Колумбарии и голубятни.
В наше время колумбарий — это помещение с нишами, в которых хранятся урны с прахом умерших. В Древнем Риме сводчатые гробницы такого типа строили для захоронения кремированных останков освобожденных рабов или горожан низкого достатка, которые были неспособны оплатить постройку собственной усыпальницы, но могли заранее купить нишу для урны.
Однако так было не всегда. Слово «колумбарий» (лат. columbarium) первоначально никакого отношения к смерти не имело, и его дословный перевод — «голубятня». Именно в многочисленных нишах колумбария жили голуби (лат. columba).
Что такое голубятня для критического исследования животных? Это требует отдельной статьи, так как её культурная роль весьма значительна.
Считается, что самыми древними голубятнями были укрепленные голубятни Верхнего Египта и куполообразные голубятни Ирана. В этих регионах помёт использовался фермерами для внесения удобрений. Голубиный помёт также использовался для дубления кожи и изготовления пороха.
В некоторых культурах, особенно в Средневековой Европе, обладание голубятней было символом статуса и власти и, следовательно, регулировалось законом. Только дворяне обладали этой особой привилегией, известной как droit de colombier.
Почему слово «колумбарий» перешло из лексики животноводства в лексику ритуальных услуг? Я не смог найти сколь-нибудь хорошего исследования на эту тему. Этимология, а главное — исторические факты, стоящие за ней, погребены в вековом прахе. Возможно, усыпальницы стали называть «голубятнями» из-за схожести ниш. А может, потому что старые подземные голубятни приспособили под хранилища урн. Если последняя гипотеза верна, то это, должно быть, произошло ещё в эпоху Римской республики, когда внутреннюю конструкцию ячеек голубятни (т. н.«брачных гнёзд») нашли удобной для захоронения останков.
Полисемии — то есть сохранения за «колумбарием» двух устойчивых значений, — не произошло, и только обращаясь к переводу с латинского мы можем найти Животное columbae, на этом кладбище языка. Колумбы уплыли из латыни на поиски лучшего места — из той самой латыни, которая и ныне загоняет в тесную клеть научных классификаций каждую букашку нашего Мира.
Животные и раньше уходили из языка, но для голубей это стало лишь сменой одной формы несвободы на другую. Слово «колумбарий» больше не обозначает ничего, связанного с голубями. Вместо полисемии произошёл семантический сдвиг. Отчасти, он обязан латинскому языку, который и сам является мёртвым. Теперь голубиные фермы-жилища обжились новыми именами: это и английское «dovecote», и немецкое «taubenschlag», и французское «colombier», и само русское слово «голубятня», конечно.
Или всё-таки отношение к смерти имеет место быть?
Голуби были исторически важным источником пищи на Ближнем Востоке и в Европе. Голубятни по праву считались «живыми кладовыми», где хранился источник мяса для неожиданных гостей, кроме того, продажа излишка птиц приносила дополнительный доход. Сегодня культура употребления голубей в пищу деградировала: голуби в этом плане представляют интерес только для лиц БОМЖ (впрочем, я говорю об этом только в контектсе наших российских городов.)
Как ещё голуби связаны со смертью? Ну, птицы могут заразить нас разными болезнями — от туберкулёза и энцефалита до токсоплазмоза и орнитоза (всего насчитывают около ста заболеваний). За это голубей недолюбливают и часто называют «летающими крысами». Чума, благодаря которой крысы стали объектом ненависти на целые тысячелетия, сегодня готова передать свою «эстафетную» палочку голубям-синантропам. Впрочем, эти хвори не так смертоносны, как, например, комментарии республиканцев в Твиттере, — а токсоплазмой можно заразиться и от кошака.
И если «колумбарий» не смог удержать свою многозначность, то «голубь» это сделал — прибавляя, мне кажется, к значению «птица мира» такое значение, как «птица смерти». Думаю, у городских голубей и правда гораздо больше общего с крысами или бездомными собаками, чем с другими пернатыми на воле. Город уравнивает их в единой обречённости неприроды, скажу сильнее — эти животные такие же рабы городов, как мы с вами.
Почему мы вообще хороним представителей своего вида?
Есть несколько ответов на этот вопрос. Например, потому что верим в загробную жизнь. Или потому что это экономически выгодно. Лично я думаю, вот что. В теле каждого мертвого человека мы видим собственную смерть, как в зеркале, и стараемся поскорее от него избавиться, спрятать от глаз подальше.
Но животные — это Другое (дело). Никто в здравом уме не станет хоронить голубку, раздавленную на асфальте машинами. Единственный шанс для неё быть похороненным — это попасть, ещё во время своей жизни, в руки заботливого орнитолога или просто любителя помогать животным. Дети также могут похоронить голубку, но на этом всё.
Для носителей спесишистской культуры, останки мёртвых животных остаются мусором — они были объектами при жизни, их расценивали с точки зрения материального блага. Теперь, когда они умерли, они стали нам абсолютно бесполезны. Более того, если люди — безразличны, то голуби — неразличаемы. Так, один и тот же голубь, дарящий неподдельные чувства заботы горожанину-обожателю-всякой-живности, будучи мёртвым, теряет для него всякий социальный статус.
Если мёртвое тело человека ставит нас в конфликтную ситуацию с экзистенциальным, то тело мёртвого животного это, скорее, неприятное недоразумение, которому можно сказать своё культурное «извините» и пройти мимо. Я считаю, что это несправедливо. Люди любят голубей как собирательное понятие, я думаю, только очень несчастный и одинокий человек может по-настоящему полюбить голубя…
Когда-то колумбарий — и я цепляюсь именно за это слово, а не за само строение, — был местом рабства для голубей. Затем пришли латинянине — мёртвые рабы, разговаривающие на мёртвом языке, чтобы выгнать птиц даже из их птичьего рабства. Птиц, которым, в отличии от латинян, было негде умирать — ведь их использовали в пищу, а остатки выбрасывали в клоаку или скармливали собакам. Это соперничество двух рабств внутри одного слова.
Восстановить колумбарий в праве именоваться «колумбарием» — то есть вернуть ему первоначальное значение «голубятни» может быть непросто. Конечно, я не предлагаю загнать колумбов обратно, в реальные колумбарии с их глубинной спесишистской структурой. Но я грежу несбыточную мечту — использовать колумбарии для захоронения самих голубей, да... возможно, что только это будет семантически справедливо.
Фáндо, 2019