«Если ты забыл, где споткнулся в первый раз, ты обречен повторять этот маршрут до самой смерти».

Исаак Беккер чувствовал, как внутри него с треском рвутся последние ментальные цепи, которые он так тщательно выковывал годами. Зверь, запертый в тяжелых кандалах и безупречных манерах архитектора систем, не просто вырвался на свободу — Кристиан де Виль сам распахнул перед ним клетку, протянул руки и приказал терзать. Этот патологоанатом, этот ледяной судья мертвой плоти, сейчас превратился в самый чистый, самый концентрированный источник первобытного хаоса, который Исааку когда-либо доводилось укрощать.

Когда Кристиан, задыхаясь под его тяжестью, процарапал ногтями кожу на его плечах, прорывая плотную ткань жилета, Исаак даже не вздрогнул от боли. Напротив, это острое, физическое ощущение чужого отчаяния и чужой ярости подействовало на него как чистейший допинг. Горячая, солоноватая кровь, выступившая из глубоких борозд на его плечах, мгновенно пропитала порванный шелк, и этот запах — запах собственной крови, смешанный с мускусом их общего безумия — окончательно снес Беккеру остатки рассудка. Черные волчьи уши на его голове резко дернулись, ловя каждый хрип, каждый надрывный всхлип, вылетающий из сорванного горла Кристиана. Янтарный взгляд Исаака, зафиксированный на бледном, покрытом испариной лице де Виля, полыхнул ровным, безжалостным пламенем. Он видел, как сквозь пелену выступивших слез Кристиан пытается удержать эту свою порочную, кривую усмешку. Эта попытка дразнить его даже в момент абсолютного, физического разрушения вызывала у Исаака дикий, восторженный оскал. Его удлинившиеся клыки обнажились, а из глубины груди вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого, казалось, задрожали хрустальные подвески на люстре кабинета.

— Вы хотите узнать, в чем я прав, доктор? — пророкотал Исаак, и его голос больше не принадлежал человеку; это был густой, рокочущий бас хищника, который загнал добычу в угол и теперь неторопливо наслаждается ее трепетом. — Я прав в том, что вы созданы для этой боли. Смотрите на меня. Смотрите, как ваш идеальный мир разлетается на куски.

Беккер перехватил инициативу, полностью подчиняя себе рваный ритм Кристиана. Он уперся ладонями в спинку кресла по обе стороны от головы де Виля, фиксируя его тело, и начал вколачивать себя в него с той пугающей, механической точностью, с какой работают тяжелые гидравлические прессы в промышленных зонах Сентенции. Больше не было места ленивому флирту или осторожным ласкам. Каждый его толчок был мощным, глубоким, сокрушительным. Исаак выходил почти полностью, намеренно заставляя Кристиана почувствовать эту мимолетную, пугающую пустоту внутри, а затем обрушивался обратно, до самого упора, так, что их лобковые кости сталкивались с глухим, влажным стуком. Он чувствовал, как плотные, раскаленные кольца мышц Кристиана внутри судорожно, в панике сжимаются вокруг его члена, пытаясь удержать, адаптироваться, выжить под этим напором. Кристиан под ним буквально задыхался. Его бледная грудная клетка ходила ходуном, ребра обтягивали кожу, а из горла то и дело вырывались надрывные, гортанные звуки, которые тут же тонули в тяжелом скрипе кожаного кресла. Кабинет превратился в раскаленный вакуум, где существовали только два тела, сшитые воедино этой грубой, животной страстью.

Исаака пьянило то, как послушно тело Кристиана отзывается на его силу. Патологоанатом, который привык повелевать чужими жизнями на секционном столе, сейчас сам был полностью распластан под ним, выгибаясь навстречу каждому удару, непроизвольно приподнимая бедра, чтобы впустить Исаака еще глубже. Каждое движение де Виля было пропитано этой бездонной, пугающей готовностью идти до самого конца, до полного самосожжения.

— Еще?.. — хрипло выдохнул Исаак, ловя губами рваное дыхание Кристиана. На его лице играла сытая, хищная усмешка, а уши на затылке плотно прижались к платиновым прядям от запредельного уровня возбуждения. — Вы просите еще, Кристиан, хотя едва можете дышать. Какая ненасытная, порочная тварь пряталась под вашим белым халатом.

Беккер наклонился ниже, практически вжимаясь своей грудью в обнаженную грудь Кристиана, чувствуя, как их сердца бьются в одном сумасшедшем, предсмертном ритме. Тонкие струйки крови, сбегающие по его плечам от чужих ногтей, мазали бледную кожу де Виля, оставляя на ней жуткие, багровые узоры. Исааку казалось, что он клеймит этого человека не только своими зубами и членом, но и собственной кровью, переписывая его структуру, выжигая на его подкорке свой собственный образ. Он снова впился в шею Кристиана, но на этот раз не для того, чтобы оставить аккуратный засос. Исаак ощутимо прикусил кожу прямо над пульсирующей сонной артерией, чувствуя губами этот бешеный, испуганный толчок крови. Кристиан под ним судорожно вскрикнул, его пальцы с новой, отчаянной силой рванули кожу на плечах Беккера, но этот крик боли тут же перерос в долгий, вибрирующий стон удовольствия. Исаак слизывал эту дрожь, продвигаясь губами к его уху, обжигая чужую раковину своим тяжелым, хриплым дыханием.

— Я перекрою вам весь кислород, доктор, если вы продолжите так улыбаться, — прошептал Исаак с явной ноткой флирта, хотя янтарный блеск его вертикальных зрачков говорил о том, что он ни капли не шутит. — Вы забудете все. Вы будете помнить только то, как тяжело мой член заполняет вас. Только этот звук. Только этот жар.

Ритм, который Исаак навязал их телам, стал по-настоящему яростным. Он больше не сдерживал волка. Тяжелые, быстрые толчки следовали один за другим, превращая их близость в сплошной, непрерывный спазм. Исаак чувствовал, как внутри Кристиана все горит и плавится, как смазка, смешанная с каплями пота, делает каждое скольжение еще более глубоким и невыносимым. Ноги Кристиана, все еще заброшенные на его плечи, мелко дрожали, мышцы бедер затекли и одеревенели от напряжения, но де Виль не делал ни единой попытки изменить позу или ослабить хватку. Он принимал все, что Исаак вколачивал в него, с каким-то религиозным, фанатичным экстазом. Внутри самого Беккера пружина возбуждения сжалась до своего абсолютного предела. Каждый удар о податливое, раскаленное тело Кристиана отзывался в его паху такой острой, огненной пульсацией, что перед глазами Исаака начали вспыхивать красные и золотые искры. Он чувствовал, что финал близок, что лавина вот-вот сорвется, но он упрямо удерживал себя на этой грани, желая продлить эту сладкую агонию подчинения. Он хотел, чтобы Кристиан запомнил каждую секунду этой перегрузки. Чтобы каждый миллиметр его тела, каждая мысль в его гениальной, холодной голове отныне принадлежали только этому моменту, этому темному кабинету и черному волку, который так бесцеремонно взломал его стерильную автономию.

Оркестр внизу продолжал играть свою бесконечную, ленивую мелодию, гости пили вино, даже не подозревая, что здесь, на шестнадцатом этаже, прямо сейчас вершится настоящий, первобытный суд, где судья и подсудимый слились в экстазе взаимного уничтожения. Исаак Беккер двигался вперед, забирая все, что Кристиан так долго и тщательно прятал от мира, и его янтарные глаза торжествующе горели в полумраке, отражая финал этой безупречной анатомической драмы. Кристиан де Виль находился на том критическом пределе, где человеческая анатомия перестает быть набором сухих терминов и превращается в сплошной, оголенный провод под запредельным напряжением. Каждый сокрушительный толчок Исаака отзывался в его распластанном теле сокрушительной звуковой волной, выбивая из груди рваные, свистящие хрипы. Тугая, раскаленная пружина внизу его живота, которую Беккер так методично и безжалостно закручивал своими тяжелыми, глубокими движениями, наконец лопнула.

Внутри Кристиана все сжалось в одном финальном, неистовом спазме. Его глаза широко распахнулись, полностью затопленные темной изумрудной зеленью, а пальцы с судорожной, ломающей силой рванули кожу на плечах Исаака, оставляя глубокие, сочащиеся кровью борозды. С его искусанных, припухших губ вырвался долгий, надрывный, почти беззвучный крик, перешедший в хриплый стон, когда его собственный член, которого Беккер даже не касался в последние минуты, рванул густой, горячей волной семени прямо на его обнаженный живот и разорванную рубашку. Тело де Виля мелко, судорожно задрожало, бедра непроизвольно дернулись вверх, насаживаясь на чужую твёрдость до самого упора, а затем он бессильно откинул голову на спинку кресла, тяжело и прерывисто хватая ртом воздух.

Исаак почувствовал эту предсмертную, экстатическую судорогу Кристиана каждой клеткой своего тела. То, как плотно, до боли горячие тиски мышц де Виля сжали его член, стало для Беккера финальным детонатором. Его янтарные глаза полыхнули диким, вертикальным блеском, а черные волчьи уши на затылке плотно прижались к платиновым волосам. Исаак издал низкий, утробный, торжествующий рык, который завибрировал в самой его груди, и сделал последние три быстрых, жестких, сокрушительных толчка, вколачивая Кристиана в измученное кожаное кресло. На последнем движении Беккер излился внутрь него — мощно, глубоко, горячими, пульсирующими толчками, выжигая свое присутствие на самой подкорке этого порочного доктора.

Несколько минут в кабинете стояла оглушительная, тяжелая тишина, нарушаемая лишь их общим, рваным дыханием и тиканьем старинных напольных часов. Исаак лежал на Кристиане всей своей массивной, горячей тяжестью, медленно приходя в себя. Черные звериные уши на его голове начали постепенно уменьшаться, растворяясь в платиновых прядях, а вертикальный зрачок снова округлился, возвращая взгляду привычную, глубокую серую гладь. Беккер тяжело вздохнул и медленно, с тягучим, влажным звуком отстранился. Его ноги опустились на ковер, и он чуть отошел назад, бросая ленивый, потемневший взгляд на результат своего труда. Кристиан лежал в кресле абсолютно разбитый, бледный, со сбившимися волосами и затуманенным взглядом. Из его слегка приоткрытого, растерзанного ануса на дорогую обивку кресла и бледную кожу бедер лениво, густыми каплями вытекало белое, горячее семя Исаака. Беккер коротко, хищно усмехнулся, глядя на эту картину абсолютной капитуляции. На его губах все еще оставался солоноватый привкус крови Кристиана.

— Восхитительное зрелище, — негромко, с хриплой и сытой непринужденностью произнес Исаак, облизывая губы.

Он спокойно развернулся, подошел к столу и поднял с пола свои брюки. Движения Беккера снова обрели ту самую вальяжную, уверенную грацию, которая отличала его в зале среди гостей. Он быстро натянул одежду, застегнул ремень и, потянувшись к железному портсигару, достал сигарету. Щелчок зажигалки разрезал полумрак, яркий огонек на секунду выхватил его идеальный профиль со шрамом, и Исаак с наслаждением сделал первую, глубокую затяжку, выпуская густой сизый дым к высокому потолку. К этому моменту волчьи уши полностью исчезли, оставив лишь безупречную прическу архитектора систем.

В этот самый момент в тяжелую дубовую дверь кабинета раздался резкий, настойчивый стук. Исаак даже не вздрогнул. Его лицо за долю секунды полностью переменилось: расслабленная, порочная нега мгновенно испарилась, уступая место холодному, расчетливому и жесткому выражению лица — тому самому рабочему амплуа, которым он встречал самых высокопоставленных ублюдков Сентенции. Беккер бросил быстрый взгляд на Кристиана, который все еще не шевелился, дезориентированный после экстаза. Одним точным, резким движением Исаак подхватил со спинки соседнего стула свой тяжелый, дорогой пиджак и точным броском швырнул его прямо на де Виля. Ткань полностью накрыла обнаженный, испачканный живот и пах патологоанатома, скрывая всю двусмысленность их недавнего положения от посторонних глаз.

— Войдите, — ледяным, ровным тоном разрешил Исаак, делая очередную затяжку.

Дверь приоткрылась, и в кабинет быстро вошел его личный помощник. Мужчина выглядел взволнованным, в руках он сжимал несколько распечатанных документов.

— Господин Беккер, прошу прощения за вторжение, но у нас экстренная ситуация, — быстро, на одном дыхании заговорил помощник. — На нижней границе сектора, во время передачи контейнеров по сделке с поставщиками из Третьего узла, возникли серьезные проблемы. Их штурмовики заблокировали терминал, требуют пересмотра процентов. Наш код доступа пытаются взломать прямо сейчас, система сигнализирует о...

Исаак недовольно, резко цыкнул, перебивая его на полуслове. Его челюсти сжались, а янтарные глаза недобро сузились.

— Блять, вот уроды, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает холодная, деловая ярость. — Ничего не могут сделать чисто. Стоит отвернуться на час, и всё летит к чертям.

Помощник вдруг осекся. Его взгляд непроизвольно скользнул мимо Исаака к креслу, где под тяжелым мужским пиджаком угадывались контуры полураздетого, тяжело дышащего Кристиана де Виля со сбившимися темными волосами. На бледной шее доктора, не скрытой воротом разорванной рубашки, отчетливо виднелись свежие, наливающиеся багровой синевой засосы. Помощник заметно замялся на месте, его уши слегка покраснели от смущения, и он поспешно отвел глаза в пол, кашлянув в кулак. Исаак заметил эту паузу. Он медленно повернул голову в сторону Кристиана, оглядывая его с ног до головы холодным, отстраненным взглядом, в котором больше не было ни капли той страсти, что бушевала здесь несколько минут назад. Теперь это был взгляд хозяина положения, у которого внезапно изменились приоритеты.

— А-а-а, — протянул Исаак, и в его голосе прозвучала фальшивая, светская вежливость, смешанная с явным нетерпением. — Дорогой Кристиан. Сам одеться сможешь и уйти?

Он стряхнул пепел с сигареты прямо в напольную пепельницу и даже не подошел ближе к креслу, оставаясь стоять у стола.

— К сожалению, у меня срочные дела, которые требуют моего немедленного присутствия внизу. Не смогу тебя проводить, — сухо и четко, словно надиктовывал деловое письмо, продолжил Беккер. — Тебя проводит один из персонала, он уже будет ждать снаружи кабинета. Поторопись, не стоит задерживаться дольше необходимого.

Исаак резко развернулся к помощнику, взмахнув рукой с зажатой сигаретой.

— Идем. Скажи, пусть заблокируют протоколы терминала удаленно, пока мы спускаемся. Если они сделают хоть один шаг к контейнерам — сжигайте всю сеть узла, мне плевать на убытки.

— Да, господин Беккер, — тут же собрался помощник, открывая перед ним дверь.

Исаак вышел из кабинета стремительным, размашистым шагом, даже не обернувшись на прощание. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком, оставляя после себя лишь плотный шлейф дорогого табачного дыма, запах подпаленной кожи и огромную, звенящую кучу вопросов в повисшей тишине комнаты.