Биография Зарево

Зарево появилась на свет холодной ночью сезона Голых Деревьев, когда над лесом бушевала страшная метель, а лагерь ПЛЗ сковывал лютый мороз. Её мать, Крыло Маргаритки, рожала тяжело и долго, и врачеватель едва успевал метаться между ней и остальными нуждающимися котами. В помёте было четверо котят: первой родилась Сверканьеце, за ней Сонушка, третьим выбрался на свет Венец и последней, с трудом, родилась Зарево. Отец, Буревестник, ждал снаружи палатки, нервно расхаживая по снегу, и когда ему наконец разрешили войти, он ткнулся носом в каждого котёнка, долго вдыхая их запах, словно пытаясь запомнить этот момент навсегда. Первые дни жизни были наполнены теплом материнского живота, молоком и тихим мурлыканьем Крыла Маргаритки, но счастье длилось недолго. Сверканьеце родилась слишком слабой и на шестой день она перестала дышать. Крыло Маргаритки вылизывала её остывающее тельце до тех пор, пока Буревестник силой не оттащил пару. Сонушка продержалась чуть дольше и через полторы луны после рождения тоже угасла. Врачеватель сказал, что иногда так бывает: котята рождаются с чем-то неправильным внутри, с какой-то ошибкой, которую не исправить никакими травами. Когда её маленькое тело унесли из детской, Крыло Маргаритки издала такой вой, что проснулся весь лагерь. После смерти двух дочерей что-то необратимо сломалось внутри Крыла Маргаритки. Она смотрела на оставшихся котят — Зарево и Венца — и видела в них скорую смерть. Она начала отстраняться. Сначала просто реже кормила, потом перестала вылизывать, потом стала уходить из палатки на долгие часы, оставляя двух крохотных котят одних. Буревестник пытался вернуть её к материнским обязанностям, умолял, даже рычал, но Крыло Маргаритки смотрела сквозь него пустыми глазами и молчала. В какой-то момент она просто перестала возвращаться в детскую совсем. Именно тогда вмешалась Клюква. Эта невысокая, плотная, рыжевато-бурая кошка с добрыми янтарными глазами кормила в тот момент двух собственных дочерей: Мятовласку и Аметисточку. Клюква без единого слова упрёка подгребла к себе двух чужих котят, уложила их рядом со своими дочерьми и начала кормить, как родных. Зарево не помнила этого момента — она была слишком мала, но позже Мятовласка рассказала ей, что Клюква в тот день тихо плакала, прижимая к животу сразу четверых малышей. Детство Зарево в приёмной семье было странным сочетанием тепла и тревоги. Клюква любила её безоговорочно, вылизывала каждое утро, рассказывала сказки о великих воителях прошлого, учила первым охотничьим стойкам прямо в палатке, используя вместо мыши скатанный в комок мох. Мятовласка стала лучшей подругой Зарево с первых осознанных дней. Аметисточка была другой — она часто сидела в стороне. Но тревога всегда была рядом, потому что Крыло Маргаритки никуда не делась из лагеря. Она жила в палатке стражей, ходила на патрули, ловила дичь — и каждый раз, когда Зарево выбегала из детской поиграть на поляне, она видела свою родную мать. Крыло Маргаритки проходила мимо, не замедляя шага, словно Зарево была камнем или кустом, а не её плотью и кровью. Маленькая Зарево не понимала, почему эта красивая кошка с перьевидным узором на шерсти не хочет с ней разговаривать. Она подбегала к ней, тёрлась о её лапы, пищала: «Ты моя первая мама, да? Да?» — а Крыло Маргаритки вздрагивала, как от удара, и уходила быстрым шагом, не оборачиваясь. Однажды Зарево бежала за ней через весь лагерь, пока Клюква твёрдо не перехватила её и не унесла обратно в детскую, шепча: «Она болеет, солнышко. Она болеет в голове. Это не твоя вина». Буревестник, напротив, старался быть хорошим отцом. Он приходил в детскую каждый вечер, приносил котятам мышей, рассказывал им о лесе, о реках и звёздах. Зарево обожала отца, но даже в его глазах она замечала какую-то печаль, которую он тщательно прятал за бодрыми рассказами. Позже она поняла, откуда эта грусть.

Дед Зарево по отцовской линии, Изморозь, не жил в ПЛЗ. Он был одиночкой — мрачным, отчуждённым бродягой, который скитался по дальним окраинам леса, ни к кому не прибиваясь и нигде не задерживаясь надолго. Никто толком не знал, откуда он пришёл. Среди племенных котов ходили лишь смутные слухи: одни говорили, что Изморозь когда-то принадлежал к какой-то далёкой, чужой группе котов, чьи обычаи и законы были непонятны и чужды лесным племенам; другие утверждали, что он всегда был один. Правды не знал никто — да Изморозь и не стремился её открывать. Он появлялся на границе территории ПЛЗ как призрак: безмолвный, с тусклыми голубыми глазами, пахнущий чужими землями и чем-то незнакомым, тревожным. Когда-то, давно, он вступил в связь с Мавкой — бабушкой Зарево, — которая в ту пору ещё была стражницей ПЛЗ, и от этой связи родился Буревестник. Но Изморозь никогда не был отцом в полном смысле слова: он не растил Буревестника, не учил его охотиться и не рассказывал ему сказок. Он появлялся и исчезал — словно тень, скользнувшая по опушке и растворившаяся в сумерках. Буревестник всю жизнь нёс на себе клеймо сына неизвестного чужака, бродяги без роду и племени, и отчаянно пытался доказать, что он — настоящий воин ПЛЗ, не похожий на отца. Зарево видела Изморозь лишь однажды, мельком, когда была ещё совсем котёнком: высохший, седой кот с тусклыми голубыми глазами появился на границе территории ПЛЗ и долго стоял там, глядя в сторону лагеря. Буревестник заметил его, и Зарево видела, как отец окаменел. Они смотрели друг на друга через поляну — отец и сын — и не сказали ни слова. Потом Изморозь развернулся и ушёл обратно в чащу. Зарево дёрнула отца за хвост и спросила: «Кто это?» Буревестник долго молчал, а потом ответил: «Никто, малышка. Просто тень». Мавка, бабушка Зарево по отцовской линии, была когда-то стражницей ПЛЗ — ослепительно красивой кошкой с гетерохромией, один глаз которой был ледяным голубым, а другой — тёплым янтарным. Её связь с Изморозью, чужаком-бродягой без роду и имени, была обнаружена и расценена как предательство. Мавка была изгнана из племени с позором. Буревестник, который к тому моменту был ещё совсем мал, остался в племени — но тень материнского позора легла на него навсегда. Когда Зарево исполнилось шесть лун и она стала воспитанницей, жизнь начала ускоряться. Её наставником стал суровый, но справедливый старший воитель по имени Камень. Венец тренировался у другого наставника, и их пути начали расходиться. Если Зарево впитывала обычаи племени и законы, старалась быть идеальной ученицей, чтобы никто никогда не усомнился в её преданности, то Венец бунтовал. Он дерзил наставнику, нарушал правила, уходил из лагеря без разрешения, дрался с другими воспитанниками. Зарево пыталась образумить брата, но Венец лишь фыркал: «Доказывать? Им? Они не стоят даже клочка моей шерсти». Беда пришла, когда Зарево было около десяти лун. Стояла поздняя осень, и Буревестник вызвался возглавить пограничный патруль у опасной местности. Он хотел доказать свою преданность, раз и навсегда заткнуть рты тем, кто шептал, что сын чужака-бродяги и изгнанницы Мавки не может быть настоящим воином ПЛЗ. Патруль попал в передрягу с дикими животными на камнях. В завязавшейся стычке Буревестник оступился — или его столкнули, этого так никто точно и не выяснил — и рухнул в бурный, ледяной поток. Его тело нашли только через два дня, далеко ниже по течению, разбитое о камни. Зарево не плакала на похоронах. Она сидела рядом с телом отца всю ночь, сжав зубы так сильно, что наутро у неё болела вся челюсть. Венец не пришёл на бдение вовсе — он ушёл в лес и выл там в одиночестве, раздирая когтями кору деревьев. Клюква сидела рядом с Зарево, прижавшись к ней тёплым боком, и ничего не говорила. Крыло Маргаритки стояла в стороне, у входа в лагерь, и смотрела на тело Буревестника издалека. Зарево один раз подняла взгляд и встретилась с ней глазами — и увидела в них такую бездну страдания, что на мгновение почти простила её. Смерть Буревестника ударила по Венцу сильнее всего. Он замкнулся, стал ещё более агрессивным и непредсказуемым. Зарево пыталась до него достучаться, приходила к нему ночами, ложилась рядом, как в детстве, но Венец отодвигался и молчал, и между ними росла стена, которую Зарево не могла пробить. Зарево получила взрослое имя в двенадцать лун. Мятовласка, получившая имя в тот же день, прижималась к ней боком и мурлыкала так громко, что это было слышно на другом конце поляны. Даже Аметистолапка, которая к тому моменту уже стала воспитанницей, подошла и коротко ткнулась носом в плечо Зарево. Венец тоже стал воителем в тот день, но радости на его морде не было. Именно тогда — ей было около шестнадцати лун — в её жизни появился Эхо. Он был воителем на три луны старше, с серебристо-серой шерстью, мягкой, как пух совы, и спокойным, глубоким голосом, который, казалось, отражался от деревьев. Лучший следопыт племени. Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, когда Зарево снова столкнулась с Крылом Маргаритки и снова получила в ответ пустой, стеклянный взгляд, она села на берегу ручья и расплакалась. Эхо подошёл и сел рядом. Ничего не сказал. Просто был. Их любовь расцветала медленно. Зарево боялась привязанности, но Эхо был терпелив, и постепенно лёд в груди Зарево начал таять. Когда Зарево было около восемнадцати лун, из лагеря бесследно исчезла Аметистолапка. Зарево организовала поисковый отряд: она, Мятовласка, Эхо и ещё двое воителей прочесали всю территорию. След вёл к границе с территорией Двуногих. Мятовласка отказалась верить: «Её похитили!» Но Зарево заметила то, чего не заметила сестра: следы шли ровно, без борьбы. Она ушла сама. Для Клюквы это стало ударом. Зарево чувствовала не столько горе, сколько жгучую ярость предательства. Когда ей было двадцать лун, произошло то, что разорвало семью окончательно. На дальнем патруле Зарево и Венец столкнулись с Мавкой. Бабушка была старой, но всё ещё пугающе красивой. Она рассказала им об Изморози — что он жив, что ждёт их где-то далеко, среди котов, которые живут по иным, истинным законам, и что хочет наконец увидеть внуков. По её словам, Изморозь нашёл своё место среди тех, кто понимает его, — среди котов, чьи обычаи и цели непохожи ни на что, виденное лесными племенами. Мавка говорила красиво, убедительно, рисовала картину другой жизни — свободной, не скованной племенными законами — и на один головокружительный миг Зарево почувствовала, как земля уходит из-под лап. Но она сказала: «Нет». Венец сказал: «Да». Вернувшись в лагерь, Зарево доложила обо всём Верховоду. Венец был объявлен изгнанником. Некоторые коты бросали на Зарево подозрительные взгляды: если брат ушёл по зову крови за бабкой-изгнанницей — может, и в сестре течёт та же нечистая кровь? Мятовласка спала с ней в одном гнезде целую луну, потому что Зарево не могла перестать дрожать. Время шло. Эхо стал для Зарево всем — домом, семьёй, смыслом. Они были неразлучны. Когда ей было двадцать шесть лун, Зарево поняла, что ждёт котят. С одной стороны — захлёстывающая радость. С другой — ледяной ужас. Она вспоминала Сверканьеце и Сонушку. Вспоминала Крыло Маргаритки, сломленную потерей. Эхо сиял. Клюква расплакалась от счастья. Впервые в жизни Зарево была безоговорочно счастлива. Однажды утром она проснулась раньше всех с необъяснимым чувством тревоги. Не стала будить Эхо. Вышла из лагеря одна подышать, и лапы сами понесли её к Крылатым скалам. Камень под передней лапой, влажный от росы, сдвинулся. Беременное тело не успело среагировать. Она упала. Рухнула на каменистый склон, проехала по нему несколько лисьих длин, раздирая шкуру о камни, и замерла у подножия — неподвижная, окровавленная. А потом почувствовала другую боль — глубокую, разрывающую внизу живота. И поняла. Её нашли. Врачеватель делал всё возможное, но было слишком поздно. Котёнок — один, единственный — не выжил. Родился мёртвым. Зарево назвала его Искрой — потому что он был искрой, которая не успела стать пламенем. Восстановление заняло много лун. Тело заживало быстрее, чем душа. Эхо поддерживал её, успокаивал, всегда был рядом. Через несколько лун кошка уже поверила, что всё может быть хорошо. Потом Эхо умер. Это случилось, когда Зарево было тридцать две луны. Эхо погиб в пограничной стычке — обычной, грязной, бессмысленной драке с патрулём враждебного племени из-за клочка территории, который не стоил мышиного хвоста. Вражеский воитель ударил его по горлу — один удар — и Эхо рухнул. Зарево лежала рядом с телом Эхо всю ночь бдения и не позволила никому к нему прикоснуться. После его смерти она провалилась в самую чёрную яму, в которой когда-либо бывала. Ходила на патрули, потому что тело помнило дорогу. Ела, потому что Мятовласка клала дичь прямо ей под нос. Спала, потому что организм отключался сам. Внутри не было ничего. Мятовласка спасла её упрямством. Подруга поднимала на лапы, вытаскивала из палатки и рассказывала ерунду. Исцеление было долгим, но оно было. В тридцать две луны до Зарево дошёл слух об Аметисточке — серая кошка с фиолетовыми глазами, толстая, ленивая, с розовым ошейником на подоконнике гнезда Двуногих. Это было ещё на старых землях, за несколько лун до великого переселения. Зарево ушла к границе одна, долго стояла у забора. Не позвала. Не перелезла. Подумала, что у каждого свой путь, и не все ведут домой. Развернулась и больше не возвращалась. В тридцать семь лун Клюква серьёзно заболела. Зарево и Мятовласка устроили дежурство. Клюква, даже больная, оставалась собой — ворчала, требовала «нормальную мышь, а не эту дохлятину», заставляла молодых стражниц рассказывать ей сплетни. Но по ночам, когда думала, что никто не видит, прижимала к себе Зарево или Мятовласку и шептала: «Все мои. Все мои». Сейчас ей спокойно. Иногда, в тихие ночи, когда лагерь спит и только дозорный бодрствует у входа, Зарево выходит на поляну, ложится на землю и смотрит на звёзды, придумывая для них имена — так, как делал Эхо.
История Зарево ещё не окончена.