло последние четыре дня, начинает медленно отступать, сменяясь холодным, расчетливым азартом. Сильван Либра принял правила игры. Он не собирался ломать Ивриэля, как того хотел Совет. Он предлагал ему сделку, исход которой действительно зависел от них обоих. Если Ивриэль продолжит душить его своей беспочвенной ненавистью, генерал вернет ее в двойном объеме, и дворец превратится в ад, который сожрет их империю до основания. Но если он примет условия... Если он переступит через свою уязвленную гордость альфы и отдаст эту проклятую клятву Рютли, они получат абсолютное оружие против Совета. Семерка столпов, барон Вейн с его шпионами, архиепископ Малахия — все они будут думать, что поймали в капкан покорную птицу и послушного пса. Они будут ждать их вражды, их биологического столкновения. А вместо этого наткнутся на монолитный, нерушимый союз двух хищников, связанных клятвой, которую невозможно расторгнуть.

«Ты хочешь импровизации, генерал? — мысленно произнес Ивриэль, и на его бледных, искусанных губах появилась едва заметная, хищная улыбка. Взгляд снова обрел прежнюю остроту и ледяной блеск. — Что ж. Ты ее получишь. Я сделаю так, как ты хочешь. Я дам тебе эту клятву. Мы отыграем этот театр перед народом, мы заставим этих стариков захлебнуться собственными интригами. А вот что будет за кулисами нашего брака — мы решим сами».

Принц открыл глаза, уверенно потянулся к серебряной чернильнице и взял в руки перо. Дурнота окончательно отступила. У него было всего две недели до свадьбы, и за это время ему нужно было подготовить почву для ритуала, который Сильван так самонадеянно у него потребовал. Ивриэль Винтервейл принял вызов. Игра перешла на новый уровень.

Шелковая сеть серебряных нитей, скрывавшая лицо Ивриэля от сотен жадных, любопытствующих глаз, превращала убранство собора в размытое, зыбкое марево. Сквозь эту драгоценную дымку мир казался призрачным и нереальным, словно принц со стороны наблюдал за чужими, чуждыми ему похоронами. Похоронами его собственной воли, его первородного права и его сути альфы. Ивриэль стоял у алтаря абсолютно неподвижно, устремив взгляд чуть вниз, на белый гранитный рельеф ступеней, где обрывался вишневый ковролин. Для всех присутствующих в этом залитом светом храме он сейчас выглядел не более чем безупречной, дорогой куклой. Куклой, которую бережно облачили в белоснежные, струящиеся одежды из ритуального шелка, сковали золотыми аграфами и укрыли фатой, как вещью, принадлежащей отныне не себе, а государству и новому правителю.

В тусклых лучах, пробивавшихся сквозь вековые витражи и отражавшихся от позолоты, Ивриэль казался пугающе, неземно гармоничным в этом наряде. Его утонченные, резные черты лица, бледная фарфоровая кожа, длинные светлые ресницы и золотистые волосы, мягкими прядями обрамлявшие лицо, сочетались с белизной парчи настолько идеально, словно сама судьба веками ждала именно этого момента. Будто вся история династии Винтервейл вела к тому, чтобы этот гордый, яростный хищник был сломлен, упакован в священные тряпки и выставлен на обозрение толпы как символ покорности и угасания старого мира. В глазах аристократии и прихожан он был совершенным воплощением королевского омеги — хрупким, величественным и покорным.

Но под этой безупречной фасадной тишиной, под тяжелыми складками парчи, расшитой плакучими ивами, билось сердце загнанного, но не сломленного зверя. Ивриэль чувствовал, как удушливый запах ладана, смешанный со шлейфом горькой полыни и дорожной пыли, исходящим от Сильвана, забивает легкие, вызывая острую, судорожную дурноту. Ему стоило колоссальных, нечеловеческих усилий удерживать спину ровной, а дыхание — размеренным. Когда Сильван шагнул к нему и протянул свою широкую ладонь в кожаной перчатке, Ивриэль не сразу поднял руку. Секунду он просто смотрел на эту руку, ставшую символом его нового плена. Но разум, холодный и расчетливый, взял верх. Принц вложил свои бледные, тонкие пальцы в жесткую хватку генерала. Сильван сжал их слишком крепко, и Ивриэль, уловив это звериное, первобытное напряжение, слегка пихнул ладонь воина в ответ — едва заметный, резкий жест, призывающий солдата держать себя в руках и помнить о сценарии. «Успокойся, волкодав. Мы на сцене. Играй свою роль», — безмолвно приказывал этот толчок.

И тогда Сильван заговорил.

Его голос, глубокий, рокочущий, усиленный эхом старинных сводов Храма, звучал подобно ударам набата. Генерал читал свою клятву, и каждое его слово — о «свете», «опоре», «щите от бурь судьбы» — падало в тишину зала сокрушительными ударами. Ивриэль слушал его, не отрывая взгляда от серых, подернутых туманом глаз генерала, которые проглядывали сквозь серебряную вуаль. Принц видел, как в этих глазах, помимо заученного торжества, металась та самая тень — усталость и отголоски того изнуренного, окровавленного отражения, которое Ваиллер видел в своем зеркале всего час назад. Эта клятва была красивой ложью для толпы. Придворные вокруг восхищенно ахали, дамы прижимали платки к глазам, а маркиз Эверхарт в первом ряду победно ухмылялся, полагая, что безродный солдат окончательно заглатывает наживку Совета, принимая на себя обязательства защищать «хрупкого супруга». Но Ивриэль слышал истинный подтекст. Каждое обещание Сильвана — «Ты будешь моим пробуждением и последней агонией» — звучало как признание того, что они оба заперты в одной клетке. Это была не молитва любви. Это была эпитафия их прежней, свободной жизни, запечатанная на глазах у вырождающейся империи.

Когда последние слова Сильвана отзвучали, генерал медленно, с достоинством потянулся вперед и откинул серебряную фату с лица принца. Зал собора замер, выдохнув от восхищения и трепета. Перед ними предстал избранный консорт — бледный, с точеными, угрожающе утонченными чертами лица, на которых не было ни единой эмоции. Золотистый венец лег на его светлые волосы медленно, почти нерешительно. Сильван словно медлил, понимая, что этим движением он окончательно закрепляет их общую удушающую судьбу. И в этот интимный, напряженный миг, когда их лица оказались опасно близко, а золото коснулось волос принца, Ваиллер скрытно, едва заметно для окружающих, коротко стукнул носком своего туфля по ноге Винтервейла. Это был их выученный, казарменный знак. Прямой, грубый приказ: «Расслабься. Дыши. Хватит каменеть».

Ивриэль едва заметно дернул бровью, принимая этот жест. Напряжение, сковавшее его челюсть, слегка отпустило, уступая место ледяной, хирургической концентрации. Наступила его очередь. Наступил момент, которого Совет ждал как подтверждения своей победы, а Сильван — как исполнения их тайного уговора. Храм ждал от «омеги» стандартных слов покорности, супружеского смирения и обещания плодородия, прописанных в синодальных книгах. Но Ивриэль не собирался читать текст Храма. Он сделал глубокий вдох, расправляя плечи под тяжестью парчовой мантии, и сделал шаг вперед, сокращая и без того малое расстояние между ним и новоиспеченным Императором. Его взгляд, лишенный вуали, теперь открыто и прямо вонзился в глаза Ваиллера. Это был взор хищника — чистый, незамутненный никакими омежьими гормонами, полный леденящей царственной силы.

Принц заговорил. Его голос, вопреки ожиданиям толпы, ожидавшей услышать кроткий, тихий шепот, прозвучал поразительно чисто, громко и властно. В нем звенел тот самый металл, который веками заставлял армии Риверлейна преклонять колени перед династией Винтервейл. Но слова, которые он начал произносить, заставили архиепископа Малахию резко нахмуриться, а барона Вейна, стоявшего в тени колонн, податься вперед. Это не был храмовый обет. Это была Клятва Рютли. Древнее, неразрывное соглашение равных, перекроенное Ивриэлем под их удушливую реальность.

— Перед лицом этого неба, перед угасающим Светилом и перед землей Риверлейна, — чеканя каждое слово, произнес Ивриэль, удерживая железный зрительный контакт с Сильваном. — Я принимаю твою руку, Император, и даю тебе свой ответ. Я клянусь связать свой путь с твоим не ради покорности, но ради нерушимого союза.

В зале собора пробежал удивленный, встревоженный шепот. Старейшины Совета переглянулись. Текст явно шел не по канону. Но Ивриэль, не обращай внимания на шорох за спиной, продолжал, и его бледные пальцы крепче сжали перчатку Сильвана, почти до боли, передавая всю серьезность момента:

— Я клянусь держать эту связь независимо от обстоятельств, без права на отказ, без права на слабость и без права на предательство. Вне этих стен мир может рушиться, законы — переписываться, а троны — сгорать в крови, но то, что скреплено между нами в эту минуту, останется монолитом. Твои враги отныне станут моими врагами. Твои битвы станут моими битвами. Я обещаю быть твоим тылом там, где бессильно оружие, и твоим разумом там, где иссякнут карты.

Архиепископ Малахия приоткрыл рот, собираясь прервать эту ересь, не имеющую ничего общего с обетами подчинения омеги, но ледяной, предупреждающий взгляд Ивриэля, скользнувший по старцу, заставил священника замерзнуть на месте. Принц возвратил взор к Сильвану. На его губах на долю секунды мелькнула та самая хищная, опасная улыбка, которую он продемонстрировал генералу две недели назад в своих покоях.

— Я отдаю тебе эту клятву, Сильван Ваиллер Либра, как равный отдает ее равному в час величайшего испытания. Пока ты держишь свое слово — я буду держать свое. Мы разделим это бремя, мы проглотим это удушье судьбы, и мы вытерпим этот театр ради стабильности дворца. Но помни: все, что будет сделано тобой в мою сторону — я верну в двойном объеме. Честь за честь. Гордость за гордость. Меч за меч.

Окружающие придворные застыли, пораженные странной, пугающей силой этой речи. Они не понимали истинного значения слов о «двойном объеме» и «равенстве», списывая это на эксцентричность и высокую гордость северного принца, который даже в роли омеги пытался сохранить лицо. Но Сильван понял все. Он смотрел в эти две бездны лучезарной воды, скрытые в глазах Ивриэля, и видел, как на их дне кристаллизуется абсолютное, беспощадное согласие на его правила игры. Принц принял вызов. Он не просто согласился адаптироваться к отсутствию воздуха — он предлагал генералу научиться дышать этим ядом вместе.

— Так пусть свершится эта клятва, запечатанная не в храмовых книгах, но в наших душах на вечные времена, — тише, но свинцово-тяжело закончил Ивриэль. — Отныне мы связаны. И ни закон, ни другие не смогут повелевать нашей волей, пока наши сердца бьются в один такт.

Когда принц умолк, собор на мгновение погрузился в оцепенение. Хор забыл вступить вовремя, а служки замерли с кадилами. Клятва Рютли, произнесенная на глазах у всей империи под видом брачного обета, воссоединила потрескавшиеся основы их сосуществования. Это был юридический и ментальный шедевр: для толпы это выглядело как страстное, необычайно сильное проявление верности королевского супруга, а для них двоих — как подписание пакта о ненападении и совместной войне. Малахия, быстро справившись с замешательством, поспешно поднял посох, стремясь поскорее завершить церемонию, пока принц не наговорил еще чего-нибудь, что разрушит иллюзию Тайного надзора.

Гулкие, восторженные возгласы вновь заполнили пространство. Белая гвардия у входа дружно ударила древками алебард о мраморный пол, создавая громоподобный ритм. Горожане взревели от радости. Два хищника, официально ставшие супругами, повернулись лицом к залу. Они стояли на возвышении алтаря — Сильван в своем сияющем белом мундире с Большой короной на голове, и Ивриэль, облаченный в безупречный шелк, увенчанный золотым венцом консорта. Внешне это была идеальная витрина нового Риверлейна. Но как только лишние глаза отвернутся, как только закроются тяжелые двери свадебного поезда и спальных покоев — начнется их личная, скрытая война. Война между двумя океанами, где каждый попрет своим течением, проверяя на прочность узы Древней Клятвы, которую они так опрометчиво и так вынуждено разделили на двоих.

Шепот и восторженные крики в соборе достигли своего апогея, но для Ивриэля и Сильвана время словно замерло, превратившись в звенящую точку натянутого до предела нерва. Наступил финальный аккорд этого священного фарса, ритуал, без которого толпа не отпустила бы их с алтаря, а Храм не признал бы клятвы завершенными. Закрепление союза. Закрепление поцелуем перед лицом неба и сотен жадных, наблюдающих глаз. Ивриэль чувствовал, как внутри него все сжимается от ледяного, яростного отторжения. Позволить этому волкодаву коснуться своих губ на глазах у Совета, проявить инстинктивную, альфию доминанту перед всей империей — это было выше сил принца. Но его изощренный, расчетливый разум Винтервейлов уже нашел филигранную лазейку в этом древнем сценарии. Он обещал Сильвану импровизацию, и он собирался ее показать.

Принц сделал едва заметный шаг вперед, плавно сокращая последние дюймы расстояния между ними. Его белоснежные, расшитые золотом одежды мягко шуршали по граниту алтаря. Подняв свои бледные, тонкие руки, Ивриэль медленно, с завораживающей королевской грацией положил ладонь на жесткую, покрытую едва заметной щетиной и шрамами щеку Сильвана. Для всех присутствующих в зале этот жест выглядел как проявление высшей, трепетной нежности «омеги», поддавшегося воле своего нового господина и Императора. Придворные дамы в первых рядах восторженно вздохнули, а маркиз Эверхарт победно прищурился.

Но Сильван, чьи глаза оказались в опасной близости от бездонного взора принца, уловил едва заметное, хирургическое движение его пальцев. Ивриэль не собирался целовать его. Мягко зафиксировав лицо генерала ладонью, принц с безупречной точностью положил подушечку своего большого пальца прямо на губы Ваиллера, полностью перекрывая их своей кожей. И в то же мгновение Ивриэль медленно, томно прикрыл глаза со светлыми ресницами и подался вперед, прижимаясь своими губами к тыльной стороне собственного пальца. Это была идеальная, ювелирная иллюзия. Скрытая от Совета и Храма ракурсом и наклоном головы, эта инсценировка для всех наблюдающих выглядела как глубокий, чувственный супружеский поцелуй. Сильван замер, ощущая на своих губах тепло чужой кожи и вдыхая горьковатый, удушливый аромат ладана, исходивший от шелка принца. Двое альф стояли неподвижно, имитируя священное слияние душ, пока внутри каждого из них бушевал ментальный шторм сопротивления. Ивриэль удерживал этот поцелуй ровно столько, сколько требовал этикет, после чего медленно отстранился, открывая глаза, в глубине которых по-прежнему горел холодный, хищный огонь хитрости. Они переиграли их всех на их же поле.

Архиепископ Малахия облегченно выдохнул, поднимая руки к небу, и Храм окончательно взорвался оглушительным, торжествующим ревом. После этого грандиозный, ослепительный праздник выплеснулся из душных сводов собора на улицы столицы и в парадные залы замка Винтервейл. Празднество продлилось до самой глубокой ночи, превратившись в безумный, хмельной карнавал. Внутренние дворы крепости тонули в огнях тысяч факелов и дорогих иллюминаций, расцветавших в пасмурном небе Риверлейна. Вино лилось рекой, огромные столы ломились от яств, а музыка королевского оркестра гремела так сильно, что заглушала даже шум возобновившегося за стенами дождя.

Весь этот вечер Ивриэль и Сильван были вынуждены сидеть на возвышении в Главном зале, рука об руку, принимая бесконечные, лицемерные поздравления от генералов, послов Конфедерации и сияющих от самодовольства старейшин Совета. Они улыбались, кивали и играли свои роли безупречно. Но по мере того, как стрелки часов приближались к полуночи, а гости хмелели, удушливое напряжение между новоиспеченными супругами только возрастало. Ночь неумолимо вступала в свои права, и впереди их ждал самый темный, самый опасный этап этого театра — брачные покои, где им предстояло остаться наедине, без свидетелей и без масок.

Шелк ночных одежд казался Ивриэлю непомерно тяжелым, словно он все еще нес на плечах ту парчовую мантию, в которой несколько часов назад стоял у алтаря. Церемония была завершена, гости тонули в хмельном угаре парадных залов, а его, согласно незыблемым устоям Риверлейна, первыми отправили в брачные покои. Супруга всегда ожидает супруга на месте — таков был закон, который принц теперь вынужден был чтить ради общего блага. Он уже готовился покинуть свои гардеробные, когда дорогу ему преградил незнакомый слуга. Парень держал в руках поднос из темного серебра, на котором покоился граненый стакан, до краев наполненный мутноватой, янтарной жидкостью.

— Убирайся, — ледяным тоном отрезал Ивриэль, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Я не стану пить то, что сварено в подвалах Совета. Передай своим хозяевам, что я не нуждаюсь в их заботе.

Однако слуга не двинулся с места. Он упал на колени, едва не опрокинув поднос, и запричитал, ссылаясь на приказы барона Вейна, на волю Храма и на то, что его казнят за непослушание. Эта жалкая, навязанная настойчивость, эта мерзкая паутина, которой Совет продолжал оплетать каждый его шаг, окончательно вывела Ивриэля из равновесия. Горло сдавил привычный узел раздражения. Не желая больше тратить драгоценные минуты на споры с подосланной пешкой, принц резко выхватил стакан с подноса.

— Вон из моих глаз, — процедил он.

Ивриэль поднес стакан к губам и выпил снадобье залпом, даже не догадываясь, какую роковую ошибку совершает. Жидкость оказалась обжигающе горькой, с каким-то металлическим, химическим привкусом. Принц сильно поморщился, возвращая пустой стакан на поднос, и слуга тут же испарился, словно его и не было. Уже через несколько минут, когда Ивриэль шел по длинным, уединенным коридорам к их новой совместной спальне, горький привкус сменился странным, неестественным теплом, которое медленно, но верно разливалось по его венам. Сначала это казалось приятным, но вскоре принц почувствовал, что ему становится слишком жарко. Плотная шелковая рубаха начала липнуть к телу. Кожу под воротником обожгло, а по спине пробежал неестественный, леденящий озноб, сменяющийся приливом жара.

«Просто усталость, — лихорадочно убеждал себя Ивриэль, прижимая пальцы к вискам, в которых начинал нарастать гулкий, тяжелый стук. — Две недели без сна, этот проклятый алтарь… Тело просто сдается».

Но когда он переступил порог брачных покоев и тяжелая мозаичная дверь за ним закрылась, иллюзия контроля рухнула окончательно. Внутри комнаты тело Ивриэля вспыхнуло изнутри, словно в него впрыснули жидкий огонь. Это не было истощением. Кровь закипела, превращаясь в бушующий поток, а сердце забилось в бешеном, рваном ритме, выбивая чечетку о ребра. Дыхание перехватило. В глазах резко помутнело, очертания роскошной мебели — огромной кровати, тяжелых комодов и зеркал — поплыли, смазываясь в единое синеватое марево. Принц судорожно вздохнул, пытаясь удержать равновесие, но ноги внезапно отказались служить ему. Он пошатнулся, его повело в сторону, и, пытаясь ухватиться за край стола, он с оглушительным звоном снес все, что там было приготовлено для их вечера. Бутылка дорогого вина и два хрустальных бокала полетели на пол, разбиваясь вдребезги и заливая ковер багровыми лужами. Пытаясь выровняться, Ивриэль отшатнулся к прикроватной тумбочке, случайно задев локтем фарфоровую вазу. Она с грохотом рухнула, рассыпая белые цветы и осколки по полу.

Ивриэль тяжело опустился прямо на пол, спиной прижимаясь к мягкому изножью кровати, не в силах больше стоять. Его пальцы судорожно вцепились в ворот ночной рубашки, пытаясь разорвать ткань, которая душила его, не давая дышать.

Гон.

Это дикое, первобытное, сокрушительное чувство невозможно было перепутать ни с чем. Это был гон альфы — мощный, неконтролируемый всплеск гормонов и инстинктов, который у мужчин его статуса случался редко, но всегда подчинял себе весь разум. Но его гон не должен был наступить еще как минимум три месяца! Снадобье Совета… Мутная, горькая дрянь, которую его заставили выпить. Эти ублюдки подсыпали ему мощнейший стимулятор вторичного пола.

«Они хотят подставить меня… — лихорадочно, сквозь пелену безумия соображал Ивриэль, хватая ртом холодный воздух. — Если я сейчас, в состоянии гона альфы, наброшусь на Сильвана… Если наши феромоны столкнутся… Вейн… Вейн все просчитал».

Но чем больше он пытался рассуждать, тем стремительнее его изощренный разум капитулировал перед бушующей химией тела. Рациональные мысли растворялись в раскаленной лаве инстинктов. Кровь шумела в ушах, зрение окончательно подернулось пеленой, а изнутри поднималось дикое, невыносимое, удушающее желание. Ему хотелось власти. Ему хотелось прижать кого-то к себе, подчинить, взять, заявить свои права, заглушить эту выжигающую внутренности пустоту. Каждое дыхание давалось с трудом, грудь высоко вздымалась, а бледные фарфоровые щеки покрылись ярким, лихорадочным румянцем. Вместе с гоном из тела Ивриэля хлынул безумный, концентрированный выброс феромонов. Но из-за ядовитого коктейля, смешавшегося в его крови, его привычный, жесткий альфий запах трансформировался, приобретая пугающую, сладостную глубину. Покои в мгновение ока заполнились плотной, манящей волной. Это был запах бушующего морского бриза, сквозь который отчетливо проступала сочная, приторная сладость спелого персика и тяжелые, дурманящие нотки распустившихся пионов. Аромат был настолько густым, что казался осязаемым, он циклично расширялся, заполняя каждый угол комнаты и просачиваясь сквозь щели двери в холодный коридор.

Ивриэль сидел посреди этого хаоса, среди осколков хрусталя и пролитого вина, тяжело дыша и содрогаясь от накатывающих волн жара. Его светлые волосы растрепались, а глаза, подернутые туманом желания и боли, бессмысленно смотрели в пустоту. И тут дверь в спальню резко, с тяжелым стуком распахнулась. В комнату ворвался сквозняк, колыхнувший шторы, а вместе с ним на пороге выросла высокая, монументальная фигура мужчины.

Ивриэль испуганно, дергано поднял взгляд. Сквозь мутную пелену, застилавшую взор, он увидел знакомый силуэт в белом парадном мундире. Дурманящий запах полыни и пороха, ворвавшийся вместе с пришедшим, мгновенно среагировал с его собственным персиково-пионовым ароматом, заставляя внутренности принца сжаться в сладкой агонии. Разум Ивриэля, истощенный борьбой с ядом, окончательно сдался, цепляясь за единственную соломинку в этом кошмаре — за их Клятву Рютли. Ему нужен был этот человек. Прямо сейчас. Независимо от того, кем они были друг для друга.

Сидя на полу у кровати, Ивриэль протянул одну руку вперед, его пальцы слегка задрожали. Взгляд его темных, затуманенных глаз, лишенных прежнего льда, уставился на вошедшего, а из пересохшего горла вырвался тихий, непривычно мягкий, умоляющий тон, в котором сквозила чистая уязвимость:

— Сильван… это ты?.. — принц судорожно сглотнул, чувствуя, как жар удваивает свою силу, и добавил, едва слышно: — Мой супруг… Помоги мне…

Запах пионов и моря в комнате взорвался с новой, непреодолимой силой, затягивая вошедшего генерала в эпицентр этого безумного, подстроенного Советом шторма. Слова, сорвавшиеся с губ Ивриэля, показались ему самому чужими, принадлежащими кому-то другому, слабому и ведомому. Но бушующий в крови пожар больше не оставлял места для анализа. Внутренний альфа, подстегнутый ядовитым стимулятором Совета, требовал немедленного действия, заполняя сознание одной-единственной, первобытной целью — подчинить себе источник этого резкого, отрезвляющего запаха полыни и пороха.

Цепляясь пальцами за дорогую ткань покрывала, Ивриэль рванулся вверх. Ноги по-прежнему плохо слушались его, ковер уходил из-под ступней, усыпанный осколками разбитого хрусталя и залитый багровым вином, но принц упрямо преодолел разделявшее их расстояние. Каждое движение давалось сквозь пелену удушья, тело знобило, а лихорадочный румянец на фарфоровых щеках стал еще ярче. Сильван замер на пороге, ошеломленный этой концентрированной волной персика и пионов, которая буквально ударила его в грудь. Он не успел сделать и шага назад, как Ивриэль уже оказался вплотную к нему. Принц резко, с силой выбросил руки вперед, хватая генерала за жесткий воротник его белоснежного парадного мундира. Пальцы Ивриэля судорожно сжались, сминая дорогую ткань и золотое шитье, и он резко потянул Императора на себя, заставляя того наклониться. В этом жесте не было и капли омежьей покорности, которую так тщетно пытались вытравить из него старейшины — это был яростный, собственнический захват хищника, доведенного до предела.

Вскинув голову, Ивриэль впился в губы Сильвана жестким, сокрушительным поцелуем. В этот раз здесь не было места фальши, не было спасительного большого пальца, разделявшего их кожу у алтаря. Это было прямое, дикое столкновение двух сил. Ивриэль целовал его требовательно, почти до боли кусая чужие губы, словно пытался выпить этот запах полыни, способный заглушить разрывающий его изнутри гон. Его глаза были крепко зажмурены, а горячее, рваное дыхание смешивалось с дыханием генерала. Весь мир, со всеми его интригами, указами о двоевластии и шпионами за дверями, перестал существовать, сузившись до этой раскаленной, безумной секунды, где правила игры диктовала сама природа.